Маргаритки в воде

Глава 2

Крессен

Солнце едва взошло, когда я добрался до пекарни «Любовь и сахар». Деревья разукрасились в разнообразные оттенки, а сквозь листву пробивались лучи света. Я терпеть не мог просыпаться в такую несусветную рань, но свою работу обожал. В пояснице засела тупая, ноющая боль. Прошло два дня с тех пор, как я нашел Элио на мосту. Понятия не имел, что он вообще сюда переехал, а уж тем более не ожидал встретить его в такую ночь. Я прожил здесь чуть больше года, и до того дня мы ни разу не пересекались. Мысли шумели громче, чем пульс стучал в ушах от изнуряющей работы, пока я раскатывал тесто и отмерял ингредиенты. На кухне всегда стояло адское пекло, но когда я пек, ничто не имело значение. Разминать тесто руками, придавая ему идеальную форму, наблюдать, как различные продукты превращаются во что-то прекрасное и вкусное – было сродни настоящей психотерапии. Марша, владелица пекарни, рискнула, наняв меня. Она учила и наставляла, чтобы я стал лучшим пекарем, каким только мог быть. И мне никогда в полной мере не выразить ей свою благодарность. Дни были в лучшем случае суматошными, а в худшем... оборачивались полным хаосом. Пекарня «Любовь и сахар» пользовалась популярностью в городе. В таком маленьком местечке, как Линденбург, добиться успеха было несложно, но к нам приезжали люди даже с соседних городов только ради того, чтобы купить маффины и капкейки. Все они создавались вручную, с любовью и щепоткой сахара для сладости. — Крессен, дружище. Уже десять. На мгновение замерев, я рискнул поднять взгляд. Увидев перед собой Джеймса, чье лицо было перепачкано мукой и разноцветной глазурью, я с облегчением опустил плечи. Это и правда был он. Взглянув на настенные часы прямо над ним, я кивнул. Заканчивая партию нашего знаменитого бананового хлеба, я настолько погрузился в процесс, что даже не заметил голодного урчания в собственном животе. Вытерев руки о лежавшее рядом кухонное полотенце, я пододвинул противень к нему. — Выставишь их на витрину вместо меня? Как и у меня, волосы Джеймса были убраны назад, а на голову надета сеточка. Но несколько непослушных прядей, испачканных белым, все же выбивались у основания шеи. Скорее всего, там глазурь от новых лимонно-маковых маффинов, которые мы только что ввели в меню. — Без проблем. Иди. Немногословен, как всегда. Достав свой ланч-бокс из холодильника для персонала, я направился к выходу, огибая очередь покупателей в зале. Едва ступив за порог, я стянул до нелепого бесячую сеточку для волос. От нее всегда чесался затылок, и спустя пару часов игнорировать зуд становилось почти невыносимо. Почесывая голову, я быстро перешел дорогу и плюхнулся на скамейку в правой части парка. И тут же глубоко вдохнул свежий уличный воздух, пропитанный прохладным ароматом провинции. Скамейка находилась под прямыми лучами солнца, но я был только рад. Оно согревало меня, его сияние баюкало, словно путеводный свет, не дающий окончательно заблудиться в этом мире. Стоило мне открыть ланч-бокс, чтобы достать сэндвич, как телефон в кармане завибрировал. Пришло три сообщения, одно за другим. Мун: Мама так по тебе скучает, что это сводит НАС с ума! Мун: Я уже начинаю думать, что тебе вообще не стоило уезжать. Мун: Она позвонила мне сегодня в 9 утра со словами: «Мои чакры вышли из равновесия. Когда ты в следующий раз свободен? Нам нужно поехать к твоему брату, иначе я так и не приду в норму». Буквально мысленно услышав, как она произносит именно эти слова, я улыбнулся. Всякий раз, когда мы чувствовали себя не в своей тарелке, это значило, что наши чакры вышли из равновесия. Мы дольше медитировали и чаще занимались йогой, пока все не приходило в норму. Я: Оу, я тоже по ней скучаю. Мне стоит ждать от нее звонка? Вместо ответного сообщения раздался телефонный звонок. — Как жизнь? — ответил я. — Эй, ты на обеде? — раздался голос брата. — Ага, — подтвердил я и, зажав телефон между ухом и плечом, откусил сэндвич. Мун театрально вздохнул на другом конце провода. — Однозначно жди от нее звонка. Папа починил пикап, так что теперь им есть на чем ездить, помимо дома на колесах. Проглотив еду, я открыл бутылку воды. — Та колымага месяцами света белого не видела. Рад, что он с ней разобрался, — ответил я и, сделав большой глоток, вытер рот тыльной стороной ладони. — Но я не соглашусь на их приезд, если вы со Стар не поедете с ними. Он громко и раздраженно простонал. — Знаю, но у меня дохрена дел. Никто не предупреждал, что взрослая жизнь такая сложная. — Не хочешь найти время для своего младшего братишки? — спросил я. — Ого, а ты стал тем еще засранцем с тех пор, как уехал. Я усмехнулся. — Учился у лучших, ублюдок. Как там Стар? Я от нее сто лет ничего не слышал. В динамике послышалось громкое шуршание. Вероятно, Мун ворочался в кровати, свивая себе кокон из одеял, как делал всегда, когда разговаривал по телефону. — Познала все прелести похмелья. Я говорил ей не сходить с ума, но разве она меня слушает? Нет. Подумаешь, я тут самый старший и мудрый. Да что я вообще понимаю? — Да-да. Но она должна сама во всем разобраться. Тебе тоже когда-то был двадцать один год, сам знаешь, каково это, — бормоча с набитым ртом, ответил я, доедая свой обед. — По крайней мере, она не пошла в меня, не бухает с семнадцати лет и не устраивает погромы. — Хватит говорить с полным ртом, это мерзко. Слава богу, Стар не пошла в тебя, иначе я бы реально почувствовал себя никчемным братом, — и хотя его слова звучали резко, он произнес их со смехом. Он обожал подкалывать меня так же сильно, как и я его. — В любом случае, у нее скоро каникулы, так что, уверен, она поедет с нами к тебе. Стар усердно училась в колледже, получая диплом юриста. Мы оба так гордились ею, наблюдая, как наша младшая сестренка растет и преуспевает во всем, за что берется. Она относилась к учебе серьезно, но наши родители позаботились о том, чтобы Стар понимала, как важно находить время и для развлечений. Нас всех учили соблюдать баланс в жизни, совсем как в случае с нашими чакрами, иначе мы бы брали на себя слишком много и слишком быстро выгорали. Мы с Муном давненько вот так не болтали. Но всегда старались быть в курсе дел друг друга, следя за тем, чтобы не отдаляться слишком сильно. — Что новенького у тебя? — спросил я. Пока он бубнил о своей, по его мнению, очень скучной, очень взрослой жизни, я оторвал взгляд от земли. Парк здесь всегда был прекрасен, полон людей самых разных судеб. Парочки держались за руки, прогуливаясь по тропинке, другие вели на поводках неугомонных собак. Кто-то шел с колясками, пряча свое счастье от безжалостных солнечных лучей. Я обожал наблюдать за людьми. Не всегда понимая, что именно происходит перед моими глазами, я все равно придумывал о них истории. Счастливые, беззаботные истории, под стать тому, чем они занимались. Переведя взгляд на дерево неподалеку от скамейки, я замер. В тени сидела некогда знакомая фигура со светло-каштановыми волосами. Он блуждал руками в траве, перебирая растущие там маргаритки. Видно было лишь его профиль, но даже хватило, чтобы я заволновался. Элио утверждал, что не планировал прыгать в ту ночь и что рана на затылке – не повод для беспокойства. Ну, а как насчет темного, воспаленного синяка, который я отчетливо видел вокруг его глаза? — Мун, мне пора. Я сбросил вызов на полуслове и плевать на возмущенные смс, которые прилетят мне позже. Собрав свой мусор, я медленно направился туда, где сидел Элио. Я понятия не имел, который час и сколько еще продлится мой перерыв, но мне было абсолютно все равно. Шагнув в спасительную тень, я проигнорировал мелькнувший на периферии зрения темный силуэт. Он заметил меня, поднял голову и посмотрел широко распахнутыми, искрящимися изумрудными глазами. — Какого хера? — Ну, тоже вариант для приветствия, — ответил я и, опустившись на землю рядом с ним, заметил маргаритку в его руке. Половина лепестков была оборвана и усеивала землю. Белые крапинки смешивались с зеленью, а стебли и листья были разорваны на крошечные кусочки. Элио словно оцепенел, глядя на меня так, будто увидел привидение. — Ты что, преследуешь меня? Я рассмеялся так сильно, что поперхнулся слюной, а затем покачал головой. — Нет, чувак. Работаю через дорогу. И всегда прихожу сюда в перерыв. — Никогда тебя здесь не видел. — Значит, нас таких двое. Он прищурился, оглядывая меня с ног до головы. Уверен, видок у меня был еще тот, ведь я весь перепачкан ингредиентами из пекарни. — Где ты работаешь? — В «Любовь и сахар», — ответил я, указав себе за спину. — Давно ты сюда переехал? Длинные пряди челки падали ему на лоб, пока он рассматривал свои руки. Он все еще держал стебелек маргаритки, крутя его между пальцами. — Давненько, — он пожал плечами. — Года два назад, кажется. А ты? Оказавшись так близко, я смог лучше разглядеть синяк вокруг его глаза. На переносице тоже виднелась ссадина. — Около года. Правда, в пекарню устроился совсем недавно. Ты все еще рисуешь, или теперь занимаешься чем-то другим? Он напряг плечи, подняв их чуть ли не к самым ушам. Мне так хотелось понять, что его так сильно напугало. Это был не тот Элио, которого я знал. Не тот Элио, которого я отпустил в школьные годы. — Неа, я больше не занимаюсь этим дерьмом. Я, эм… — он запнулся, нахмурив брови. — Сейчас я вообще ничем не занимаюсь. В поиске работы. Я закивал, благодарный уже за то, что он вообще со мной заговорил, хотя меня и зацепило то, что он назвал рисование дерьмом. — Круто, круто. Так что ты здесь делаешь? — Хочешь сказать, я не могу просто наслаждаться хорошим деньком на улице? — Конечно можешь. И это вся причина? — Ага. Видеть его таким тихим, так неохотно идущим на контакт было... необычно и странно. В школе нам постоянно влетало за то, что мы болтали слишком много и громко. Тишина между нами была неловкой и напряженной. Казалось, я больше ничего о нем не знаю. Некогда лучший друг, с которым у нас не было друг от друга секретов, теперь превратился практически в незнакомца. Отчаянно пытаясь найти тему для разговора, какую угодно, лишь бы восстановить связь с человеком, по которому скучал больше всего на свете, я решил прибегнуть к той же тактике, что и с братом. — Так что там у тебя в жизни происходит? Очевидно, я задал не тот вопрос. Элио повернулся ко мне, черты его лица заострились, став пугающими. — Ты на работу возвращаться не планируешь? — гнев и глухая оборона в его тоне перевешивали все остальное. — А ты е планируешь рассказать мне, откуда у тебя этот синяк? Или почему я ничего не слышал о тебе почти десять лет, и вдруг ты появляешься здесь? Или почему ты пытался спрыгнуть с того гребаного моста? Меня было не остановить. Я не мог удержать слова, срывающиеся с языка, пропитанные гневом и болью сотен бессонных ночей, когда я задавался вопросом: «почему»? Почему мой самый лучший в мире друг вдруг полюбил кого-то сильнее меня, да так сильно, что вычеркнул меня из своей жизни насовсем. Элио скомкал в кулаке пучок травы. — Пошел ты, Крессен. Как только он поднялся, чтобы уйти, меня охватила паника. — Стой, прости... — сказал я. Но он не остановился, и я бросился за ним. — Эл, пожалуйста, просто остановись. Извини. Он обернулся, и солнечный свет залил гневное лицо. Видеть его было больно. Еще больнее было осознавать, что причиной его гнева стал я. Я знал Элио достаточно долго, чтобы понимать, что он сыт мной по горло. — Мы можем встретиться снова? В более нормальной обстановке, выпить кофе или пообедать. Хочу узнать, как ты жил все это время. Когда он покачал головой и любая надежда, которая еще могла у меня оставаться, разлетелась вдребезги. — Нам не о чем разговаривать, Кресс. Я видел его всего дважды, и оба раза заканчивались тем, что он поворачивался ко мне спиной. Это напомнило мне нашу последнюю встречу столько лет назад. Тогда он сказал, что мы больше не можем быть друзьями. Я проплакал всю дорогу до дома, пытаясь понять то, что осознать был просто не в силах. Я брел обратно в пекарню, полный сожаления и вины. Джеймс спросил, почему меня так долго не было и все ли со мной в порядке. И я солгал, прикрывшись звонком брата, хотя разговор занял от силы минут пять. Мун прислал сообщение, обозвав меня грубияном за то, что я так резко бросил трубку. От мамы висел пропущенный вызов. Она хотела узнать, когда сможет приехать ко мне в гости. Мир продолжал вращаться, а мое сердце продолжало болеть. Моя душа продолжала плакать. Тот, кого я когда-то считал своей второй половиной, разорвал мое сердце на две части – одну для него, другую для меня. И они обе теперь сгнивали. Разваливались на куски. Поэтому я месил тесто чуть жестче и взбивал жидкую массу в мисках чуть дольше, чем нужно, но ни на секунду не переставал думать о нем. О тайне, скрывающейся за его поведением. О тайне, которой стал он сам. Я пообещал себе, что если увижу его снова, то не стану отпугивать или вести себя резко. Мне нужно было попытаться, хотя бы ради той своей подростковой версии, которая так долго блуждала во тьме растерянности. Блять, я так надеялся увидеть его снова. И надеялся, что больше не увижу на нем новых синяков.