Revamp

Первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь тяжелые бархатные шторы, окрасили спальню в призрачный оттенок пыльной розы. Чимин пошевелился, чувствуя, как нежная прохлада шелковых простыней ласкает кожу. Сон был глубоким, но внезапно по загривку пробежал короткий электрический импульс — то самое шестое чувство мастера, привыкшего ощущать чужое присутствие рядом с ценными холстами. Чимин медленно открыл глаза. Прямо перед его лицом, буквально в десяти сантиметрах, находились два огромных, немигающих черных зрачка. — Доброе утро, мастер, — прошептал Чонгук. Он сидел на корточках прямо на краю кровати, застыв в позе горгульи. В утреннем свете его кожа казалась прозрачным фарфором, а волосы были взъерошены так, будто он всю ночь сражался с вентилятором. Чимин, чей мозг ещё не загрузил реальность, в которой он живёт в замке с вампирами, отреагировал чисто по-человечески: он издал сдавленный писк, судорожно дернулся и, запутавшись в одеяле, как гусеница в коконе, едва не скатился с другого края кровати. — Ты… ты что здесь делаешь?! — Чимин сел, прижимая одеяло к подбородку и часто дыша, — Ты давно тут сидишь? — Около часа, — невозмутимо ответил Чонгук, склонив голову набок, — Ты так забавно сопишь во сне. А ещё ты обнимал подушку и называл её «мой бесценный подрамник». Я даже немного приревновал. Чимин запустил пальцы в свои растрепанные волосы, пытаясь осознать масштаб нарушения личного пространства. — Чонгук, — простонал он, — есть такое понятие, как «личные границы». Люди не любят, когда на них смотрят, пока они спят. Это… это жутко! Это уровень «хоррор-фильм на минималках». — Да ладно тебе, — Чонгук ловко спрыгнул с кровати и начал расхаживать по комнате, рассматривая вчерашние наброски в блокноте, — Я же не кусался. Пока что. Я просто пришёл сказать, что Джин-хён нашёл в подвале кофемашину эпохи возрождения. Или он просто её заколдовал, чтобы она выдавала латте. Но есть проблема. — Какая ещё проблема? — Чимин наконец выбрался из одеяла, чувствуя себя крайне неуютно в пижаме под внимательным взглядом древнего существа. — Кофемашина требует жертвоприношения, — Чонгук сделал трагическое лицо, — Ну, или просто кто-то должен нажать на кнопку, на которой написано «Старт» на латыни. Джин боится, что если он нажмет сам, то случайно вызовет духа бариста, который будет читать лекции о помоле зерен следующие триста лет. Чимин встал, пошатываясь от недосыпа, и направился к шкафу, но Чонгук преградил ему путь. — Подожди! Ты не можешь выйти к завтраку в этом, — он брезгливо указал на пижаму Чимина, — Джин-хён надел свой лучший шелковый халат, в котором он обычно принимает капитуляцию вражеских армий. Ты должен соответствовать уровню нашего поместья. — Чонгук, — Чимин устало потёр глаза, — Я реставратор, а не модель на показе мод для нечисти. Я хочу кофе и тишины. — Тишины не будет, — радостно сообщил Чонгук, выуживая из шкафа Чимина какую-то рубашку, — Там в коридоре доспехи начали спорить, чья очередь стоять на посту у туалета. И, кстати, Чимин-а… Вампир вдруг замер, его взгляд стал на секунду слишком внимательным, когда он посмотрел на набросок своих рук в блокноте. — Ты красиво рисуешь пальцы. Почти так же красиво, как ворчишь по утрам. Идём, кофе сам себя не выпьет, а Джин уже начал пересказывать микроволновке историю падения Римской империи. Чимин вздохнул, понимая, что его спокойное утро окончательно принесено в жертву этому хаотичному дуэту. Но, глядя на сияющего Чонгука, он поймал себя на мысли, что просыпаться в этом поместье, несмотря на весь абсурд, было куда интереснее, чем в одинокой лавке в Сеуле. Чимин, ворча что-то о «незаконном проникновении в зону сна», накинул на плечи лёгкий кардиган и последовал за Чонгуком. Коридоры поместья при дневном свете выглядели не менее внушительно, чем ночью, но теперь в них чувствовалась жизнь: пылинки танцевали в столбах света, а старые портреты, казалось, провожали их взглядами, полными сочувствия к Чимину. Когда они вошли в огромную кухню, Чимин замер. Джин, облаченный в ослепительно белый шелковый халат, расшитый золотыми нитями, действительно стоял перед массивной медно-бронзовой машиной, которая больше напоминала паровой двигатель паровоза, чем прибор для варки кофе. — Чимин, слава богам, ты проснулся, — Джин величественно взмахнул рукой в сторону агрегата, — Этот прибор ведёт себя крайне вызывающе. Я обратился к нему на трех наречиях древнегреческого, но он лишь издаёт непристойные хлюпающие звуки и плюется паром. — Может, стоит попробовать просто нажать на рычаг? — предложил Чимин, осторожно приближаясь. — Я не прикасаюсь к рычагам, которые подписаны шрифтом, напоминающим проклятие династии Мин, — отрезал Джин, — Чонгук пытался, но машина ударила его током, и теперь у него волосы стоят ещё более… экспрессивно. Чимин вздохнул, подошёл к аппарату и, обнаружив совершенно обычную скрытую кнопку на боковой панели, нажал её. Машина довольно заурчала, и через минуту кухню наполнил божественный аромат свежемолотых зерен. — Ты — истинный алхимик, — благоговейно произнёс Чонгук, уже уплетая откуда-то взявшийся тост с джемом, — Джин-хён, смотри, он усмирил зверя! Они устроились за огромным дубовым столом. Джин элегантно помешивал кофе серебряной ложечкой, параллельно читая газету, датированную 1924 годом (видимо, другие новости его не интересовали). Чонгук пытался научить одну из левитирующих сахарниц делать сальто, из-за чего сахар периодически рассыпался по столу. Чимин сидел между ними, пытаясь просто прийти в себя. — Так вот, — Джин отложил газету и серьёзно посмотрел на Чимина, — Пока ты спал и обнимался с подушкой, как сообщил нам этот… докладчик, я проверил периметр. Тэхён не успокоится. Его шпионы повсюду. Но сегодня мы начнем твою защиту. — Какую защиту? — Чимин отставил чашку, — Вы дадите мне чеснок и святую воду? — О, нет, — Чонгук весело подмигнул, — Чеснок — это миф, от него у нас просто изжога. А святая вода… ну, она невкусная. — Твоя защита — это твоё искусство, — пояснил Джин, — Тэхён держит власть над Чонгуком через ту самую связь, которую он создал в картине. Тебе нужно переписать эту связь. Сегодня ты начнёшь работать над главным портретом. Но учти: в этом доме холст — это не просто ткань. Это кожа реальности. Чонгук вдруг перестал играть с сахарницей. Его взгляд стал глубоким и тёмным. — Чимин-а, когда ты возьмешь кисть, я буду чувствовать каждый твой мазок. Это… очень личный процесс. Ты готов к тому, что я буду у тебя «под кожей»? Чимин посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. — Если это поможет нам выжить и оставить Тэхёна с его пустой галереей… то я готов. Но, Чонгук? — Да? — Если ты ещё раз проберешься ко мне в комнату в шесть утра, я нарисую тебе ослиные уши, и магия дома сделает их настоящими. Понял? Чонгук рассмеялся, а Джин довольно хмыкнул. Чимин медленно опустил чашку на стол. Аромат кофе всё ещё витал в воздухе, но атмосфера на кухне мгновенно стала тяжелой, как свинец. Веселые искры в глазах Чонгука потухли, и он внезапно проявил небывалый интерес к крошкам на своей тарелке, старательно избегая взгляда мастера. — Джин, — тихо произнёс Чимин, нарушая затянувшуюся паузу, — Я здесь. Я в этом доме, я в опасности, и я, кажется, становлюсь частью какой-то магической войны. Расскажи мне наконец: кто такой Тэхён? Как он связан с Чонгуком? И почему он так одержим идеей навредить нам… или вернуть его? Джин замер. Серебряная ложечка звякнула о край фарфора. Он медленно снял свои очки (которые, судя по всему, носил исключительно для придания образу лишней доли драматизма) и устало потер переносицу. — Тэхён… — Джин произнёс это имя так, будто оно имело физический вес, — Тэхён — это не просто вампир, Чимин. Он — архитектор эстетического безумия. Если Чонгук — это стихия, пламя и жизнь, то Тэхён — это застывшее совершенство. Он один из старейших представителей нашего рода, и его страсть к коллекционированию прекрасного давно перешла грань разумного. Чонгук сжал край стола так сильно, что на старом дубе проступили трещины. — Он не просто коллекционер, — глухо перебил Чонгук, — Он превращает живое в трофеи. Он считал, что я — его величайшая находка. Наша связь… она началась сотни лет назад, когда он решил, что моя преданность и моя сила должны принадлежать только ему. Навечно. В рамке. Под стеклом. Чтобы я никогда не изменился, никогда не ушёл и никогда не имел собственного голоса. Чимин перевёл взгляд с одного на другого. — Но зачем ему я? Если он такой могущественный, почему он не пришёл сам? Джин тяжело вздохнул и посмотрел на часы, которые в этот момент начали бить странный, ломаный ритм. — Это очень долгая история, Чимин, — отрезал Джин, и в его голосе прозвучали нотки, не терпящие возражений, — История, полная предательств, утраченных имен и искусства, замешанного на крови. Чтобы рассказать её всю, нам не хватит и недели. Тэхён не приходит сам, потому что он играет в долгую игру. Он наслаждается процессом охоты. Для него ты — тот, кто украл его «Джоконду», а потом ещё и научил её разговаривать. Видя, как Чимин бледнеет, Джин вдруг резко сменил тон на более деловой. — Но сейчас у нас нет времени на мемуары. Если я начну рассказывать всё с самого начала — с того момента, как Тэхён неудачно инвестировал в строительство египетских пирамид и обиделся на человечество — мы пропустим время идеальной утренней доставки завтрака. Чонгук тут же подхватил настрой старшего, пытаясь отогнать мрак: — Да, Чимин-а! К тому же, в середине этой истории есть очень скучный кусок про то, как Джин-хён потерял свою любимую мантию в Венеции. Он будет плакать часа два, мы не выдержим. — Моя мантия была из уникального шелка! — возмутился Джин, — В общем, Чимин, детали ты узнаешь позже. А сейчас я за едой. А вы тут не балуйтесь. Я скоро. Джин эффектно поднялся, запахивая свой золотой халат. — Ладно, — буркнул Чимин, вставая из-за стола, — Но за завтраком я жду вторую серию. И про мантию тоже. Джин, картинно вздохнув и проворчав что-то о том, что «молодое поколение совершенно не умеет ждать эпических развязок», объявил, что курьер с завтраком застрял где-то в тумане у ворот. Запахнув свой халат, он величественно удалился, оставив Чимина и Чонгука наедине в залитой светом кухне. Чимин тут же обернулся к вампиру. — Так, Джин ушёл, — Чимин сложил руки на груди, — Теперь выкладывай. Ты сказал, что Тэхён — коллекционер, и ты был его «жемчужиной». Но если ты висел у него в замке под семью замками, как ты, чёрт возьми, оказался в пыльном доме Юнги на окраине Сеула? Юнги — отличный торговец, но он не похож на грабителя гробниц древних вампиров. Чонгук, который уже успел закинуть ноги на стол и начать крутить в пальцах вилку, внезапно замер. Вилка упала на дубовую поверхность с приглушенным звоном. — О-о-о, — протянул он, стараясь выглядеть беззаботно, но кончики его ушей предательски покраснели, — Юнги-хён… Ну, скажем так, у Юнги-хёна очень специфические связи. И очень длинные руки. — Чонгук! — Чимин пододвинул свой стул ближе, не давая ему ускользнуть от ответа, — Тэхён не тот тип, который теряет вещи. — Ладно, ладно! — Чонгук вскинул руки, сдаваясь, — Понимаешь, Тэхён очень дорожил мной, но он совершил одну ошибку. Он пригласил Юнги оценить свою «коллекцию». Юнги тогда ещё не был просто торговцем антиквариатом, он был… скажем так, специалистом по перемещению редких вещей из плохих рук в хорошие. Чонгук хитро прищурился, вспоминая: «Юнги посмотрел на меня, запертого в раме, потом на Тэхёна, который хвастался своими винами, и решил, что это несправедливо. Пока Тэхён рассуждал о мазках и композиции, Юнги умудрился подменить оригинал на очень качественную копию. Он засунул меня под плащ и просто… вышел через парадную дверь. Тэхён обнаружил подделку только через тридцать лет. Почему так поздно? Потому что Юнги нарисовал на копии моё лицо, но с едва заметными усами, которые проступали только при лунном свете. Тэхён был в ярости». — То есть, ты хочешь сказать, что Юнги тебя украл? — Чимин недоверчиво приподнял бровь, — Но почему он тогда держал тебя в подсобке среди старых канделябров и дырявых ваз? — Потому что я — проблемный актив! — воскликнул Чонгук, возмущенно всплеснув руками, — Юнги не мог меня продать. Каждый раз, когда кто-то подходил к картине, я старался выглядеть максимально уродливо. Одному покупателю я даже «подмигнул», и бедняга так бежал, что забыл у Юнги свои туфли. В итоге Юнги просто сдался. Он сказал: «Чонгук, ты — самый бесполезный антиквариат в истории. Виси здесь, пока не придёт кто-то достаточно сумасшедший, чтобы тебя забрать». — И этим сумасшедшим оказался я, — подытожил Чимин, чувствуя, как губы невольно расплываются в улыбке. — Именно! — Чонгук вдруг подался вперёд, его взгляд смягчился, — Юнги ждал именно тебя. Он знал, что только твоя рука сможет вернуть мне жизнь. Так что, технически, Юнги не просто украл меня — он спас меня от вечного созерцания самовлюбленного лица Тэхёна, чтобы я мог оказаться на твоей кухне и есть твою пиццу. Чимин покачал головой, всё ещё пораженный наглостью Юнги. — Я обязательно спрошу его об этом, когда мы вернёмся. Если мы вернёмся. — Вернёмся, — уверенно пообещал Чонгук, снова хватая вилку, — А пока… если Джин-хён не принесёт еду в ближайшие пять минут, я начну грызть ножку стола. Только Чонгук собрался продемонстрировать свои зубы на несчастной дубовой столешнице, как двери кухни распахнулись. Влетел Джин — причём буквально, его полы халата развевались так, будто он только что участвовал в гонках на колесницах. В руках он сжимал несколько крафтовых пакетов, от которых исходил умопомрачительный аромат пряного мяса и розмарина. — Я здесь, и я принёс провизию! — провозгласил Джин, водружая пакеты на стол, — Курьер, бедняга, так перепугался лесного тумана, что пытался откупиться от меня наггетсами. Но я настоял на полноценном сете из «Стейк-хауса». Чонгук моментально забыл о своих меланхоличных воспоминаниях и вцепился в пакет с картошкой. — Чимин-а, ешь быстрее, — пробормотал вампир, запихивая в рот сразу три ломтика, — Пока Джин-хён не начал проверять калорийность каждого кусочка с помощью нумерологии. Чимин, посмеиваясь, принялся за свой стейк. Однако вопрос, который он задал раньше, всё ещё не давал ему покоя. — Чонгук, — Чимин прожевал кусочек мяса и посмотрел на вампира, который сейчас больше напоминал хомяка, чем грозное дитя ночи, — Если Юнги украл тебя у Тэхёна… то получается, Тэхён все эти годы знал, что ты где-то в Сеуле? Почему он не забрал тебя раньше? Чонгук замер, облизал пальцы и заговорщически наклонился к Чимину. — Видишь ли, Чимин… Тэхён — эстет до мозга костей. Он не мог просто прийти и забрать картину. Для него это было бы… неоригинально. Он ждал момента, когда я «созрею». Или когда появится кто-то, кто сможет по-настоящему пробудить мою силу. — Иными словами, — вмешался Джин, изящно разделывая свой кусок мяса ножом и вилкой, — Тэхён — ленивый позер. Он надеялся, что Юнги сделает за него всю грязную работу по поиску Мастера. И вот — появился ты. — И как только я ожил, — Чонгук театрально вздохнул, — его «коллекция» лишилась главного экспоната. Представь его ярость! Это как если бы ты купил дорогую вазу, а она среди ночи отрастила ноги, съела твой ужин и ушла к симпатичному художнику. — Я не «симпатичный художник», я реставратор! — возмутился Чимин, хотя в глубине души польщенно улыбнулся. — Кстати о художниках, — Джин достал из последнего пакета маленькую коробочку, — Курьер передал это специально для «мастера». Сказал, что какой-то бледный парень с кошачьим взглядом просил передать это лично в руки. Чимин взял коробочку. Внутри лежал старый, потертый ластик и записка, написанная почерком, который Чимин узнал бы из тысячи. «Чимин, если Чонгук будет слишком много болтать — просто сотри ему рот. Это работает. И да, верните мне мои туфли, которые этот клыкастый идиот оставил в подсобке. P.S. Тэхён не любит, когда у него забирают игрушки. Будь осторожен. Твой Юнги». — О-о-о, Юнги-хён в своем репертуаре, — Чонгук прыснул, увидев ластик, — Интересно, он всё ещё злится из-за того, что я случайно опрокинул стеллаж с его коллекцией пыльных пуговиц в 1998-м? Чимин сжал ластик в руке. Шутки шутками, но привет от Юнги напомнил ему, что реальный мир всё ещё там, за границей леса. — Ладно, — Чимин решительно встал из-за стола, — Обед окончен. Чонгук, марш в студию. Если ты хочешь быть свободным, нам нужно начать прямо сейчас. И никаких шуток про усы на портрете! — Слушаюсь, мой генерал! — Чонгук вскочил и шутливо отсалютовал куском картошки, — Джин-хён, убери тут всё, а мы пошли творить историю! Джин только возвёл глаза к небу, глядя, как эти двое — ворчливый мастер и невыносимый вампир — скрываются в коридоре. Студия встретила их торжественной тишиной. Свет теперь падал сверху идеально ровным столбом, высвечивая каждую ворсинку на чистом холсте. Чимин подошел к мольберту, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и восторга. Это был момент истины. Чонгук, который ещё минуту назад изображал из себя гиперактивного кролика, внезапно затих. Он медленно подошёл к возвышению — небольшому подиуму, обтянутому тёмным бархатом. — И как мне… встать? — спросил он, и в его голосе проскользнула непривычная робость, — Как в тот раз? Грозно смотреть в вечность и делать вид, что я не хочу чихнуть? Чимин внимательно посмотрел на него. В дневном свете Чонгук выглядел слишком… живым. Слишком настоящим. — Нет. Тот портрет был тюрьмой. Тэхён хотел видеть тебя застывшим. Сейчас я хочу увидеть тебя настоящего. Сядь. Просто сядь, как тебе удобно. Чонгук опустился на край подиума, опираясь руками на колени. Его плечи расслабились, взгляд затуманился воспоминаниями. Чимин начал набрасывать первые линии углем. Спустя десять минут идиллия дала трещину. — Чимин-а, — прошептал Чонгук, не двигая головой. — М-м-м? — отозвался Чимин, сосредоточенно выверяя пропорции скул. — А можно мне… почесать нос? У меня такое ощущение, что на него приземлился призрак мухи. — Нет. Терпи. — А если я превращусь в летучую мышь, почешусь и быстро вернусь обратно? Ты даже не заметишь! — Чонгук! — Чимин строго выглянул из-за мольберта, — Ты хочешь, чтобы на портрете у тебя был нос на боку? Сиди смирно. Чонгук издал страдальческий вздох, который эхом разнесся по всей студии. — Быть шедевром — это изнурительный труд. Теперь я понимаю, почему Мона Лиза так странно улыбается. У неё просто свело челюсть от ожидания, пока Леонардо доест свой салат. Чимин проигнорировал шутку. Он подошёл ближе, чтобы поправить воротник рубашки Чонгука. Когда его пальцы случайно коснулись прохладной кожи шеи вампира, по студии словно прошел электрический разряд. Воздух вокруг них завибрировал. Чонгук резко перехватил руку Чимина. Его глаза на мгновение вспыхнули алым. — Ты чувствуешь это? — тихо спросил он. — Что? — Чимин замер, глядя в его зрачки. — Дом. Он резонирует с твоим углем. С каждым твоим штрихом старые заклятия Тэхёна, которые держат меня, начинают трещать. Это… больно, Чимин-а. Но это хорошая боль. Словно затекшая конечность начинает снова чувствовать кровь. Чимин осторожно высвободил руку и вернулся к мольберту. — Значит, мы всё делаем правильно. Терпи, Чонгук. Я вытащу тебя из этой тени. В этот момент в дальнем углу студии, где стояла старинная напольная ваза, послышался шорох. Чимин вздрогнул, вспомнив про шпионов Тэхёна, но из-за вазы показался… Джин. На этот раз он сменил халат на строгий костюм-тройку и держал в руках поднос с крошечными пирожными. — Я просто проходил мимо, — невозмутимо сообщил Джин, ставя поднос на столик, — И решил убедиться, что Чонгук не превратил искусство в балаган. — Хён! — возмутился Чонгук, — Я сижу как скала! Я — само воплощение выдержки! — Ты только что пытался договориться с воображаемой мухой, — парировал Джин, — Чимин, продолжай. Я буду здесь… в углу… просто проверю, не завелась ли в этой вазе экзистенциальная тоска. Чимин только покачал головой. С одной стороны — древний вампир, страдающий от гиперактивности, с другой — его хранитель-эстет с маниакальным желанием всё контролировать. И посреди всего этого он — обычный парень с углем в руках, пытающийся совершить невозможное. — Ладно, — вздохнул Чимин, снова прикладывая уголь к холсту, — Чонгук, верни лицо «загадочного принца». Джин, пожалуйста, перестань так громко поправлять запонки. Мы начинаем второй акт. Чимин только приложил уголь к холсту, пытаясь поймать ту самую неуловимую тень на скуле Чонгука, как вдруг тишина студии была разбита. Джин, до этого мирно изучавший внутренности вазы, замер, и его лицо мгновенно превратилось в маску сурового Хранителя. — Слышите? — выдохнул Чонгук. Его голос изменился, потеряв всякую жизнерадостность, и стал похож на рокот далекого грома. За огромным потолочным окном послышался сухой, царапающий шорох. Словно тысячи сухих листьев одновременно ударились о стекло. Но это были не листья. Чимин вскинул голову и похолодел. Дневной свет внезапно померк, перекрытый огромной, черной тенью. Окно застелил живой ковер из иссиня-черных перьев. Это были вороны. Их было так много, что они полностью закрыли небо. Один ворон, крупнее остальных, с глазами, горящими, как угли, ударился клювом в стекло. Раздался оглушительный треск. Чимин вскрикнул, роняя уголь, и отшатнулся к мольберту. Вместо того чтобы рассыпаться осколками, стекло словно растворилось, превращаясь в густой дым. Черный вихрь перьев ворвался в студию, кружась вокруг мраморного стола и сбивая со стеллажей баночки с бесценными пигментами. Чимин зажмурился. Когда он открыл глаза, вихрь исчез. На бархатном подиуме, там, где только что сидел Чонгук, стоял мужчина. Он был воплощением порочной элегантности. Идеально скроенный бархатный пиджак цвета ночного неба, белоснежная рубашка с жабо, застегнутая наглухо, и брюки, подчеркивающие фигуру модели. Но всё внимание забирало лицо. Скульптурные скулы, тонкие губы, застывшие в полуулыбке-полуоскале, и глаза. Разноцветные. Один — глубокого янтарного цвета, другой — холодного, пронзительного льда. Джин сделал шаг вперёд, заслоняя собой Чимина. — Тэхён, — процедил Хранитель, и вокруг него начало формироваться защитное поле, которое Чимин видел в мастерской. Тэхён не удостоил Джина даже взглядом. Его ледяной взор был прикован к Чонгуку, который стоял у стены, тяжело дыша, и его когти уже вспороли обивку старинного кресла. — Как некультурно, Чонгук-и, — голос Тэхёна был бархатным, вкрадчивым, но от него по коже Чимина побежали мурашки. — Я послал тебе столько приглашений, а ты даже не ответил ни на одно. Тэхён медленно спрыгнул с подиума. Его движения были грациозны, как у хищной кошки, и абсолютно беззвучны. Он обернулся и посмотрел на Чимина. — А вот и наш маленький лекарь, — Тэхён улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего, — Тот самый, который считает, что может исправлять мои шедевры. Скажи мне, мастер… ты действительно думаешь, что твоя кисть сильнее моей воли? Тэхён не спеша подошёл к мольберту, игнорируя рычание Чонгука, который готов был броситься на него в любую секунду. Он замер перед неоконченным наброском Чимина, склонив голову набок. Его длинные изящные пальцы, украшенные кольцами с темными камнями, замерли в миллиметре от угольного рисунка. — Какой дилетантский подход, — прошептал Тэхён, и в его голосе послышался звон битого хрусталя, — Ты пытаешься нарисовать его живым, мастер. Но жизнь — это хаос. Жизнь — это морщины, шрамы и неизбежное увядание. А я подарил ему вечность. Я превратил его в идеал, который никогда не умрет. Чонгук рванулся вперёд, но Тэхён просто щелкнул пальцами. Воздух в студии мгновенно стал плотным, как застывшая смола, сковывая движения вампира. Чонгук замер на месте, яростно сверкая глазами, не в силах пошевелить даже пальцем. — Не мешай взрослым разговаривать, Чонгук-и, — бросил Тэхён через плечо, а затем снова посмотрел на Чимина, — Значит, ты — тот самый Пак Чимин. Я ожидал увидеть кого-то более… монументального. А передо мной просто испуганный мальчик в кардигане, от которого пахнет дешёвым растворителем и вчерашней пиццей. Джин, до этого хранивший напряженное молчание, резко шагнул в круг света. — Тэхён, уходи. Ты нарушил границы поместья, которое тебе не принадлежит. Древний закон крови защищает этот дом. Тэхён рассмеялся. Это был тихий, мелодичный смех, от которого по стенам поползли трещины. — Законы крови пишут те, у кого она ещё течет в жилах, Джин. А я давно перерос эти формальности. Я пришёл не воевать. Я пришел предложить сделку. Он внезапно оказался вплотную к Чимину. Чимин почувствовал запах горького миндаля и чего-то древнего, могильного. Тэхён протянул руку и аккуратно поправил прядь волос на лбу Чимина. Его пальцы были холоднее льда. — Ты талантлив, Чимин. Я чувствую магию в твоих руках, — вкрадчиво произнёс Тэхён, — Зачем тебе этот облезлый, строптивый вампир? Чонгук — это всего лишь черновик. Пойдём со мной. В моей галерее есть залы, о которых не знают даже боги. Я дам тебе краски, созданные из пыли звёзд, и кисти из волос сирен. Ты будешь рисовать богов, а не этих… — он пренебрежительно махнул рукой в сторону застывшего Чонгука. — Он не «черновик», — голос Чимина дрожал, но он не отвёл взгляда от разноцветных глаз Тэхёна, — Он человек. Был им когда-то. А вы превратили его в вещь. И я не пойду с вами. Ваше «совершенство» — это просто красивая смерть. Лицо Тэхёна на мгновение исказилось. Маска элегантности спала, обнажая бездонную, хищную тьму. — Красивая смерть? — переспросил он, и его голос стал ниже на октаву, — Что ж… раз ты так ценишь жизнь, давай посмотрим, как ты справишься с её хрупкостью. Тэхён резко обернулся к холсту и провёл по нему рукой. Там, где был угольный набросок, проступили черные, гниющие пятна. — У тебя есть три дня, мастер. Либо ты закончишь портрет и докажешь, что твоя «жизнь» чего-то стоит, либо Чонгук вернется в мою рамку… но на этот раз — по частям. С этими словами Тэхён снова рассыпался на тысячи воронов. Вихрь перьев ударил в окна, и спустя секунду в студии стало тихо. Солнечный свет вернулся, Чонгук с грохотом упал на пол, обретя способность двигаться, а Джин бросился к Чимину. — Ты в порядке? — Джин схватил Чимина за плечи. Чимин не ответил. Он смотрел на свой испорченный холст. Черные пятна медленно расползались по бумаге, уничтожая рисунок. — Чимин-а… — Чонгук подошёл к нему, его руки всё ещё дрожали, — Тебе нужно уходить. Он не шутит. Он уничтожит тебя. Чимин медленно поднял взгляд на Чонгука, и в его глазах вместо страха загорелось то самое упрямство, которое когда-то заставило его взяться за реставрацию проклятой картины. — Никуда я не уйду. Принесите мне новый холст. И, Джин… завари ещё кофе. У нас очень мало времени. Студия погрузилась в лихорадочную деятельность. Чимин не просто злился — он был в том состоянии «творческого транса», когда даже древние вампиры предпочитают стоять у стенки и не отсвечивать. Джин, мгновенно отбросив образ светского льва, притащил новый холст — такой огромный, что его пришлось устанавливать вдвоём. Чимин сдирал обертки с новых красок с такой яростью, будто это были скальпы врагов. — Так, — Чимин указал кистью на подиум, — Чонгук, сядь. И если ты хоть раз пискнешь про мух, усы или голод, я клянусь, я впишу в твой портрет розовый бантик, который ты не сможешь снять до следующего столетия. Чонгук послушно запрыгнул на возвышение, сложив руки на коленях. Его глаза всё ещё полыхали алым после визита Тэхёна, но он старался дышать ровно. — Понял, принял, — прошептал он, — Бантики — это лишнее. Я сегодня само воплощение каменной статуи. Прошёл час. Чимин работал молча, нанося широкие, смелые мазки. Джин тем временем решил заняться «тыловым обеспечением». Он ходил по студии с кадилом, из которого шёл густой дым с запахом сандала. — Джин, что ты делаешь? — не оборачиваясь, спросил Чимин. — Очищаю пространство от энергетического налета Тэхёна, — важно ответил Джин, — Он оставил здесь слишком много пафоса и запаха дорогого парфюма. Это вредно для неокрепшей человеческой психики. — И для моего носа! — вставил Чонгук, дернув ноздрями, — Джин-хён, ты сейчас нас всех тут закоптишь, я буду выглядеть на портрете как копченый окорок. — Замолчи, экспонат, — ласково отозвался Джин, — Твоё дело — сидеть и вдохновлять. Чимин, тебе не кажется, что левое ухо Чонгука получается слишком…большим? Чимин остановился, прищурился, глядя то на Чонгука, то на холст. — Оно такое и есть. Шутки шутками, но Чимин чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Черные пятна на старом холсте в углу продолжали расти, пожирая пространство, словно черная дыра. В какой-то момент Чимин подошёл к Чонгуку вплотную, чтобы прописать детали глаз. В тишине студии было слышно только их дыхание. — Чонгук, — тихо сказал Чимин, занося кисть с тончайшим волосом, — Не смотри на меня как на спасителя. Смотри как на того, кто знает твою самую постыдную тайну. Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Моя самая постыдная тайна в том, Чимин-а, что я действительно испугался, когда он коснулся твоих волос. Тэхён не просто забирает вещи. Он их портит. Если ты пострадаешь из-за меня… — Не пострадаю, — отрезал Чимин, нанося решительный блик в центре зрачка на холсте, — Я реставратор. Моя работа — исправлять то, что испортили другие. Даже если этот «другой» носит бархатные пиджаки и командует воронами. Внезапно в животе у Чонгука раздался такой громкий урчащий звук, что он перекрыл даже шорох кисти. Джин замер с кадилом. Чимин опустил руку. — Это… — Чонгук виновато улыбнулся, — это мой внутренний мятеж требует подкрепления. Джин-хён, скажи мне, что у нас осталось ещё хоть немного стейка. Или я сейчас действительно начну грызть подиум. — Ты невыносим, — вздохнул Чимин, бросая кисть в стакан с растворителем, — Пятнадцать минут перерыв. Джин, доставай заначки. И, ради всего святого, выключи это кадило, у меня уже галлюцинации начинаются. — Это не галлюцинации, это творческое видение! — крикнул Джин уже из коридора. Чимин остался один перед огромным холстом. С него на него смотрел Чонгук — настоящий, живой, с затаенной болью и искрой надежды. До конца срока оставалось чуть меньше трех дней, и Чимин знал: эта картина станет либо его величайшим триумфом, либо его надгробием. Чимин вытер руки о фартук, подошёл к Чонгуку и сел на край подиума, прямо у его ног. — Всё, Чонгук. Игры кончились, — Чимин посмотрел ему прямо в глаза, — Тэхён был здесь. Он угрожал нам. Я не могу сражаться с тенью, о которой ничего не знаю. Рассказывай. Всё. С самого начала. Как ты, вольный дух, оказался в его власти? И почему он так зациклен на этой «галерее»? Чонгук ссутулился, и на мгновение он показался Чимину совсем юным, почти подростком, несмотря на сотни прожитых лет. — Это было в конце восемнадцатого века, — начал Чонгук, его голос звучал глухо, словно он читал надпись на старой надгробной плите. — Я тогда был… другим. Глупым, полным жизни и совершенно не знающим меры. Тэхён нашел меня в Париже. Он был идеален: безупречные манеры, бесконечные знания об искусстве и этот взгляд, который заставлял тебя чувствовать себя самым важным существом в мире. Он не обратил меня силой. О нет, Тэхён слишком изыскан для этого. Он соблазнил меня красотой. Он говорил, что мир слишком грязен и мимолетен для такой искры, как я. Он предложил мне «сохранить» мою юность и мою силу навсегда. Я согласился. Я думал, это будет вечное приключение. Но я не понимал, что для Тэхёна «сохранить» — значит «запереть». Он заказал тот самый портрет у лучшего мастера того времени — колдуна, который рисовал кровью и намерениями. Когда последний мазок коснулся холста, я почувствовал, как моя душа буквально всасывается в ткань, — Чонгук сжал кулаки. — Тэхён стоял рядом и улыбался. Он сказал: «Теперь ты идеален, Чонгук-и. Ты никогда не изменишься, не предашь и не состаришься. Ты — моё лучшее приобретение». Чимин слушал, боясь вздохнуть. — И ты всё это время… осознавал себя? — Да. Это самое страшное. Я видел мир из рамы. Я видел, как Тэхён переезжал из замка в замок, как он менял коллекции, как он выбрасывал «надоевшие» шедевры. Я был его фаворитом. Он разговаривал со мной по ночам, пил вино, глядя мне в глаза, и… читал стихи. Это было пыткой. Быть живым внутри неподвижного изображения — это как кричать под водой. Ты видишь всё, но не можешь даже моргнуть. А потом появился Юнги, — продолжил Чонгук, и в его голосе проскользнула теплота. — Он был первым за двести лет, кто не просто восхитился техникой письма, а посмотрел мне в глаза и спросил: «Парень, тебе там не тесно?». Тэхён тогда был в депрессии из-за того, что искусство модерна «слишком уродливо», и потерял бдительность. Юнги выкрал меня, потому что понял — я не картина. Я пленник. Чимин коснулся руки Чонгука. Она была ледяной. — Теперь понятно, почему он так ярится. Ты для него не личность, Чонгук. Ты — его самый дорогой актив, который посмел сбежать с баланса. Чонгук вдруг встряхнул головой и криво усмехнулся: — Знаешь, что самое обидное? В той истории в Париже я так и не доел свой круассан. Тэхён заставил меня позировать сразу после того, как его принесли. Я триста лет смотрел на мир, мечтая не о свободе, а о чертовом круассане с шоколадом. — Чонгук! — Чимин легонько ударил его по плечу, хотя на глазах наворачивались слёзы, — Ты невозможен. — Я серьезно! — воскликнул вампир, — Так что, мастер, когда закончишь портрет и я стану окончательно свободным, с тебя — поход в лучшую кондитерскую. Иначе я зря терпел все эти страдания. Чимин встал и решительно взял кисть. Теперь он знал всё. Тэхён не просто коллекционер, он — тюремщик красоты. И Чимин собирался превратить этот холст не в новую клетку, а в открытую дверь. — Будет тебе круассан, — пообещал Чимин, — А теперь замолчи и верни на лицо тот самый взгляд «мятежного принца». Нам нужно победить ворона. Дверь студии снова распахнулась, и на пороге появился Джин. На этот раз он сменил свой пафосный халат на строгий фартук поверх костюма, а в руках держал поднос, от которого исходил такой аромат, что даже у Чонгука на секунду расширились зрачки. — Хватит кормить друг друга драмами, — провозгласил Джин, водружая поднос на свободный край стола, подальше от красок. — Если Чимин продолжит слушать твои мемуары на голодный желудок, он начнет рисовать не «свободный дух», а «голодный обморок». На подносе красовались тарелки с дымящимся рагу, свежий хлеб и — к великому изумлению Чонгука — тарелка с горой круассанов. — Круассаны? — Чонгук подскочил на месте, едва не сбив мольберт, — Хён, ты что, подслушивал? — Я живу в этом доме пятьсот лет, — невозмутимо ответил Джин, разливая чай, — Здесь стены не просто имеют уши, они ведут протоколы допросов. Ешьте давайте. Чимин, тебе нужны силы. Работа над душой — это энергозатратно. Чимин с благодарностью принялся за еду, чувствуя, как тепло разливается по телу. Напряжение после рассказа Чонгука начало понемногу отступать, сменяясь уютным домашним хаосом. Чонгук схватил круассан так, будто это был священный артефакт. — Боже, Чимин-а, смотри! Он настоящий! Он хрустит! Тэхён бы лопнул от злости, если бы увидел, что я ем это прямо в «святая святых» его эстетики. — Пожалуйста, не кроши на пол. Я только что выставил отсюда призраков-пылесосов, они очень ранимые. И убери локоть от палитры, ты сейчас впишешь в свою историю ярко-кадмиевое пятно. Пока они ели, Джин внимательно рассматривал новый холст. Его взгляд стал профессионально-холодным. — Ты делаешь успехи, Чимин. Ты поймал его взгляд. Тэхён рисовал его как предмет, который принадлежит ему. Ты рисуешь его как того, кто принадлежит самому себе. Это опасно. Тэхён почувствует, как его власть ускользает, и может ударить раньше срока. Чимин отложил вилку и посмотрел на Чонгука, который в этот момент пытался запихнуть в рот целый круассан, выглядя при этом максимально несерьезно. — Пусть бьёт, — решительно сказал Чимин, — У меня есть два дня, лучший в мире (хоть и ворчливый) куратор и вампир, который ради выпечки готов на всё. Мы справимся. — Ради такой выпечки я готов даже Тэхёну усы подрисовать, — прошамкал Чонгук, довольно жмурясь. Джин только покачал головй, но Чимин заметил, как смягчился взгляд Хранителя. В этом огромном, мрачном поместье, окруженном воронами и тенями прошлого, маленькая компания за обеденным столом казалась самым надежным оплотом света. — Ладно, — Джин собрал пустую посуду, — Десять минут на переваривание — и за работу. Я пойду проверю, не пытаются ли вороны проклевать дыру в нашей защите на чердаке. А ты, Чонгук, постарайся не превратиться в сахарную пудру после этого завтрака. Когда Джин ушёл, звеня подносом и ворча про «неблагодарных вековых иждивенцев», Чимин вернулся к холсту. Но работать в тишине не получилось. Чонгук, вдохновленный круассанами и тем, что его тайны наконец вырвались наружу, вошёл в режим «радио Чонгук». — Слушай, Чимин-а, а ты знал, что Тэхён когда-то пытался заняться скульптурой? — Чонгук снова уселся на подиум, но на этот раз в более расслабленной позе, — Он хотел вылепить меня из чистого льда. Сказал, что это «символ моей холодной души». — И что случилось? — спросил Чимин, аккуратно смешивая охру с титановыми белилами. — Ну… я случайно чихнул. Огненным дыханием. Знаешь, у нас, древних, в моменты стресса бывает такая побочка. В итоге вместо шедевра получилась очень дорогая лужа, в которой Джин-хён потом три дня стирал свои носовые платки. Тэхён не разговаривал со мной сорок лет. Это были лучшие сорок лет в моей жизни! Чимин не выдержал и прыснул, едва не испортив линию подбородка на холсте. — Чонгук, ты невыносим. Как ты вообще выжил у него так долго с таким характером? — Я просто очень красивый, — Чонгук подмигнул и тут же скорчил рожу, — Ладно, шучу. На самом деле, он просто любил процесс обладания. Ему нравилось, что я его ненавижу, но не могу уйти. Это подпитывало его эго. Но сейчас… — он замолчал, глядя на то, как Чимин бережно прорисовывает блик на его нарисованном зрачке. — Сейчас всё по-другому. Ты не смотришь на меня как на вещь. Ночь опустилась на поместье внезапно, словно кто-то набросил черную вуаль на окна студии. Чимин работал до тех пор, пока кисть не начала буквально выпадать из пальцев. Когда силы Чимина окончательно иссякли, он замер перед мольбертом с кистью в руке, его веки отяжелели, а спина ныла так, будто он пытался в одиночку передвинуть само поместье. Он даже не заметил, как Чонгук бесшумно оказался за его спиной. — Так, мастер, на сегодня сеанс экзорцизма над холстом окончен, — раздался тихий голос над самым ухом. Чимин попытался что-то возразить, мол, «нужно ещё доработать левый блик», но его слова превратились в невнятное бормотание. В следующую секунду мир под ногами исчез. Чонгук легко, словно Чимин весил не больше пачки бумаги, подхватил его на руки. — Эй! Поставь… я сам… — Чимин слабо барахтался, но его голова предательски опустилась на плечо вампира. — Сиди смирно, а то превращусь в летучую мышь, и полетишь в когтях, — фыркнул Чонгук. Чон нёс его по темным коридорам, и Чимин сквозь полусон чувствовал, какой холодный и в то же время надежный этот «экспонат». От Чонгука пахло ночным лесом и немного — масляными красками Чимина. Когда они проходили мимо доспехов в холле, те подозрительно заскрипели. Чонгук, не сбавляя шага, шикнул на них: «Тихо вы, консервные банки! Мастер спит, если разбудите — сдам на металлолом!» Доспехи обиженно лязгнули и затихли. Войдя в комнату, Чонгук максимально бережно опустил Чимина на кровать. Он двигался с грацией хищника, старающегося не спугнуть добычу, хотя «добыча» уже тихо посапывала. Чимин едва приоткрыл глаза, когда почувствовал, как Чонгук аккуратно стягивает с него испачканные краской ботинки. — Ты… ты чего? — пробормотал Чимин. — Ничего. Спи, художник, — прошептал Чонгук, натягивая на него одеяло до самого подбородка, — А то завтра нарисуешь мне три глаза вместо двух от недосыпа. Вампир на секунду задержался, поправляя край подушки. В тусклом свете луны его лицо выглядело непривычно мягким. — Знаешь, — тихо сказал он, думая, что Чимин уже спит, — Тэхён никогда не носил меня на руках. Он только заставлял меня стоять на пьедестале. Чимин, уже проваливаясь в сон, внезапно схватил Чонгука за край футболки. — Чонгук… — Да? — вампир замер, затаив дыхание. — Если ты… завтра снова… заберешься ко мне в шесть утра… я тебя… покусаю… — пробормотал Чимин и окончательно отключился. Чонгук тихо хмыкнул, осторожно высвободил край одежды и попятился к двери. — Посмотрим, мастер. Посмотрим. У меня на завтра в планах была лекция о вреде раннего подъема, но, кажется, я выберу жизнь. Он закрыл дверь с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего хрусталя, оставив Чимина в мраке комнаты.

***

Чимин стоял в бесконечной галерее. Стены были увешаны картинами, но на всех был один и тот же человек — Чонгук. В латах, в шелках, в лохмотьях. И вдруг из одной рамы вышел Тэхён. Он протянул Чимину золотую кисть и прошептал: «Дорисуй ему слезу. Без боли красота мертва». Чимин резко сел на кровати. В комнате уже гуляли первые лучи солнца. Но что-то было не так. На краю его кровати лежала черная роза. Настоящая, бархатистая, пахнущая тем самым горьким миндалем. — ДЖИН! ЧОНГУК! — голос Чимина эхом разнесся по коридорам. Через секунду дверь слетела с петель (Чонгук явно забыл, что можно просто нажать на ручку). — Что?! Где?! Кого кусать?! — Чонгук ворвался в комнату в одних пижамных штанах, с кинжалом в руке. Следом вбежал Джин, на ходу завязывая свой неизменный халат. Чимин молча указал на розу. — О, нет, — Джин побледнел, — Это «визитка» Тэхёна. Он был здесь ночью. Он прошёл через мою защиту. Чонгук подошёл к розе, взял её двумя пальцами и… брезгливо сморщился. — Хён, ты только посмотри на этот пафос. Чёрная роза? Серьёзно? Тэхён застрял в эпохе романтизма и никак не может вылезти. Мог бы хоть коробку конфет оставить, если уж решил заняться сталкингом. — Чонгук, это не смешно! — воскликнул Чимин, — Он был в моей комнате, пока я спал! — Он не тронет тебя, пока не истечёт срок, — Джин взял розу из рук Чонгука и она мгновенно рассыпалась в прах, — Он считает это игрой. Он хочет, чтобы ты боялся. Чтобы твоя рука дрогнула. Чимин посмотрел на свои ладони. — Моя рука не дрогнет. Но если он ещё раз придёт, я заставлю его позировать для натюрморта с тухлой рыбой. Чонгук расхохотался и хлопнул Чимина по плечу. — Вот это настрой! Идём, мастер. У нас осталось два дня, а твоя «рыба» требует ещё одного слоя краски на скулах! — Стой, стой! — Чимин выставил ладони вперёд, преграждая путь чрезмерно энергичному вампиру, — Дай мне хотя бы пятнадцать минут. Я не могу спасать твою душу и сражаться с эстетическим терроризмом Тэхёна, когда у меня во рту вкус вчерашнего рагу, а на голове — гнездо из запутавшихся мыслей и краски. Чонгук замер на полушаге, картинно надув губы. — Мастер, искусство требует жертв! А твоя гигиена отнимает у нас драгоценное время, за которое Тэхён успеет ещё трижды сменить гардероб и придумать новый пакостный план. — Жертвой в данном случае стану я, если не увижу зубную щетку, — отрезал Чимин, направляясь к ванной, — Иди… поугнетай доспехи в коридоре или проверь, не закончились ли круассаны. Закрывшись в ванной, Чимин прислонился спиной к прохладной двери и глубоко выдохнул. В зеркале на него смотрело нечто среднее между безумным профессором и жертвой художественного кружка: пятно «неаполитанской желтой краски» на щеке, волосы, торчащие в разные стороны, и глаза, в которых решимости было больше, чем здравого смысла. «Так, Пак Чимин», — прошептал он себе под нос, плеская в лицо ледяной водой. — «В твоей спальне материализуются черные розы, твой натурщик — трехсотлетний вампир-сладкоежка, а его бывший владелец — вороний король с дефицитом внимания. Самое время привести себя в порядок». Когда через десять минут Чимин, посвежевший и переодевшийся в чистую рабочую рубашку, вышел из комнаты, он обнаружил Чонгука, который… подтягивался на дверном косяке. — Пятьсот сорок восемь… пятьсот сорок девять… — пыхтел вампир. — Ты что делаешь? — Чимин ошеломленно остановился. — Поддерживаю форму! — Чонгук ловко спрыгнул на пол, ни капли не запыхавшись, — Вдруг Тэхён решит, что в новом портрете у меня недостаточно выразительные бицепсы? Я должен соответствовать твоему идеальному видению! Они направились к мастерской. По пути им встретился Джин, который с крайне подозрительным видом рассматривал плинтуса, держа в руках серебряный пульверизатор. — Джин, это что? Освежитель воздуха? — Это настойка из вербены и сарказма. Тэхён ненавидит обе эти вещи. Если он решит снова просочиться сквозь щели, его будет ждать очень неприятный сюрприз для слизистой носа. — Хён, ты просто маньяк чистоты в масштабах апокалипсиса. — Кто-то же должен держать этот дом в узде, пока один из вас рисует, а второй пытается съесть весь стратегический запас углеводов. Когда они наконец вошли в студию, Чимин первым делом взглянул на мольберт. Портрет ждал. В утреннем свете он казался почти живым — Чонгук на нём был пойман в момент полуулыбки, взгляд был глубоким и пронзительным. Чимин подошёл к столу, взял палитру и начал методично выдавливать краску. — Ладно, «экспонат», на подиум. Сегодня мы закончим с глазами и перейдем к рукам. И учти: если Тэхён снова появится, я первым делом запущу в него мастихином. Он стоит тридцать долларов, так что мне будет очень жалко, если я промахнусь. Чонгук послушно уселся, принимая нужную позу. — Не переживай, мастер. Если он появится, я его сам поймаю. Будет у тебя натурщик для картины «Ворон в клетке под присмотром злого реставратора». Чимин не успел даже окунуть кисть в разбавитель, как Чонгук вдруг резко поднялся с подиума. Его движения потеряли всякую медлительность. Прежде чем мастер успел возмутиться, холодные, сильные пальцы вампира сомкнулись на его запястье. — Эй, подожди! Краска засохнет! — воскликнул Чимин, но Чонгук не слушал. Он потащил Чимина за собой прочь из студии, через лабиринты коридоров, мимо удивленного Джина, который едва успел отпрянуть с дороги со своим пульверизатором. Чонгук толкнул тяжелые дубовые двери в дальнем крыле поместья, и они оказались на свежем воздухе. Перед Чимином раскинулся огромный, скрытый от глаз сад, огороженный высокой каменной стеной, увитой плющом. Здесь не было тумана или гнетущей тишины Черного Леса. Весь сад был заполнен розами. Тысячи бутонов всех мыслимых оттенков — от нежно-сливочного до глубокого, почти черного пурпура — качались под легким ветром. Воздух был настолько густым от сладкого, пряного запаха, что у Чимина на мгновение закружилась голова. Солнечные лучи здесь казались мягче, просеиваясь сквозь листву старых яблонь, создавая на земле живые кружевные узоры. Чимин замер. Его глаза расширились, а губы непроизвольно разомкнулись в немом восторге. Он медленно пошёл по тропинке, касаясь кончиками пальцев бархатистых лепестков. — Боже мой… — выдохнул он, — Чонгук, это… это невероятно. Как они могут здесь расти, когда снаружи такая глушь? Он повернулся к вампиру, ожидая услышать очередную шутку про «вампирское удобрение» или пафосную цитату Тэхёна, но слова застряли в горле. Чонгук не шутил. Он стоял у входа в сад, прислонившись плечом к каменной арке, и просто наблюдал. Его привычная маска беззаботного мальчишки исчезла. В его взгляде, устремленном на Чимина, не было ни вызова, ни сарказма. Только странная, глубокая тишина и нечто, похожее на печальное восхищение. Он смотрел на то, как Чимин, подсвеченный солнцем, искренне улыбается цветам, и в этот момент казалось, что вся тьма поместья отступила. — Почему ты молчишь? — тихо спросил Чимин, останавливаясь у куста белоснежных роз, — Расскажи, что это за место. — Это единственное место, которое Тэхён не смог переделать под себя, — наконец ответил Чонгук. Его голос звучал ровно, почти невесомо. — Он пытался срезать эти розы для своих ваз, но они вяли в ту же секунду. Они растут здесь сами по себе. Джин говорит, что они питаются надеждой тех, кто когда-то здесь жил. Чимин подошёл ближе к нему. — Зачем ты привёл меня сюда именно сейчас? У нас ведь так мало времени. Чонгук отвел взгляд на мгновение, а потом снова посмотрел на Чимина. — Потому что ты два дня дышишь только краской и моим прошлым. Я хотел, чтобы ты вспомнил, как пахнет что-то, что не принадлежит Тэхёну. И… — он замялся, — Я хотел увидеть тебя в месте, где тебе не нужно быть настороже. Чимин почувствовал, как сердце пропустило удар. В этом спокойном, молчаливом Чонгуке было гораздо больше силы, чем в том, который швырял столы. Это была сила человека, который после трехсот лет одиночества в раме снова учился видеть красоту не как коллекционный экспонат, а как саму жизнь. — Спасибо, — прошептал Чимин. Чонгук лишь едва заметно кивнул и оттолкнулся от арки. — Побудь здесь немного. Я подожду в тени. Рисуй в своей голове, если хочешь. Нам скоро возвращаться, но сейчас… сейчас просто дыши. Чимин снова повернулся к розам, чувствуя, как внутри него рождается новый цвет — тот, который он обязательно добавит на портрет. Цвет утреннего сада и искреннего взгляда того, кто когда-то забыл, что значит быть свободным. Чимин бродил по тропинкам, чувствуя, как напряжение последних дней стекает с плеч. Он наклонялся к цветам, вдыхал их аромат и на мгновение забывал, что за стенами этого Эдема его ждет схватка с древним злом. — Смотри, Чонгук, — Чимин осторожно приподнял бутон чайной розы, лепестки которой были на ощупь как нежнейший шелк, — Этот оттенок… его невозможно создать просто смешав охру и белила. Тут нужно добавить капельку живого тепла. Он обернулся, сияя глазами, и снова наткнулся на этот непривычно серьезный взгляд. Чонгук не сводил с него глаз. В солнечном свете его черная одежда казалась инородным пятном среди буйства красок, но сам он выглядел здесь на своем месте — как падший принц, вернувшийся в свои заброшенные владения. — Ты выглядишь иначе здесь, — негромко произнёс Чонгук, — В мастерской ты похож на хирурга, который пытается спасти безнадежного пациента. А здесь… ты просто ты. Чимин подошёл к нему почти вплотную. — А ты? О чём ты думаешь, когда смотришь на них? Чонгук протянул руку и, на удивление осторожно, коснулся лепестка розы, мимо которой проходил Чимин. — Я думаю о том, что Тэхён всегда ненавидел этот сад. Он называл его «неуправляемым хаосом». Он хотел подстричь каждый куст, заставить их расти по линейке. Но розы кололи его, — на губах вампира промелькнула тень настоящей, не издевательской улыбки, — Они единственные в этом доме, кто имеет колючки и не боится их использовать. Как и ты, мастер. Чимин рассмеялся, и этот звук колокольчиком рассыпался по саду. Он потянулся к кусту, чтобы сорвать одну небольшую, почти распустившуюся розу самого чистого алого цвета. — Ауч! — Чимин отдернул руку, на пальце выступила крохотная капля крови. В ту же секунду Чонгук оказался рядом. Его спокойствие сменилось молниеносной тревогой. Он перехватил руку Чимина, внимательно разглядывая крошечную ранку. Его зрачки на мгновение расширились, а дыхание стало тяжелее — запах крови всегда был для него триггером. Чимин замер, ожидая привычной шутки или того, что Чонгук потянется к ранке, но вампир лишь крепче сжал его пальцы, сдерживая себя. — Осторожнее, — хрипло произнёс он, не поднимая глаз, — Я же сказал… они умеют защищаться. Даже от тех, кто им нравится. Чонгук достал из кармана чистый платок и аккуратно обернул палец Чимина. — Спасибо, — Чимин почувствовал, как щеки обдает жаром, — Ты так и не пошутил про то, что я неуклюжий. — Не хочу, — просто ответил Чонгук, — Здесь не хочется шутить. Он наконец поднял взгляд на Чимина, и в глубине его глаз мастер увидел не только жажду крови, но и бесконечную благодарность. — Идем обратно. Солнце скоро скроется за деревьями, а мне нужно, чтобы ты сохранил этот свет в своих глазах, когда вернешься к холсту. Чонгук снова взял его за руку, но на этот раз не тащил, а шёл в ногу с Чимином, ведя его обратно к тяжелым дверям поместья. У самого входа Чимин обернулся. Сад казался сказочным видением, которое вот-вот растворится в тумане Черного Леса. — Мы ещё вернемся сюда? — спросил он. — Обязательно, — пообещал Чонгук, открывая дверь в прохладный полумрак коридора, — Но в следующий раз — уже свободными. Пока в поместье Джина Чимин пытался поймать на холсте ускользающий солнечный свет, в другом месте — там, где тени были гуще, а роскошь граничила с безумием, — царила иная атмосфера. Поместье Тэхёна было полной противоположностью уютному хаосу мастерской Чимина. Здесь каждый предмет стоял под выверенным углом, а тишина была такой абсолютной, что казалось, будто само время боится издать лишний звук. Тэхён сидел в своем огромном кабинете, стены которого были снизу доверху забиты картинами, чьи герои никогда не моргали. Он расположился в кресле из черного дерева, обитом кожей редкого зверя, и задумчиво вертел в пальцах пустой бокал из тончайшего венецианского стекла. — «Красивая смерть», значит… — прошептал он, и его голос эхом отозвался в пустом зале. Тэхён прикрыл глаза, восстанавливая в памяти образ Чимина. Он вспоминал не испуг в глазах художника, а то, как упрямо сжимались его губы. Как он стоял перед ним — крошечный человек перед древним монстром — и смел рассуждать о «живом тепле». Тэхёна всегда привлекало совершенство формы, но в Чимине было нечто большее. В нём была искра, которую невозможно было имитировать. Тэхён чувствовал её даже сквозь слой масляной краски на пальцах мастера. — Чонгук всегда был лишь красивым сосудом, — Тэхён открыл глаза, и его разноцветные зрачки хищно блеснули в полумраке, — Но этот мальчик… он — источник. Если Чонгук — шедевр, то Чимин — тот, кто эти шедевры создает. Какая трата таланта — тратить силы на спасение этого неблагодарного щенка. Тэхён поднялся и подошёл к окну, за которым кружили сотни его верных воронов. Он коснулся стекла, и под его пальцами расцвел ледяной узор. «Силой его не взять», — размышлял Тэхён. — «Джин вцепится ему в глотку, а Чонгук окончательно сойдёт с ума. Нет, Чимина нужно переманить. Показать ему, что такое истинное величие. Мастеру нужны не круассаны и пыльные углы, мастеру нужен масштаб». Он представил, как Чимин будет смотреться в его белоснежной студии, окруженный красками, за которые великие художники прошлого продали бы душу. — Я дам ему всё, — Тэхён едва заметно улыбнулся, — Я стану его величайшей музой. Он будет рисовать меня вечность, и каждый его мазок будет признанием в любви к моему совершенству. А Чонгук… Чонгук может остаться в своей раме. На память. Тэхён обернулся к самому крупному ворону, сидевшему на спинке кресла. — Лети, — скомандовал он, — Не пугай его больше. Наблюдай. Я хочу знать, о чём он мечтает, когда не думает о спасении этого вампирского недоразумения. Найди его слабость. Ворон хрипло каркнул и сорвался с места, исчезая в сумерках. Тэхён снова сел в кресло, поднося бокал к свету. В его голове уже выстраивалась композиция их будущей встречи. Он не просто хотел вернуть Чонгука. Он хотел заполучить того, кто вдохнул в него жизнь. Ведь для истинного коллекционера нет ничего слаще, чем присвоить себе само Творчество. Тэхён медленно провёл кончиками пальцев по пустой раме, стоявшей на позолоченном мольберте в центре зала. Раньше здесь был Чонгук. Теперь — лишь зияющая пустота, которая раздражала его своей незавершенностью. — Как он там сказал? «Исправлять то, что испортили другие»? — Тэхён тихо рассмеялся, и этот звук был похож на шелест сухих крыльев. — Наивный, очаровательный Мастер. Он думает, что лечит раны, не понимая, что сам становится самой прекрасной из них. Тэхён подошёл к массивному секретеру и достал шкатулку, обтянутую кожей черного ската. Внутри лежала кисть, ручка которой была вырезана из кости вымершего вида птиц, а ворс сверкал, словно был сделан из застывшего лунного света. «Я предложу ему не просто жизнь», — думал Тэхён, лаская пальцами кисть. — «Я предложу ему власть над самой материей. Чимин не понимает, что, спасая Чонгука, он растрачивает своё пламя на огарок свечи. Со мной он станет солнцем». Тэхён не собирался нападать. Грубость — это удел низших вампиров, тех, кто не умеет ценить выдержку вина. Его тактика была иной: соблазн через признание. Показать Чимину, что Чонгук — это всего лишь хаос, который никогда не оценит глубину его мазков. Продемонстрировать Чимину его собственное величие. Сделать так, чтобы ему самому захотел остаться в Стеклянном Замке, добровольно сменив старый кардиган на шелка. — Чонгук — это импульс. Джин — это долг. А я… я — это бессмертное Искусство, — Тэхён поднёс кисть к губам, — Скоро, мой маленький Мастер, ты поймёшь, что твои руки созданы не для того, чтобы отмывать грязь прошлого, а для того, чтобы творить будущее, которое я для тебя подготовил. Тэхён подошёл к зеркалу. Его отражение не было бледным или изможденным; он выглядел как бог, сошедший с полотен эпохи Возрождения, но с глазами, в которых застыла бездна. — Посмотрим, как долго продержится твоя верность, когда я покажу тебе истинную цену свободы, — прошептал он своему отражению. В этот момент в окно стукнул ворон. Тэхён открыл створку, и птица влетела внутрь, выронив из клюва крошечный лоскуток ткани — обрывок того самого платка, которым Чонгук перевязывал палец Чимину в саду. Тэхён поднёс ткань к лицу и глубоко вдохнул. — Запах роз… и свежей крови. Какая банальность, Чонгук-и. Ты всегда был слишком предсказуем. Он бросил лоскуток в камин, где вспыхнуло зеленое пламя. — Чимин скоро устанет от твоего ребячества. И тогда я буду ждать его с распростертыми объятиями и чистым холстом, который он не сможет не заполнить. Тэхён сел обратно в кресло, изящно скрестив ноги. Он был готов ждать. У него впереди была вечность, а у Чимина — всего два дня, чтобы осознать, в какую ловушку из цветов и нежности он попал.

***

В поместье Чонгука работа кипела. Чимин, вдохновленный прогулкой в саду, наносил мазок за мазком, чувствуя, как портрет обретает плотность и характер. Но стоило Джину ненадолго отлучиться на кухню за новой порцией чая, как в студии произошло нечто странное. Воздух в центре комнаты вдруг пошёл мелкой рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень. Чонгук мгновенно вскочил, заслоняя собой Чимина, его когти непроизвольно выдвинулись, а в горле зародилось глухое рычание. Прямо на мраморном столе, среди грязных палитр и тряпок, материализовался предмет, завернутый в тяжелый, черный шелк. Он не упал, а мягко опустился, не издав ни звука. — Это ещё что за фокусы? — прошипел Чонгук, не сводя глаз с посылки, — Тэхён… я чувствую его запах. Это пахнет как старый музей и высокомерие. Чимин, вопреки здравому смыслу, осторожно обошёл Чонгука и протянул руку к шелку. — Стой! — крикнул вампир, — Это может быть ловушка! — Ловушки не упаковывают в шелк стоимостью в мою квартиру, — тихо ответил Чимин. Он потянул за край ткани, и она соскользнула на пол, обнажая инкрустированный лазуритом футляр. Внутри, на бархатной подложке, лежала та самая кисть из кости, которую Тэхён ласкал в своем кабинете. Рядом покоилась крошечная баночка с пигментом такого глубокого и чистого цвета, какого Чимин не видел ни в одном каталоге мира. На крышке футляра была выгравирована надпись на латыни: «Ars longa, vita brevis. Но для тебя, Мастер, я могу сделать исключение». — Это «Ультрамарин небесных сфер», — выдохнул Чимин, и его рука невольно дрогнула, — Его не производят уже триста лет. Этот пигмент делали из полудрагоценных камней, истолченных в пыль под светом полной луны… — Это взятка, Чимин-а! — Чонгук выглядел по-настоящему напуганным, — Он пытается купить тебя. Не трогай это! Если ты возьмешь эту кисть, ты станешь частью его игры. Чимин смотрел на кисть. Она была совершенна. Она была создана для руки гения. И в то же время он чувствовал холод, исходящий от подарка — тот самый холод Стеклянного Замка, который хотел заморозить всё живое. В этот момент в студию вошёл Джин. Увидев футляр, он замер в дверях, и его лицо стало суровым, как у инквизитора. — Значит, он начал играть по-крупному, — Джин подошёл к столу и брезгливо прикрыл подарок шелком, — Тэхён не хочет забрать Чонгука, Чимин. Он хочет забрать тебя. Эта кисть — не инструмент. Это поводок. Чимин посмотрел на Чонгука. Вампир стоял бледный, его глаза были полны немого отчаяния. Он боялся не за себя — он боялся, что Чимин увидит в Тэхёне того самого Мастера, которого всегда искал. — Поводок, значит? — Чимин вдруг резко взял футляр и… решительно отодвинул его на самый край стола, в самую пыль, — Передай своему хозяину через его воронов, Джин, что я рисую не ради инструментов. Я рисую ради тех, кто на меня смотрит. Он повернулся к Чонгуку и мягко улыбнулся: — Вернись на подиум, «экспонат». У меня есть обычная синтетическая кисть за два доллара, и она справится с твоими глазами гораздо лучше, чем эта костяная безделушка. В Стеклянном Замке воцарилась тишина, которая была страшнее любого крика. Тэхён стоял у окна, заложив руки за спину. Перед ним на подоконнике сидел тот самый крупный ворон, который только что вернулся из поместья Чонгука. Птица виновато склонила голову, чувствуя исходящую от хозяина ледяную ярость. Тэхён медленно повернулся. Его глаза, обычно такие спокойные и надменные, теперь мерцали опасным, лихорадочным светом. — Значит, он… отверг её? — прошептал Тэхён, — В пыль? Мою кисть, за которую Микеланджело отдал бы свою правую руку? Он сокрушительно ударил ладонью по столу, и коллекционный бокал в другом конце комнаты разлетелся на тысячи осколков, хотя Тэхён к нему даже не прикасался. — Какой восхитительный, неблагодарный нахал! — вдруг рассмеялся он, и в этом смехе не было ни капли веселья, — Он думает, что его дешевая синтетика может противостоять моей воле. Он защищает Чонгука, как будто тот — редкий экземпляр, а не сломанная игрушка, которую я позволил ему починить. Тэхён подошёл к огромному зеркалу в золоченой раме. Он понял, что недооценил связь, возникшую между Мастером и Моделью. Чимин не купится на золото. Его не соблазнить редкими пигментами. Его можно взять только одним… — Если он не хочет идти к свету, который я ему предлагаю, — Тэхён поправил манжету своего бархатного пиджака, — Значит, я погружу его мир во тьму, из которой спасти его смогу только я. Тэхён вызвал своего дворецкого — бледного юношу с абсолютно отсутствующим взглядом. — Приготовь экипаж. Мы отправляемся к границам поместья Чонгука. И… возьми с собой «Тень Прошлого». — Господин, это опасно для равновесия, — осмелился возразить слуга. — Равновесие нарушил Чимин, когда отказался от моего дара, — отрезал Тэхён, — Я не просто заберу его. Я сделаю так, чтобы он сам умолял меня стереть его память о Чонгуке.

***

Чимин работал, не покладая рук, но внутри у него росло странное предчувствие. С каждой минутой воздух в мастерской становился всё тяжелее. Краски на палитре начали странно сохнуть — они покрывались тонкой ледяной коркой, хотя в комнате было тепло. Чонгук внезапно замер. Он больше не сидел расслабленно. Его ноздри затрепетали, он принюхался. — Чимин-а… — голос вампира стал низким и хриплым, — Слышишь? — Что? — Чимин оторвался от холста, вытирая лоб испачканной рукой. — Птицы. Они замолчали. Весь лес за окном… он словно затаил дыхание. В дверь студии без стука ворвался Джин. Он был без своего обычного халата, в походном плаще, а в руках сжимал старинный серебряный канделябр, свечи на котором горели ярко-синим пламенем. — Уходите из центра комнаты! — крикнул Джин, — Тэхён здесь. И он пришёл не как гость. Он привёл с собой Туман Забвения. Если он коснется холста — всё, что ты нарисовал, Чимин, исчезнет. И Чонгук вместе с ним. Чимин в ужасе посмотрел на портрет, который был почти закончен. Оставались последние штрихи. В окнах студии начал медленно клубиться густой, серовато-зеленый туман, сквозь который проглядывали очертания высокой фигуры в цилиндре. Тэхён стоял прямо за стеклом, и на его лице сияла торжествующая, холодная улыбка. Стекло студии жалобно заскрипело, покрываясь инеем. Тэхён не разбивал его — он просто проходил сквозь материю, как холодный фронт проходит сквозь осенний лес. Туман, тяжелый и пахнущий сырой землей, пополз по паркету, поглощая яркие пятна упавшей краски. — Какое трогательное единение, — раздался голос Тэхёна, вибрирующий от скрытой мощи, — Джин с антикварным подсвечником, Чонгук с когтями и Мастер с… чем это? С кисточкой из пони? Чимин, вместо того чтобы спрятаться за спину Джина, сделал шаг вперёд и загородил собой мольберт. — Уходи, Тэхён! — выкрикнул он, хотя голос предательски дрожал, — Ты дал мне три дня! Срок ещё не вышел! — Я передумал, — Тэхён плавно скользнул по комнате, и туман послушно следовал за его шагами, — Правила создаются для тех, у кого нет воображения. А ты, Чимин, слишком ценен, чтобы позволить тебе совершить ошибку и закончить это… посредственное творение. Тэхён взмахнул рукой, и струя серого тумана хлестнула в сторону холста. Чимин зажмурился, ожидая, что его работа сейчас превратится в грязное пятно. Но Чонгук среагировал быстрее. С нечеловеческим криком вампир бросился наперерез. Он не просто прыгнул — он буквально впитал в себя удар магии Тэхёна. Тело Чонгука на мгновение стало полупрозрачным, по нему пробежали серые искры, и он рухнул на колени прямо перед Чимином, тяжело дыша. — Не… трогай… картину… — прохрипел Чонгук, поднимая на Тэхёна глаза, в которых полыхал настоящий пожар. Тэхён остановился, его лицо исказилось в гримасе брезгливости. — Посмотри на него, Чимин. Он готов превратиться в пепел ради куска ткани и масла. Ты действительно хочешь такой судьбы для себя? Вечно лечить это израненное существо? Тэхён протянул руку к Чимину, и на этот раз в его жесте была пугающая нежность. — Пойдем со мной. Прямо сейчас. Я сотру этот туман, я оставлю Чонгука в покое — пусть живет своей маленькой, никчемной жизнью в этом пыльном доме. Но ты… ты поедешь в мой замок. Ты будешь рисовать богов, Чимин. Ты забудешь вкус страха. Одно твоё слово — и всё это закончится. Джин поднял канделябр выше, синее пламя зашипело, отгоняя туман от Чимина. — Не слушай его! Он обещает рай, но строит его из костей своих «муз»! Чимин посмотрел на сгорбленную спину Чонгука, на его дрожащие руки, которые всё еще пытались защитить мольберт. Затем он перевёл взгляд на Тэхёна — прекрасного, холодного и бесконечно одинокого в своем совершенстве. Чимин медленно поднял кисть — ту самую, дешевую, со стертой ручкой. — Ты сказал, что жизнь — это хаос, Тэхён, — голос Чимина окреп, — Но ты ошибся. Жизнь — это выбор. И мой выбор — не твои небесные пигменты. Мой выбор — этот «испорченный» парень, который только что закрыл меня собой от твоего забвения. Чимин резко повернулся к холсту и, игнорируя Тэхёна, нанес быстрый, дерзкий мазок ярко-алого цвета — того самого, из сада роз — прямо на изображение сердца Чонгука. — Что ты делаешь?! — закричал Тэхён, впервые теряя самообладание. — Я заканчиваю шедевр, — выдохнул Чимин, — Но не твой. Мой. Воздух в студии взорвался ослепительным светом. Портрет начал пульсировать, и из него, словно из открытой раны, потекло живое тепло, выжигая туман Тэхёна. Свет, исходящий от холста, был не просто ярким — он был горячим. Это было тепло человеческого сердца, запертого в красках. Тэхён отпрянул, прикрыв лицо рукой, его безупречный облик на мгновение дрогнул, обнажив серую, иссохшую кожу древнего существа. — Ты не понимаешь, что творишь! — прошипел Тэхён, — Ты связываешь свою душу с его проклятием! Тэхён выпрямился, и его глаза внезапно стали абсолютно черными, без белков и зрачков. Он хлопнул в ладоши, и из его тени вырвалось нечто бесформенное — Тень Прошлого. Это был сгусток чистой боли и разочарования, собранный из всех неудачных шедевров и брошенных моделей Тэхёна. Тень рванулась к Чимину, принимая облик самого Тэхёна, но искаженного, с когтями и пустым оскалом. — Чимин, назад! — выкрикнул Джин, швыряя синее пламя канделябра в монстра, но Тень лишь поглотила огонь, становясь больше. Чонгук, всё ещё стоя на коленях, почувствовал, как алый мазок на холсте отозвался в его собственной груди. Он вскинул голову. Боль от тумана сменилась первобытной силой. — Мой черёд, Мастер, — прошептал он. Чонгук не бросился на Тэхёна. Вместо этого он схватил Чимина за руку, которой тот держал кисть. — Рисуй, Чимин-а. Не смотри на него. Смотри на меня. Рисуй финал. Чимин почувствовал, как через руку Чонгука в него вливается холодная вечность вампира, смешиваясь с его собственной человеческой страстью. Он прижал кисть к холсту. Он провёл финальную линию, соединяющую глаза Чонгука на портрете с реальным миром. — Ты больше не отражение. Ты — истина! В ту секунду, когда кисть оторвалась от холста, Тень Прошлого с воем рассыпалась в пыль. Тэхёна отбросило к стене, его дорогая одежда начала стремительно тлеть, превращаясь в лохмотья. Рама старого портрета, который когда-то украл Юнги, с грохотом раскололась на четыре части. Оковы пали. В студии воцарилась тишина. Туман рассеялся так же быстро, как и появился. Тэхён стоял у разбитого окна, тяжело дыша. Его магия была истощена. Он посмотрел на Чимина, затем на Чонгука, который теперь стоял в полный рост, и его кожа больше не была мертвенно-бледной — на щеках проступил едва заметный румянец. — Вы победили в этом раунде, — тихо сказал Тэхён. Его голос больше не вибрировал мощью, он звучал устало и… горько. — Ты нашёл секретный ингредиент, Мастер. Любовь. Какая пошлость… и какая сила. Тэхён шагнул назад, за порог окна, и на этот раз не превратился в ворона. Он просто растворился в ночи, оставив после себя лишь одну черную перчатку на полу. Чимин выронил кисть. Ноги его подкосились, и он медленно опустился на пол. Чонгук тут же оказался рядом, подхватывая его. — Мы это сделали? — прошептал Чимин. — Мы это сделали, — Чонгук прижал его к себе, и Чимин почувствовал — сердце вампира билось. Редко, тяжело, но оно билось. Джин подошёл к ним, устало потирая переносицу. — Ну и бардак вы устроили в моей студии. Чимин рассмеялся, прижимаясь лбом к плечу Чонгука. Впереди была целая жизнь, и, хотя Тэхён наверняка ещё напомнит о себе, сегодня в этом доме пахло не страхом и старым лаком, а розами и свободой. — Так что там насчет круассанов в кондитерской? — спросил Чонгук, подмигивая. — Только если ты сам за них заплатишь, «шедевр», — улыбнулся Чимин. После того как Чимин и Чонгук, пошатываясь от усталости и избытка адреналина, покинули разгромленную студию, Джин остался один среди осколков и пролитой краски. Он поднял с пола черную перчатку Тэхёна, задумчиво повертел её в руках и бросил в камин. ​— Эстет недоделанный, — проворчал Джин, но в его глазах светилось редкое облегчение. В спальне царил уютный полумрак. Чонгук не позволил Чимину даже потянуться к пуговицам рубашки. Он бережно, словно боясь, что мастер рассыплется от прикосновения, уложил его на мягкое одеяло. Чимин выдохнул, закрывая глаза. Постель казалась ему облаком после холодного пола студии. Он почувствовал, как прогнулся матрас — Чонгук присел рядом. Вампир молчал. В этой тишине не было напряжения, только бесконечная нежность. Чонгук протянул руку и медленно, самыми кончиками пальцев, провёл по щеке Чимина. Его кожа больше не была ледяной — тепло, которое Чимин вдохнул в него через холст, теперь пульсировало в каждом его движении. — Ты спас меня дважды, Чимин, — прошептал Чонгук, — Сначала от рамы, а потом от самого себя. Его большой палец осторожно очертил скулу художника, стирая крошечное пятнышко засохшей алой краски — той самой, из сада. Это прикосновение было интимнее любого поцелуя. Чонгук смотрел на Чимина так, будто тот был единственным реальным существом в мире призраков и теней. Чимин, уже находясь в пограничном состоянии между сном и реальностью, едва заметно прижался щекой к его ладони. — Ты теперь теплый… — пробормотал он, не открывая глаз. — Потому что у меня есть для кого быть живым, — ответил Чонгук. Он наклонился и едва коснулся губами лба Чимина, задерживаясь на секунду, словно запечатлевая этот момент в своей вечной памяти. — Спи, мой Мастер. Твой шедевр теперь сам будет охранять твой сон. Чонгук остался сидеть рядом, продолжая мерно и ласково поглаживать Чимина по щеке, пока дыхание художника не стало глубоким и ровным. В эту ночь ни один ворон Тэхёна не осмелился бы даже приблизиться к окну этой комнаты.