Трахни меня, пока я не передумал

Вонь дешёвого сигаретного дыма, смешанная с запахом старого табака, въевшегося в шторы, казалась единственной константой в этой комнате. Дазай, развалившись на продавленном кожаном диване, лениво наблюдал, как тонкая струйка дыма тянется к потолку, и скучал. Скучал той особенной, вязкой скукой, которая предшествует чему-то интересному. — Ну и долго ты будешь строить из себя недотрогу, Чуя? — спросил он, не глядя в сторону кровати. — Третий день в «отгуле». Это не похоже на тебя. Обычно ты, как цепной пёс, бежишь на каждую драку. Или ты решил, что мафия — это слишком скучно для великого короля Овец? Тишина. Это было неправильно. Чуя никогда не молчал на оскорбления. Обычно в ответ летела брань, иногда — подвернувшаяся под руку пепельница. Его характер — взрывной, высокомерный, полный той особенной гордости, которая заставляла его бросаться в драку с кем угодно, независимо от силы противника . Но сегодня Чуя лежал на кровати, отвернувшись к стене, и его дыхание было слишком частым, слишком рваным для человека, который просто «приболел». Дазай затушил сигарету о край хрустальной пепельницы (подарок Коё-сан, которую Чуя берег, как зеницу ока) и, бесшумно ступая, подошёл к кровати. — Чуя? Он коснулся его плеча. И в ту же секунду мир рухнул. Запах. Не тот привычный, пряно-фруктовый аромат дорогого одеколона, которым Чуя всегда маскировался. Нет. Из-под него, прорываясь сквозь химический барьер, бил в нос настоящий, первозданный запах омеги. Запах, от которого у Дазая перехватило дыхание, а зрачки расширились, превратив радужку в тонкую кайму вокруг черноты. Чуя резко обернулся. Его лицо, обычно бледное, сейчас пылало лихорадочным румянцем. Глаза — цвета тёмной патоки — были мутными, затуманенными, в них не было обычной ярости, только муть и жар. — Какого хера ты здесь делаешь? — прохрипел он. — Вали отсюда. — Запах, — медленно, словно пробуя слово на вкус, произнёс Дазай. — Твой запах, Чуя. Ты не бета. Чуя замер. Его тело, привыкшее к дракам, напряглось, но он не мог пошевелиться. Жар, который он с таким трудом сдерживал последние сутки, заливал всё тело, лишая воли. — Я… — начал он и замолчал. — Ты принимал подавители, — закончил за него Дазай. — Сильные. Долго. Но в этот раз что-то пошло не так. У тебя течка. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Чуи. Дазай смотрел на него. В свои шестнадцать Чуя был воплощением бунта: низкий рост, который он компенсировал яростью, стиснутые зубы, этот его вечный вызов. Но сейчас он был другим. Беззащитным. Его трясло, а по шее текла тонкая струйка пота, смешанная с феромонами, которые обещали неземное наслаждение. — Сколько? — спросил Дазай, кивнув на тумбочку, где в ящике Чуя обычно держал свои вещи. — Сколько ты врёшь всем? Всю жизнь? — Какая тебе разница? — прохрипел Чуя. — Убирайся, Дазай. Пока я не вышвырнул тебя в окно. — Ты сейчас не сможешь даже кулак сжать, — спокойно заметил Дазай. — Твоё тело сейчас занято другим. Оно хочет… — Заткнись! — крик вышел хриплым, сорванным. Чуя попытался сесть, но резкая судорога скрутила мышцы живота, и он рухнул обратно на кровать, вцепившись в простыню. Из горла вырвался полустон-полурык. Дазай склонился над ним. Чуя чувствовал его запах — альфа. Терпкий, с нотками сандала и дыма, он давил на него, заставляя внутренности скручиваться в тугой узел, заставляя рот наполняться слюной, а тело — извиваться в поисках прикосновения. Дазай был доминирующим альфой, сильными, с тяжелым запахом, и сейчас Чуя стал практически беззащитными перед его влиянием . И Чуя, который всю жизнь скрывал свою истинную природу, сейчас не мог сопротивляться этому зову. — Тебе нужна помощь, — констатировал факт Дазай. — Твои подавители больше не работают, а течка без альфы всегда тяжело проходит у омег. — Лучше я подохну, — выплюнул Чуя, глядя на него ненавидящим взглядом. — Чем приму твою «помощь». Ты ждёшь этого? Ждёшь, чтобы я, самый сильный боец мафии, превратился в твою… в твою… — В мою шлюху? — закончил Дазай с лёгкой усмешкой. — Нет, Чуя. Я жду, чтобы ты попросил меня сам. — Я НЕ ПОПРОШУ! — заорал Чуя, но в этот момент новая волна жара накрыла его с головой. Он выгнулся дугой, и из его глаз, непроизвольно, покатились слёзы. Слёзы бессилия. Слёзы унижения. Дазай молчал. Он видел эту борьбу. Видел, как Чуя, привыкший всё контролировать, теряет контроль над собственным телом. И внутри него что-то щёлкнуло. Жалость? Желание? Странная смесь того и другого. — Я не буду смотреть, как ты мучаешься, — сказал он наконец. — Это скучно. Я предлагаю тебе сделку, Чуя. — К-какую? — Чуя с трудом выговаривал слова, закусывая губу в кровь, чтобы не застонать от пульсирующей боли внизу живота. — Я помогу тебе пережить течку. А ты потом… — Дазай наклонился так, что его губы почти касались уха Чуи. — Ты потом будешь моим. Моим оружием. Моей марионеткой. Ты и так мой пёс, Чуя. Но теперь у меня будет на тебе настоящий поводок. Чуя замер. Это было то самое предложение, от которого у нормального человека волосы встали бы дыбом. Но Чуя не был нормальным. Он был омегой, который всю жизнь притворялся бетой . И он знал цену просьбам о помощи. — Ты… — Чуя закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. — Ты гнилой ублюдок, Дазай. — Знаю, — мягко ответил тот. — Так что выбирай, Чуя. Мучиться от течки в этой вонючей комнате или моя помощь. Я даю тебе десять секунд. Он начал считать. Чуя чувствовал, как каждая секунда растягивается в вечность. Жар поднимался всё выше, грозя затмить рассудок. Его тело, его предательское тело, которое он так долго контролировал с помощью подавителей, теперь требовало. Требовало альфу. Требовало прикосновений. Требовало того, от чего его тошнило. — …шесть… семь… — Заткнись, — прошептал Чуя. Голос его был полон ненависти и обречённости. — Просто… заткнись и делай, что хочешь. Дазай улыбнулся. Это была не радостная улыбка. Это была улыбка хищника, который наконец-то загнал добычу. — Умный пёс, — прошептал он, касаясь губами шеи Чуи. Тот вздрогнул, но не отстранился. — А теперь расслабься. Я позабочусь о тебе. Поцелуй был жёстким, грубым, полным вкуса крови и соли. Дазай не давал Чуе опомниться, впиваясь в его губы, кусая их, заставляя открыться. Язык ворвался внутрь, исследуя, дразня, обещая. — Ты пахнешь… — выдохнул Дазай в его губы, расстёгивая пуговицы на рубашке Чуи. — Я думал, ты просто мелкий, злобный бета. А ты — конфетка. Сладкая, спелая, готовая. — Завали… — Чуя попытался ударить, но Дазай перехватил его запястье и прижал к кровати над головой. Одна рука, другая. Теперь оба запястья были зафиксированы, и Чуя не мог пошевелиться. — Не рычи, — спокойно приказал Дазай. — Ты сам согласился. И сейчас ты будешь делать то, что я скажу. Понял? Чуя сжал зубы, но кивнул. В его глазах стояли слёзы унижения, смешанные с лихорадочным блеском желания. — Хороший мальчик, — похвалил Дазай, и это слово, произнесённое спокойным, почти ласковым голосом, ударило Чую сильнее любой пощёчины. Он откинулся на подушки, позволяя Дазаю стянуть с себя рубашку. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и Чуя выгнулся, предлагая себя. Его соски, твёрдые и чувствительные, стояли пиками, и Дазай не заставил себя ждать. Он наклонился и захватил один губами, одновременно сжимая другой пальцами. Чуя вскрикнул — громко, резко, не в силах сдержаться. Дазай покусывал, посасывал, играл с набухшим бугорком, и каждый укус отдавался пульсацией внизу живота. — Тише, — прошептал Дазай, отрываясь от его груди и глядя на Чую сверху вниз. — Нас могут услышать. Весь Портовый квартал узнает, что их грозный исполнитель — омега в течке. — Пошёл… Мгхм! — Чуя не договорил. Дазай резко укусил его за сосок, и волна боли, смешанная с невероятным наслаждением, прокатилась по всему телу. Из глаз снова брызнули слёзы. — Какие чувствительные, — с наигранным удивлением произнёс Дазай, проводя пальцами по влажной коже груди Чуи. — Кто бы мог подумать, что под этой грубой оболочкой скрывается такое нежное тело. Ты прямо таешь под моими пальцами, Чуя. — Заткнись и делай уже, что собрался! — простонал Чуя, выгибаясь навстречу его руке. — Не растягивай это… — Ах, Чуя, Чуя, — Дазай покачал головой, стягивая с него брюки вместе с бельём. — Ты такой нетерпеливый. Но я люблю, когда меня просят. Попроси ещё. — Пошёл ты, — выплюнул Чуя, но в его голосе не было силы. — Неправильный ответ, — Дазай сжал его член, чуть сдавив, и Чуя заскулил. — Попроси. Красиво. — Пожалуйста, — прошептал Чуя, ненавидя себя за каждое слово. — Пожалуйста, Дазай. Делай что хочешь. Только… только не останавливайся. Дазай улыбнулся. Удовлетворённо, по-кошачьи. — Вот теперь — хороший мальчик. Он провёл рукой по внутренней стороне бедра Чуи, и тот весь подобрался, ожидая. Пальцы Дазая скользнули ниже, к пульсирующему входу, мокрому от естественной смазки. — Ты уже готов, — констатировал он, вводя один палец. Чуя застонал, вжимаясь в кровать. — Так сильно хочешь? — Ты… издеваешься? — Чуя попытался приподняться, чтобы посмотреть ему в глаза, но Дазай свободной рукой нажал ему на грудь, заставляя лечь. — Немного, — признался Дазай, добавляя второй палец, растягивая его, подготавливая. — Но ты же знаешь, я не могу упустить возможность позлить тебя. А теперь расслабься. Или будет больно. — Мне не привыкать, — прохрипел Чуя, закрывая глаза. Дазай начал растягивать его медленно, методично, словно выполнял какую-то сложную, но привычную работу. Он наблюдал за лицом Чуи, за тем, как его ресницы дрожат, как он кусает губы, пытаясь сдержать стоны. Он видел, как Чуя сжимает и разжимает пальцы, вцепившись в простыню. — Ты красивый, — вдруг сказал Дазай. Чуя открыл глаза. В них было удивление. — Что? — Я сказал, — Дазай наклонился и поцеловал его в уголок губ, — ты красивый. А теперь я войду. Он убрал пальцы, встал на колени между раздвинутых бёдер Чуи и, придерживая его за талию, медленно, но уверенно вошёл в него. Узел у основания члена уже начал набухать, готовясь зафиксировать их вместе . Чуя закричал. Не от боли — от переполнявших его ощущений. Ощущение наполненности, единения с тем, кого он ненавидел больше всего на свете, разрывало его изнутри. Дазай замер, давая ему привыкнуть, и его дыхание было таким же тяжёлым, как и у Чуи. — Двигайся, — прошептал Чуя. — Пожалуйста. — Так хорошо? — спросил Дазай, чуть сдвинувшись. — Да, — Чуя уже не контролировал себя. — Да. Пожалуйста. Ещё. И Дазай начал двигаться. Сначала медленно, потом всё быстрее и жёстче. Он вколачивался в него, сжимая бёдра Чуи так, что на коже наверняка останутся синяки. Чуя отвечал ему, выгибаясь, царапая его спину, кусая его плечо, чтобы не кричать. — Как же хорошо ты меня принимаешь, — прошептал Дазай, нависая над ним. — Твоё тело словно создано для меня. — Не… говори… — выдохнул Чуя. — Правду? — Дазай ускорился, и каждый толчок заставлял Чую выгибаться. — Но это правда. Ты идеально подходишь мне, Чуя. Твоя течка, твои феромоны, твои стоны — всё это для меня. Только для меня. — Я ненавижу тебя, — простонал Чуя, но его бёдра сами двигались навстречу, его тело требовало больше, глубже, жёстче. — Ненавидишь, — согласился Дазай, покусывая его шею, оставляя следы. — Но ты всё равно мой. С этого момента — мой. Твоё тело знает это, даже если твой глупый язык говорит другое. Он наклонился и сжал грудь Чуи, играя с сосками, сдавливая их, покусывая, заставляя Чую стонать громче. Каждое прикосновение отдавалось пульсацией в члене, который был зажат между их животами. — Ты кончишь, когда я скажу, — прошептал Дазай. — Понял? — Нет… — выдохнул Чуя. — Да, — Дазай замедлился, и Чуя заскулил от потери скорости. — Ты кончишь, когда я разрешу. А пока — терпи. Он снова ускорился, входя резко, глубоко, задевая самые чувствительные места. Чуя чувствовал, как напряжение растёт внутри, как оно вот-вот прорвётся, но Дазай каждый раз замедлялся в последний момент, не давая ему достичь пика. — Пожалуйста, — Чуя уже не стеснялся просить. — Пожалуйста, Дазай. Дай мне кончить. — Попроси красиво, — Дазай сжал его член, проводя большим пальцем по головке. — Пожалуйста, — Чуя выгибался, вжимаясь в его руку. — Пожалуйста, Дазай. Я сделаю всё, что скажешь. Всё. Только дай мне кончить. — Хороший мальчик, — Дазай ускорился, входя в него снова и снова. — Кончай. Чуя кончил с криком, вцепившись в плечи Дазая, царапая его спину до крови. Его тело содрогалось в спазмах, внутренние мышцы сжимались вокруг члена Дазая, и тот, не выдержав, кончил следом, с глухим рыком уткнувшись лицом в шею Чуи. Узел раздулся, фиксируя их вместе. Чуя чувствовал, как горячая жидкость заливает его изнутри, и это стало последней каплей. Он закрыл глаза, позволяя слезам течь по щекам. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые. Дазай первым пришёл в себя. Он приподнялся на локтях и посмотрел на Чую. Тот лежал с закрытыми глазами, и по его щекам текли слёзы. — Ты плачешь? — спросил Дазай. — Убирайся, — прошептал Чуя. — Просто убирайся. — А если я не хочу? — Дазай провёл пальцами по его щеке, стирая слезу. — Тогда я убью тебя, — Чуя открыл глаза. В них не было ненависти — была пустота. — Не убьёшь, — Дазай наклонился и поцеловал его в лоб. — Ты не сможешь. Твоё тело не позволит. — Ты чудовище, — прошептал Чуя. — Я знаю, — ответил Дазай. — Но теперь я твоё чудовище. И мы будем мучить друг друга вечно. Он лёг рядом, притянул Чую к себе. Тот не сопротивлялся. У него не было сил. — Это ничего не значит, — пробормотал Чуя, утыкаясь носом в его плечо. — Конечно, — ответил Дазай, обнимая его. — Всё, что угодно, Чуя. Чуя заснул первым. Дазай остался бодрствовать, глядя в потолок и перебирая в голове события этой ночи. Он знал, что ничего не будет как прежде. Что с этого момента Чуя принадлежит ему — не только как напарник, не только как враг, но как-то иначе. И, чёрт возьми, ему это нравилось.

***

На следующее утро Дазай проснулся один. Простыня рядом была холодной. Чуя стоял у окна, уже одетый, и смотрел на серое небо Иокогамы. — Доброе утро, — сказал Дазай, потягиваясь. — Уходи, — не оборачиваясь, ответил Чуя. — Всё кончено. — Кончено? — Дазай сел на кровати. — Ты забыл о нашей сделке, Чуя? Ты теперь мой. — Я ничей, — Чуя резко обернулся. Его глаза были сухими, в них горел старый огонь. Та самая гордость, которая заставляла его сражаться с врагами вдесятеро сильнее. — Эта ночь была ошибкой. И больше никогда не повторится. — Уверен? — Дазай улыбнулся своей обычной ленивой улыбкой. — Твоё тело не врёт, Чуя. Оно хочет меня. Оно будет хотеть меня снова и снова. Каждую течку. — Заткнись, — прошипел Чуя, и в его голосе послышались привычные нотки ярости. — И убирайся, пока я не превратил тебя в лепёшку. — Ты не сможешь, — Дазай встал, неторопливо оделся. — Ты не можешь причинить вред тому, кто носит твою метку. — Какую метку? — Чуя замер. Дазай подошёл к нему, взял за подбородок, повернул его голову так, чтобы Чуя увидел своё отражение в зеркале. На шее, там, где Дазай кусал его прошлой ночью, алел свежий след. Метка альфы. Знак принадлежности. — Нет, — прошептал Чуя. — Этого не может быть. — Может, — Дазай наклонился и поцеловал его в уголок губ. — Ты теперь мой, Чуя. Навсегда. И сколько бы ты ни пытался сбежать, ты всегда будешь возвращаться. Потому что твоё тело знает, кому принадлежать. — Я ненавижу тебя, — прошептал Чуя, но в его голосе не было силы. — Я знаю, — ответил Дазай. — И это делает всё только интереснее. Он развернулся и пошёл к двери. На пороге обернулся. — До встречи, Чуя, — сказал он. — В офисе. И помни: ты теперь мой пёс. С поводком или без — разницы нет. Он вышел. Дверь закрылась. Чуя остался один. Он стоял у окна, смотрел на серое небо, и чувствовал, как его пальцы касаются метки на шее. Метки, которая горела, напоминая о том, что произошло. О том, что он больше не принадлежит себе. — Чёртов сукин сын, — прошептал он. Но он знал, что Дазай прав. Что-то изменилось. Что-то необратимо. И от этого было страшно и, чёрт возьми, от этого хотелось улыбаться. Потому что в глубине души, там, куда он не позволял себе заглядывать, он чувствовал то же самое. Его тело помнило каждое прикосновение. Его ноздри всё ещё ловили запах Дазая. И его сердце — предательское, слабое сердце — билось быстрее при одной мысли о нём. — Что ты со мной сделал? — прошептал Чуя пустоте. Но он знал ответ. Дазай сделал с ним то, что никто не мог сделать раньше. Он сломал его. И собрал заново. По-своему. И Чуя ненавидел его за это. И, может быть, любил. Он не знал. Он боялся узнать. Но он знал одно: это только начало. И самое страшное — впереди.