Фаворитка

Он заявился на порог среди ночи. Вымокший под проливным дождём, холодный, с кожей, бледнее обычного. Вместо приветствия протянул букет белоснежных роз. Тех самых, что выращивал собственноручно в розарии своего особняка, — единственное хобби, которое он не афишировал. Каждый лепесток безупречен, а стебли срезаны под идеальным углом с перспективой, чтобы букет простоял дольше. Он вручил его с порога, с особой, чуть надменной улыбкой, с какой вручал любой другой подарок. Люси Грей приняла цветы. Стараясь не вдыхать их удушливый резкий аромат, она улыбнулась ему, а затем, не отводя взгляда, разжала пальцы. Розы упали в мусорную корзину, поставленную у самого входа как раз для таких случаев. Кориолан никак не прокомментировал это, даже не проследил за упавшим букетом. Он давно перестал задавать вопросы, на которые она никогда не давала ответов. Ему уже всё равно, почему она так поступает. А она и не видит смысла объяснять. Идеальный запах этих роз — запах дурманящей свежести, ассоциировался у неё с запахом крови. Крови трибутов Десятых Голодных игр, крови Сеяна Плинта, крови политических соперников, крови всех, кто столкнулся на ступенях крутой винтовой лестницы к величию с самим Кориоланом Сноу. Розы, несомненно, были самым прекрасным его творением. Они выглядели так же идеально, как и он. И так же опасно. Но в этот поздний час ей было плевать, почему он пришёл, чего он хочет, какая сейчас проблема гнала его из Капитолия в пригород, в это скромное жилище. Мысли вышибло из головы, когда он прижался к её губам своими. Холодными, мокрыми, скользкими, но жадными. Его тонкие пальцы стиснули бёдра с такой силой, что она ощутила, как под кожей лопаются мелкие сосуды. Утром проявятся синяки. Но и на это ей было всё равно. Её тело отозвалось мгновенным трепетом, а между ног стало влажно и тепло. Когда-то это пугало её до дрожи в коленях. Когда эти руки – руки убийцы, отравителя, тирана, — касались её, горло сковывал ледяной ужас. Когда-то ей казалось, что по его пальцам стекает чужая липкая, ещё тёплая кровь, что она пачкает её тело. И каждый раз, после его ухода, она подолгу лежала, глядя в потолок, и задавала себе один и тот же вопрос: Что я делаю? Мысли о неправильности их связи оставляли ожоги в разуме. Но время шло, неумолимо притупляя жгучее чувство неправильности. Теперь она поддавалась лишь одному — чистому, извращённому возбуждению. Она хотела принадлежать ему. Хотела, чтобы эти руки подчиняли. Хотя бы несколько часов в неделю. Грех уже давно в её жизни смешался с добродетелью. В мире, в котором они оба жили, эти понятия давно стали серой, безликой массой. Она сама нетерпеливо привела его в спальню. Уложив её на лопатки, он вошёл одним резким, грубым движением — без подготовки, заполнив её до предела. Люси Грей разорвала поцелуй, вскрикнув, негромко, сдавленно. Её ногти вонзились в его плечи до багровых борозд. На мгновение он замер, давая ей прочувствовать — жжение внутри, саднящую боль от резкого вторжения. Она знала — это последнее мгновение нежности с его стороны. Его губы коснулись, как будто с извинением, её щеки, а затем он начал двигаться. Медленно. Глубоко. С уже привычной, почти садистской, жестокостью. Он выходил почти полностью и снова вбивался до основания. Из её груди вырывались рваные стоны. Каждый толчок отдавался в теле тупой, сладкой болью. Но её тело отчаянно желало этого. Оно постепенно подстраивалось под эти жёсткие движения, и пьяный кайф растекался по венам. Никому и никогда она бы не позволила так с собой обращаться. Неправильно — получать от этого удовольствие. Но она давно перестала спорить с собственным телом. Оно знало, чего хочет. Но если бы сейчас она сказала «нет» — твёрдо, глядя в глаза, — он бы остановился. Возможно, не сразу. Возможно, с глухим разочарованным стоном, с яростным блеском в ледяных глазах цвета неба, с трепетом в пальцах, всё ещё сжимающих бедро. Но прервался бы. Потому что он приезжал сюда не за телом, которое всегда было ему покорным. Ему нужно было то, что нельзя купить за деньги или взять силой. Её присутствие. Её голос. Её душа, которую он пытался присвоить себе годами — и всё ещё не мог. Кориолан провёл ладонью вдоль бедра, задирая его повыше. Угол проникновения изменился, и она захлебнулась воздухом. Теперь он входил в неё так, что глаза сами закрывались от удовольствия. Люси Грей запустила пальцы в его платиновые локоны, влажные и холодные от дождя, и рванула назад, заставляя его запрокинуть голову. Она хотела видеть его лицо. Видеть, как небесная чистота его радужки затягивается поволокой, как расширяются его зрачки, сильнее, чем от морфлинга. Видеть, как он в напряжении кусает губы до крови. Видеть человека, которого она выбрала, несмотря на его дела. Видеть его истинные чувства к себе. — Не закрывай глаза, — прохрипела она, впиваясь в его пересохшие губы жадным поцелуем. — Смотри на меня. Маска благопристойного капитолийского аристократа разлеталась вдребезги. Здесь он обнажал свою натуру – дикого, голодного, потерянного волка. Зверя, который случайно забрёл во двор её особняка и не нашёл выхода. Но быть одной в лесу около Капитолия тоже утомляет. Кориолан резко перевернул её на живот. Ладонь легла между лопаток, вдавливая в смятую простынь так, что ей было тяжело дышать. Губами прижался к ложбинке поясницы, а затем зубами впился в кожу чуть ниже, оставляя алый след. Завтра опять придётся тщательно скрывать все следы их связи, врать визажистам, что упала, ушиблась или началась аллергия. Завтра, когда она снова будет играть свою роль независимой певицы, любимицы Капитолия, фаворитки, у которой есть всё, что душа пожелает. Но сегодня — она его. Его самая грязная тайна из всех. Его неправильный выбор. И это ужасно возбуждало. — Я скучал по твоему запаху, — прошептал он ей в затылок, и его дыхание обожгло влажную кожу. — Ты пахнешь лесом, дождём, дикостью... Я задыхаюсь без этого в Капитолии. Там всё пахнет духами, деньгами, ложью… а ты… правдой Правдой. Он назвал её запах правдой. Смешно. Она жила во лжи. Была матерью его незаконных детей, любовницей женатого мужчины. В его извращённой логике это и было правдой. Он — чудовище во плоти. И лишь ей это чудовище показывает свой истинный лик. Люси Грей прогнулась в спине, подаваясь навстречу, чувствуя, как он ускорился, стал беспощадным. Внутри неё всё сжалось в тугой узел. Бёдра мелко дрожали от напряжения. Собственное дыхание превратилось в бессвязные стоны. Каждый толчок отдавался ударом тока по всему телу. Она сжимала в кулаке простыни, стараясь думать о другом. Но оставался лишь он — его тело, его запах, его жестокость. Он стал для неё синонимом близости. — Кориолан... — едва слышно прошептала Люси Грей, уткнувшись лбом в подушку. Он притянул её за талию, усаживая на себя, и вошёл до конца. Его пальцы скользнули вниз, нашли самую чувствительную точку. Грубо, без ласки, ровно так, как она хотела, он надавил пальцем и резко задвигал им. Она откинула голову на его плечо, раздвинула шире ноги, позволяя ему завершить начатое так, как он хотел. Волны удовольствия накатывали одна за другой. Он двигался то быстро, жёстко, вбиваясь с такой силой, что она даже не могла стонать, то вдруг замедлял темп, почти срываясь на нежность. А когда его пальцы сомкнулись на её шее, она рухнула в оргазм. Тело сотрясли частые судороги. Перед глазами плясали белые огоньки. Уши заложило. Кровь прилила к голове. Она не услышала даже собственного крика. Она сжала его руку, которая лежала на её животе, пытаясь остановить движение его пальцев. — Хватит, — прохрипела она, задыхаясь. Но Кориолан не отпустил её. Слишком поздно она одумалась. Он вошёл глубоко и замер, кончая с глухим стоном, уткнувшись в изгиб её шеи. Люси Грей чувствовала сквозь собственное удовольствие, как его тело заходится последним спазмом, как по мышцам бьёт дрожь. Он вышел из неё, оттолкнув вперёд, так, что она легла полностью, распластавшись на постели, и тёплые капли обагрили её вздрагивающие бёдра. Некоторое время они лежали неподвижно. Между бёдер разливалось приятное тепло. Шея горела от его пальцев. На теле расцветали синяки от прикосновений. Она повернулась первая. После этой дикой до безумия связи ей хотелось немного тепла. Её руки обхватили его плечи. Пальцы скользнули по позвоночнику. Она знала каждый шрам на его теле: здесь упал на него обломок Арены, а сюда его ранили, когда он отправился вытаскивать друга, а в этом месте… Люси Грей остановилась, заметив, что Кориолан открыл глаза. Он улыбнулся ей. Мягко, приветливо, тепло. Словно не он был тем загнанным зверем несколько минут назад. — Тебе надо чаще выбираться из города, — прошептала Люси Грей, касаясь пальцами его губ, припухлых после поцелуев. Сноу приподнялся на локте. Свет камина делал его красивое лицо старше, чем оно было, резче, подсвечивая тонкие морщинки у глаз, которых она обычно не замечала. В глазах плескалась нежность. Но ему возраст удивительно шёл. Он намотал её локон на палец. — Ливия считает, что загородный воздух вреден для моей репутации, — усмехнулся Сноу около её лица. — Она думает, что будущий президент не должен пахнуть хвоей и землёй. От него должно веять розами. Люси Грей насмешливо хмыкнула при упоминании жены. Она никогда не испытывала ревности к этой несчастной девушке. В конце концов, таков был их выбор. Она когда-то думала, что сможет управлять им. Что её песни, тепло и её интуиция перевесят его жажду власти. В некотором смысле Кориолан и вправду был у её ног. Но никакая привязанность не перебила бы родословную и акции банка Кардью. Однако Люси Грей не стала пленницей в золотой клетке. Кориолан предоставил ей то, чего не мог позволить никому — свободу. Настоящую. Ей он доверил выбирать гувернанток для их детей, участвуя только материально в данном вопросе. Её он отпускал в Двенадцатый Дистрикт повидаться с роднёй или устраивал внеплановые гастроли. Она помогала людям, которые помнили её ещё шестнадцатилетней девчонкой с гитарой, выжившей на Десятых Играх вопреки судьбе. Деньги и положение Кориолана позволили ей открыть меценатский фонд в поддержку иных начинающих артистов из других Дистриктов. Тихо, без огласки, Люси Грей улучшала жизнь в Двенадцатом: новые инструменты для шахтёров, книги в школу, лекарства в аптеку. Кориолан знал об этом, но закрывал глаза. Кроме того, он иногда помогал, проводя нужные документы через своих людей в администрации. Это была выгодная сделка: Люси Грей получила возможность делать добро, а он получал её. — Вставай, — она легонько толкнула его в плечо. — Я хочу потанцевать. Кориолан не спорил. Он натянул брюки, оставшись босым, без рубашки, которую Люси Грей подхватила сама, — образ, который не одобрили бы в Капитолии, но здесь, в стенах особняка, подаренного им же на её тридцатилетие, был естественным. — Ты в моей рубашке лучше, чем в этом, — кивнул он на шёлковый пеньюар цвета индиго — подарок с прошлой недели моды. На чердаке особняка пылились десятки подобных вещей: нарядов, драгоценностей, безделушек. Те, которые она не носила. Ими она распоряжаться не могла. Однажды, движимая порывом щедрости, она подарила своей кухарке платье — одно из тех, что он привёз ей из Капитолия. Кухарка (счастливая дура) попалась в этой одежде на глаза Кориолану… он ничего не сказал на это, но в глазах стоял такой холод, что Люси Грей едва не замёрзла под его тяжёлым взглядом. Эти подарки — не её собственность. Кориолан был готов тратить деньги лишь на неё и её нужды. Но никак не распыляться на других людей. Отдать подарок другому человеку — значило оскорбить его. С тех пор те подарки, которые ей не нравились, она просто отправляла на чердак. Она и сама могла купить себе желанные тряпки, поскольку карьера певицы давала ей множество материальных возможностей. А от Кориолана ей нужна была только его слабость, которую он не боялся показывать здесь. Люси Грей поставила пластинку. Она зашипела в тишине спальни, прерывая грохот капель дождя. Медленная, томная джазовая мелодия окутала комнату. Это была песня новой исполнительницы, которая пробилась на сцену благодаря усилиям Бэйрд. Тоже кови по происхождению. Люси Грей сочинила текст. Она уже хорошо была знакома с тем, какие темы трогали капитолийскую и дистриктную публику с одинаковой силой. И знала, какие темы в творчестве следует избегать.

Я всего лишь юная девушка…

Такие песни никого не оставляли равнодушным. Даже Кориолана. Он сидел в своём кабинете с каменным лицом, но Люси Грей знала: каждая строчка песен, что сочинила она, пронзает его душу насквозь.

Я только что приехала

Оттуда, где все делают по-крупному!

Люси Грей положила голову Кориолану на плечо, и они закружились босиком по ворсистому ковру. Огонь бросал золотые блики на ее смуглую кожу и подсвечивал платиновые кудри. — Помнишь наш первый танец? — спросила она тихо. — В “Котле”? Там воняло кислым пивом и безнадёгой.

И среди парней,

У меня появился любовник.

— Помню, — ответил он, и его рука сильнее сжалась на ее талии. — Я тогда подумал, что ты либо ведьма, либо ангел. И что я не отпущу тебя ни в ад, ни в рай. — А я просто змея, пригревшаяся у тебя на груди, — она подняла на него глаза, в которых плясали искры огня. — Ты единственная, кто не пытается укусить меня, пока я сплю, — парировал он.

И раз уж у меня есть возлюбленный,

Мне плевать.

Он закружил её, наклонил и поцеловал, но Люси Грей увернулась, и его губы коснулись её шеи.

Парень, которого я люблю, наверху, в галерее.

Затем она выпорхнула из его рук и, взяв со стола бутылку вина, плеснула в бокал. Кориолан опустился на бархатное сиденье дивана, стоящего напротив камина.

Парень, которого я люблю, смотрит на меня.

Люси Грей устроилась рядом, поджав ноги. Сделав глоток вина, она протянула бокал ему. Их пальцы соприкоснулись.

Разве ты не видишь, что он стоит там?

Машет носовым платком

Весел, как малиновка

Что поет на дереве.

Кориолан откинулся на спинку и, к её удивлению, лёг головой ей на колени. Ей захотелось зарыться пальцами в его волосы. Белёсые, с лёгкой, едва заметной сединой на висках. Она медленно перебирала пряди и чувствовала, что с каждым движением его дыхание становится глубже. Он не смотрел на неё. Он наблюдал за огнём в камине. — Я ненавижу её, — прошептал он, не отрывая взгляда от пламени. — Её утренний кофе, её пышные диадемы, резкий запах её духов. Я ненавижу этот фарс. Только с тобой я могу забыть, кто я есть. Здесь так спокойно… Его взгляд вдруг оторвался от камина и переметнулся к фотографии в тяжёлой серебряной рамке, стоящей на каминной полке. Там двое детей, погодки: девочка с копной тёмных кудряшек и светлыми, как небо, глазами, и мальчик — блондин с дерзкой улыбкой матери. Их дети. Сейчас они были в Капитолии, у тёти Тигрис. — Они спрашивали, когда ты приедешь, — сказала она тихо. Кориолан взял её левую руку и поднёс к своим губам. — Я навещу их у Тигрис, — пообещал он. И она была уверена, что он сдержит обещание. В их отношении он тоже становился другим, более нежным, чем к законным детям. От них он не требовал идеальной учёбы, манер, поощрял их баловство, играл с ними. Он оплачивал их услуги, не задавая вопросов. Когда Люси Грей забеременела в первый раз, он, помня о судьбе своей матери, обеспечил ей лучшего врача Панема. Роды прошли тяжело, но без осложнений. Он приехал, как только смог, и был рад дочери. В тот день его улыбка была лишена любого намёка на лукавство. Он обеспечил детей наследством, но никогда бы не обнял их на публике, потому что их мать — вечная фаворитка. Сцена всего Панема и овации были отданы ей, но только не фамилия Сноу. Люси Грей знала, что могла бы собрать детей и уйти, пока Кориолан утопал в сенатских интригах. Но она боялась, что повторит участь Сеяна Плинта. Внезапно тело Кориолана напряглось под её ладонью. Он резко встал, отстраняясь от её колен, и его грудь сотряс глухой, надрывный кашель. Сначала сухой, царапающий, а затем влажный. Он выхватил из кармана брюк белоснежный платок и прижал к губам. Пластинка заиграла громче и вдруг остановилась. Люси Грей замерла, протягивая бокал. Когда он убрал платок от лица, на белой ткани алели брызги крови. Они безмолвно посмотрели друг на друга. — Опять, — выдохнула Люси Грей. Она не спрашивала, констатировала факт. — Ты снова это сделал… Его глаза были красными от спазма, но абсолютно спокойными. Уголки губ дёрнулись в зловещей улыбке. — На этот раз последний, Люси Грей, — хрипло произнёс Сноу. Она встала и зашагала по комнате, сжимая в кулаке край рубашки. — Ты обещал это в прошлый раз. И в позапрошлый. Зачем ты убиваешь себя? — Это правда, — он взял её за подбородок. Пальцы его были холодными. — Сегодня я убил последнего оппонента. Она застыла. — О чем ты? Кровь на его губах выглядела, точно смазанная после поцелуев с ней помада. Он вытер её тыльной стороной ладони и спрятал испачканный платок в карман. — В полдень у нас был закрытый обед. Я велел подать устрицы… Отравлены были только две. Только в моём стакане вместе с вином было и противоядие. К горлу подкатила тошнота. Не от страха — она давно перестала бояться Кориолана по-настоящему. От осознания, что она любит… нет, хуже, она понимает это чудовище. И принимает его таким, какой он есть. Ей не было жаль очередного чиновника. — Теперь я стану президентом, Люси Грей. Никаких соперников. Он поднес ее ладонь к своим губам и поцеловал костяшки пальцев. Его губы были липкими от остатков крови. Люси Грей резко выдернула руку. Она подошла к фотографии детей. — Нет, теперь тебя будут пытаться отравить каждый день, — проговорила она, не оборачиваясь. — Каждый слуга, каждый друг, каждый союзник. Ты будешь вести вечную войну с собственной тарелкой. Его ладони прикоснулись к её плечам. Он обнял её сзади, прижимаясь губами к волосам. — И ты по-прежнему останешься моей тихой гаванью. — Я здесь, потому что у меня нет иного выбора, — горько усмехнулась она, но не отстранилась. — Разве у тебя не было выбора? — тихо спросил он ей в макушку. — Ты могла сдать меня мэру Двенадцатого, могла просто перерезать мне горло, пока я спал в твоей постели, могла просто сбежать. Но ты, Люси Грей, этого не сделала. Потому что на самом деле любишь ты меня так же сильно, как и ненавидишь. Огонь в камине дрогнул. Пластинка вновь заиграла. Но Люси Грей уже не прислушивалась к словам. Она повернулась к нему лицом. Её ладонь легла ему на грудь, туда, где бешено колотилось сердце. Возможно, оно билось так отчаянно из-за принятия яда, а, возможно, и от любви к ней. Но чем любовь отличается от яда? Это худший из всех яд. Своего сердца она не слышала. То билось удивительно спокойно. Как будто не болело вовсе. Она не любила его. Она любила тех, ради кого согласилась на роль его фаворитки: свою “Стаю” в Двенадцатом и своих детей. Ради них она пошла бы на всё. — Я тебя ни о чём никогда не просила, Кориолан Сноу, — сказала она медленно. — Но сейчас я прошу не ради себя. Ради наших детей. Будь осторожен. Найди по-настоящему верных тебе людей, дай им положение, дай им защиту, чтобы для них сама мысль предать тебя казалась невозможной. Он улыбнулся — на этот раз почти по-настоящему. — Так и сделаю. Он положил ладони ей на плечи и прильнул губами к её губам. Его рубашка соскользнула на пол. На его языке ещё сохранился вкус крови, но это было возбуждающе. — Когда-нибудь моя власть будет настолько незыблема, что я смогу перевести вас в жилые комнаты президентского дворца. Он опустился на колени. Через несколько часов Панем проснётся в новой реальности. Но здесь, в загородном особняке, подаренном фаворитке, вдали от посторонних глаз, будущий президент позволил видеть свою кровь единственной женщине, к которой он не истребил в себе чувства.