Маргаритки в воде

Глава 28

Элио

Девять лет назад Чистый холст пугал меня. Лишь еще одна частичка меня самого, которую я отважился оставить в прошлом. Хоть уже и потерял ее. Вдохновение и ту радость, что приносили пейзажи, птицы и прекрасные цветы, которые я обычно писал. Я смотрел на девственно-белый квадрат на мольберте, а он ждал, когда станет чем-то иным. Чем-то новым, полным жизни. Но мои руки больше не способны на подобное. Я просто знал это. Я лишился своего дара, а скоро лишусь и всего остального. В дверь негромко постучали. Во мне не осталось сил даже на привычную улыбку, когда, открыв ее, я увидел на пороге Крессена. — Эй, что стряслось? — его губы тут же дрогнули. — Ничего особенного, — ответил я и, пожав плечами, отодвинулся, чтобы впустить его. Опустившись на край кровати, я дождался, пока он устроится в кресле у письменного стола. — Вы с Джудом поссорились? — спросил он. — Настолько очевидно? — я издал невеселый смешок, поднимая на него взгляд. — Ну, вроде того. Что происходит? Пальцами я тут же потянулся к краю рукава на запястье. Я принялся теребить торчащие нитки, не решаясь дергать за них слишком сильно. Под тканью скрывалась россыпь жутких, уродливых синяков, которые я не мог никому показать. Даже лучшему другу. — Да так, знаешь. Просто немного повздорили, — отозвался я. — Завтра мы поговорим, и все наладится. — Что ж, это хорошо, — сказал Крессен, крутанувшись в кресле, и стал покачиваться из стороны в сторону. — Я всегда готов выслушать, если тебе нужно выговориться. Ты ведь знаешь, да? — Конечно, знаю, — ответил я. Только вот я ни за что не осмелюсь рассказать. Не после того, что должно было произойти. — Хочешь, посмотрим «Ван Пис»? Качать головой было ужасно больно. Пару ночей назад мы смотрели его до самого утра, деля на двоих одну миску попкорна. Мы смеялись, совсем как в старые добрые времена. Делились воспоминаниями, создавали новые и уснули с улыбками на лицах. — Нет, не сегодня, — произнес я. — Но можешь сделать мне одолжение? Когда он склонил голову, я заметил волоски на его подбородке, которые он пропустил при бритье. Они торчали клочьями и выглядели довольно нелепо. Но я, конечно, не планировал ему говорить. — Какое? — спросил он. — Запомни ту ночь, ладно? На будущее. Сохрани ее в своем сердце. — Звучит пиздец как зловеще, чувак, — нахмурился Крессен. — С чего бы тебе такое говорить? Я храню в сердце каждое мгновение, проведенное вместе. — Да просто так, — я пожал плечами. — Ты в последнее время сам не свой, Эл, — произнес он, когда матрас прогнулся и Крессен подсел ко мне на кровать. — Я же говорил, что ты можешь мне все рассказать, но, по-моему, ты не воспринимаешь мои слова всерьез. Ты больше ничем со мной не делишься. Ведешь себя иначе. Взгляни хотя бы на мамину картину. Что происходит? — он повернулся ко мне, сидя вполоборота. — Просто хочу понять. Ты отдалился, бро. Изо всех сил я избегал отвечать ему таким же прямым взглядом. Если бы я посмотрел в его глаза, то лишился бы своей решимости... или того, что от нее осталось. Как мне было объяснить, что он прав? Но я наконец-то обрел любовь, и не знал, как от нее отказаться. Да и не хотел отказываться. Джуд любил меня, несмотря на все мои проблемы. Он заботился обо мне, просто по-своему. Каждое поручение, каждый синяк — та любовь, которую я заслужил. Любовь, в которой я нуждался. Та любовь, которая поможет мне стать лучше. Крессен был моим лучшим другом, и я любил его всем сердцем, но с ним была совсем другая любовь. Что, если я отвергну любовь Джуда и больше никогда не найду ничего подобного? — Прости, Крес. Я постараюсь исправиться, — сказал я. Нет, не постараюсь. — Спасибо, — выдохнул он, и обвил руку вокруг моих плеч, притягивая к себе. — Я просто за тебя переживаю, чувак. Ты же знаешь. — Знаю. — Мы дружим с начальной школы. И будем дружить всю жизнь. Мне просто нужно знать, могу ли я сделать хоть что-то, чтобы все так и оставалось. — Нет, бро, — тихо ответил я. — Ты и так делаешь все, что в твоих силах. — Я люблю тебя, — сказал он, снова прижимая меня к себе, на сей раз чуть дольше обычного. Если он сейчас не уйдет, мое сердце просто разорвется. Я физически чувствовал, как оно трескается, как осыпается его оболочка, начиная гнить, приближаясь к точке невозврата. — Я тоже тебя люблю, — прошептал я. — Всем сердцем, Крес. Никогда не забывай. — И снова зловещие речи, Эл, — вздохнул он. — Ты и правда заставляешь меня волноваться. — Не хотел, чтобы прозвучало зловеще, но я говорю правду, — выдавив из себя смешок, я мягко отстранился. — Разве парень не может признаться в любви своему лучшему другу? — Конечно, может. Но и ты не забывай, что я люблю тебя, чувак. И всегда рядом, — он положил ладонь мне на макушку, взъерошив волосы. — Увидимся утром, ладно? И я всего лишь в конце коридора, если понадоблюсь. Я удерживал на лице свою самую отработанную улыбку до тех пор, пока он не вышел за дверь. Но стоило ей плотно закрыться, как улыбка тут же исчезла с моего лица. Мир казался совсем другим теперь, когда я знал, что меня ждет. Слова и требования Джуда роем кружились в голове, а следы от его жесткой хватки на моих запястьях горели огнем под рукавами. Приподняв одеяло на кровати, я маниакально проверил, на месте ли мои сумки, спрятанные под ней. Я знал, что они там. Они могли сдвинуться с места, только если бы я сам их переставил. От их вида происходящее казалось более осязаемым, несмотря на то, что оно и без того было до боли реальным. Мои сны превратились в сплошные кошмары. Бесконечная череда лиц членов семьи Миллер, искаженных в самых разных спектрах боли и обиды. Я чувствовал, как их души кричат моей, умоляя объяснить то, что они ни за что не смогли бы понять. *** — Готов? — Джуд закинул последнюю сумку в машину, бросив ее с полным безразличием. Я был рад, что не взял с собой ничего из своих хрупких художественных принадлежностей. — Еще нет, — произнес я и, оглянувшись, увидел идущего к машине Крессена. — Мне просто нужно сказать ему, а потом мы сможем поехать к моим родителям. Хотя я сомневался, что они позволят мне остаться. Интересно, разрешат ли мне пожить у себя родители Джуда, если мои откажут. Джуд кивнул, не изменившись в лице, и сел на водительское сиденье. Он хлопнул дверью так, что я невольно поморщился. — Эй, ты что делаешь? — спросил Крессен, пробежав последние несколько шагов ко мне с совершенно растерянным видом. — Эм, Джуд отвезет меня к родителям, — ответил я, чувствуя, как кончики пальцев на руках и ногах леденеют и немеют. — К родителям? — он покачал головой, нахмурив брови. — Эл, ты не был там много лет. Позволь хотя бы поехать с тобой, если ты действительно хочешь навестить их. — Нет, Крес, — произнес я. — Я переезжаю к ним. — Ч-что ты имеешь в виду? — он издал смешок, в котором не было ничего, кроме боли, и я наблюдал, как краска сходит с его лица, а призрачная бледность расползается до самой шеи. — Ты же живешь со мной. Ну, жил последние несколько лет. Я не понимаю. Вспоминая все, что говорил Джуд, ту любовь, которую он мне дарил, и будущее, которое для меня обрисовал, я цеплялся за остатки решимости. Я не хотел разбивать Крессену сердце. Не хотел терять его вот так, но какой у меня был выбор? Выбрать Джуда или выбрать Крессена. Выбрать любовь или выбрать дружбу. Выбрать связь на всю жизнь или выбрать дружбу, которая могла рассыпаться в любой момент. Все так, как и говорил Джуд. В один прекрасный день Крессен меня бросит. У них у всех была своя жизнь. Свои планы и мечты. Кем я был в глобальном смысле? Ничем. Никем. Пустым местом. — Я не вернусь домой, Крес, — произнес я, глубоко вдохнув через нос. — И я больше не могу быть твоим другом. Между нами все кончено. — Но... — Хватит, Крессен, — оборвал я. — Пожалуйста. Я все решил. Я сяду в машину, поеду к родителям, и все. Ясно? Слезы навернулись на его глаза, застилая влажной пеленой их золотистый цвет. Я стоял и смотрел, как он кивает. Как он начинает принимать, до конца не понимая. Я знал, что он не мог понять... как, по правде говоря, не мог и я. Просто я знал, что должен так поступить. Должен, иначе меня ждет настоящий ад. Не говоря больше ни слова, я развернулся. Повернулся спиной к своему лучшему другу и к первой семье, частью которой я когда-либо по-настоящему был. Садясь на пассажирское сиденье, я думал о чистом холсте в своей спальне. Моей старой спальне. О том, что так и не прикоснулся к нему, и о том, что он, вероятно, останется девственно-чистым до конца моей жизни. Сколько бы мне ни было отмерено. Моя душа останется там, в целости и сохранности, до скончания времен. Вместе с теми частичками меня самого, от которых я отказался ради надежды на нечто такое, в существовании чего пока даже не был уверен. Джуд обещал мне нечто лучшее. И я должен был держаться за надежду, что он говорил искренне, иначе я неминуемо растеряю остатки самого себя.