Право вести

Дверь распахнулась без стука, с грохотом ударившись о стену. Дотторе даже не вздрогнул. Лишь кончик пера на долю секунды замер над бумагой, прерывая бесконечную вязь формул, и тут же продолжил свой бег. — Скарамучча. Голос прозвучал ровно, без тени удивления. Казалось, он ждал этого визита с того самого момента, как затих шум в тренировочном зале. Красные глаза неторопливо поднялись на вошедшего — взгляд спокойный, изучающий, цепкий. Шестой Предвестник застыл на пороге: взъерошенные волосы, лихорадочно горящие глаза и кулаки, сжатые так, что побелели костяшки. Воплощение чистой, нерастраченной ярости. Дотторе отложил перо. Откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок перед собой. Вся его поза источала холодное терпение: «Я никуда не тороплюсь. Говори». — Тарталья уже просветил меня о твоём… неудачном спарринге. В красках. О том, как ты запутался в собственных ногах и впечатался в стену. Должно быть, впечатляющее зрелище. В его голосе не было и тени открытой насмешки. Только клиническая, сухая констатация факта. Но Скарамучча слишком хорошо его знал. Дотторе умел впрыскивать яд даже в самые нейтральные слова, превращая их в изощрённую пытку. Алые глаза смотрели прямо, без страха и без вызова. Они просто ждали. Зачем пришёл Шестой? Выплеснуть злость? Искать виноватых? Или потребовать объяснений, почему какой-то юноша, который только вступил в Фатуи, оказался сильнее, быстрее и хитрее? Дотторе ждал с тем же невозмутимым спокойствием, с каким наблюдал за химической реакцией в пробирке. — Ты же у нас умный, да? — голос Скарамуччи прозвучал глухо, сквозь плотно сжатые зубы. — Укрепи мой вестибулярный аппарат. Так, чтобы я мог вращаться до бесконечности и даже не покачнуться. Дотторе выдержал долгую паузу. Слишком долгую для простого ответа «да» или «нет». Наконец его губы тронула тень короткого, сухого смешка. — Укрепить вестибулярный аппарат, — повторил он медленно, смакуя каждое слово. — Чтобы бесконечно вращаться и сохранять ориентацию в пространстве. Он снова откинулся в кресле. Кончики пальцев, унизанных серебряными кольцами, соприкоснулись. — Это неожиданно рациональный запрос. Для тебя. Я ожидал требования «сделай меня сильнее», «дай мне оружие» или даже примитивного «накажи Чаильда». А ты просишь адаптацию под конкретную уязвимость. Дотторе взял со стола чистый лист и начал стремительно чертить схему: лабиринт внутреннего уха, каналы, пучки нервных окончаний. — Вестибулярный аппарат поддаётся тренировке. Упражнения на вращение, кувырки, баланс. Но ты, как я понимаю, хочешь ускоренный метод. Хирургический. Или, возможно, химический. Перо замерло. Красные глаза впились в Скарамуччу без тени страха или сочувствия. — Я могу это сделать. Укрепить твой вестибулярный аппарат так, что ты сможешь крутиться волчком без малейшей потери ориентации. Но за всё нужно платить. Он аккуратно положил перо. — Во-первых, будет не просто больно. Будет адски больно. Я буду работать с твоим внутренним ухом. Наркоз бесполезен — ты искусственное существо, твоя физиология пожирает любую анестезию, превращая её в воду. Придётся терпеть в полном сознании каждое прикосновение скальпеля. Во-вторых, неделя восстановления в полной темноте. Любой луч света или громкий звук покажутся тебе пыткой. Ты будешь лежать пластом, не в силах пошевелиться, и каждый удар сердца будет отдаваться болью в висках. В-третьих… Он отодвинул чертёж и посмотрел прямо в душу. — Даже после этого Тарталья может снова надрать тебе задницу. Потому что если не вестибулярный аппарат, то он найдёт другой рычаг. Скорость реакции или твою привычку недооценивать противника. Это бесконечная гонка вооружений. Поэтому спрошу иначе. Ты хочешь победить одного конкретного парня? Или ты хочешь устранить системный недостаток, чтобы стать сильнее в целом? В первом случае операция неэффективна. Ты просто потратишь моё время и своё здоровье. Во втором — я помогу. Выбор за тобой. — Тарталья не единственный, кто умеет быть непредсказуемым, — пробормотал Скарамучча, отпуская ворот плаща и слегка расслабляя плечи. — Второе. Делай. Дотторе кивнул. Медленно, с оттенком хищного удовлетворения, словно зверь, получивший лакомый кусок. — Второе. Рационально. Он выудил из ящика новый лист и начал писать — быстро, отрывисто, заполняя пространство цифрами и дозировками. — Тогда слушай протокол. Три дня подготовки. Затем вмешательство. Без наркоза, как я и предупреждал. Только местная анестезия, но на твою физиологию она ляжет слабо. Неделя в полной изоляции. Отдельная палата в моём крыле. Осмотр дважды в день. Питание через зонд — жевать ты не сможешь, челюсти сведёт от боли. Питьё — через трубочку. Он оторвался от записей и поднял взгляд. — Через семь дней ты встанешь. И твой вестибулярный аппарат будет работать в три раза эффективнее, чем у обычного человека. Дотторе подвинул к краю стола исписанный лист. — Это твоё согласие. Подпишешь — начну подготовку немедленно. Откажешься — дверь открыта. И будем считать, что ты просто зашёл на чай. Он замер в ожидании. Лицо оставалось бесстрастной маской, но в алых глазах мелькнуло нечто похожее на интерес. Скарамучча пришёл не мстить и не плакаться. Он пришёл решать проблему. Это было достойно уважения. Настолько, насколько Дотторе вообще был способен уважать кого-то, кроме себя. Скарамучча скривился от вида бюрократической писанины, но бумагу взял. Он больше не вскидывал перо с бездумной поспешностью, как раньше. Взгляд цепко скользил по строчкам, выискивая ловушки. Он уже не раз обжигался на уловках Второго, когда слова вслух говорили об одном, а сухой текст договора подразумевал совсем иные, куда более жестокие методы экспериментов. Дотторе наблюдал за этим процессом, не шевелясь. Он смотрел, как Скарамучча хмурится, находя знакомые юридические крючки, как поджимает губы, вспоминая прошлый болезненный опыт. — Умнеешь, — произнёс он ровно, когда Шестой наконец поставил размашистую подпись. В голосе проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Раньше ты подписывал не глядя. Теперь читаешь. Прогресс налицо. Он забрал договор, проверил росчерк и убрал документ в сейф стола. — К процедуре приступим через три дня. Всё это время — никаких тренировок, драк и резких движений головой. Аппарат должен подойти к вмешательству в состоянии абсолютного покоя. Он черкнул короткий список на клочке бумаги. — Исключи алкоголь, острое и кофеин. Всё, что разгоняет кровь и влияет на сосуды внутреннего уха. Пей больше воды. Спи не меньше восьми часов. Протянув листок Скарамучче, он добавил металла в голос: — Это не пожелание. Это требование. Нарушишь — операция отменяется. Мне не нужны осложнения из-за твоей дури. Вопросы? — Как, чёрт возьми, мне спать больше восьми часов? — взорвался Сказитель, резко взмахнув рукой. — Я редко когда сплю дольше двух-трёх часов за раз! Да и то, раз в два-три дня. Дотторе моргнул. Всего один раз. — Ты спишь два-три часа раз в несколько суток, — это был не вопрос. Диагноз. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на Предвестника с новой волной исследовательского азарта. — И при этом функционируешь. Тренируешься. Убиваешь. Ходишь на миссии. Впечатляет, даже с поправкой на твоё происхождение. Я знал, что тебе нужно меньше сна, чем человеку. Но чтобы настолько… Он быстро смял старый рецепт и начал писать новый. — Скорректируем протокол. Спать будешь столько, сколько сможет выдать твой организм. Но каждый день. Минимум два часа — это база для регенерации перед вмешательством. Я пропишу тебе мягкий ингибитор нервной активности. С твоей физиологией он не вызовет привыкания и утренней вялости. Просто отключит тебя на нужный срок. Красные глаза смотрели строго, но без осуждения. — Твоё тело работает на пределе, Скарамучча. Ты держишься на злости, силе воли и электрозарядах. Это эффективно, но глупо. Перед серьёзным вмешательством мне нужен чистый организм. Сон — базовая потребность. Даже для такой бездушной куклы, как ты. Принимать за час до отбоя. Не смешивать с алкоголем. — Я не пью алкоголь, — отрезал Скарамучча. — Вопросов нет. Но он не ушёл. Вместо этого Шестой рухнул на стул напротив, ссутулился и сжал кулаки так, словно хотел раздавить ими воздух. Дотторе смотрел на него. На побелевшие пальцы. На желваки, гуляющие под фарфоровой кожей. Скарамучча не уходил. Злился. Ждал. — Ты всё ещё кипишь, — заметил он, складывая руки на столе. — На Тарталью. На поражение. На самого себя. Это нормально. Злость — отличное топливо, если знать, куда его заливать. Ты пришёл ко мне за решением — это верное применение. Но что-то ещё гложет тебя. Иначе ты бы уже испарился. Пауза. Взгляд алых глаз стал прямее, мягче (насколько это вообще возможно для Дотторе). — Говори. Пока ты здесь — используй время эффективно. Скарамучча молчал, постепенно разжимая пальцы. Лицо потеряло жёсткость, губы перестали быть тонкой бескровной линией. Наконец он заговорил будничным тоном, глядя куда-то в сторону: — Однажды ты сказал, что в следующий раз позволишь мне… доминировать. Я приберёг это право на сегодня. Вот так это у них и работало. Никаких прелюдий, никаких романтических намёков. Просто в случайный день Скарамучча оказывался под Дотторе. Иногда Второй вбивался с такой силой, что из лёгких выбивало весь воздух, заставляя мир меркнуть. А иногда, наоборот, был почти нежен, ловя ритм, подстраиваясь под стоны, продлевая агонию удовольствия. Но сегодня всё должно было быть иначе. Дотторе замер. Перо в его пальцах едва заметно дрогнуло. — Приберёг на сегодня, — эхом отозвался он, откладывая инструмент. — Интересный выбор момента. После унизительного проигрыша. После просьбы об усилении. Когда твоя гордость растоптана. Он поднялся из-за стола. Медленно обогнул его и остановился напротив Скарамуччи — близко, но не вплотную. Смотрел сверху вниз, изучая. — Ты хочешь вернуть контроль в ситуации, где чувствуешь себя уязвимым. Логично. Психологически верный ход. Я держу своё слово, Скарамучча. Сегодня ты будешь сверху. Холодные пальцы коснулись подбородка Шестого, заставляя поднять взгляд. — Но есть условие. Твоё желание сейчас продиктовано не влечением, а потребностью доминировать. Я это понимаю и принимаю. Но я не позволю вымещать на мне злость за проигрыш Тарталье. Ты должен отделить одно от другого. Если сможешь — вперёд. Если нет — перенесём на день, когда ты остынешь. — Смогу, — голос Скарамуччи стал ниже. Он потянулся и зарылся пальцами в волосы Второго, рассматривая его лицо, особенно красные радужки. — Я не идиот, насиловать тебя не собираюсь. Просто… хочу вести. Дотторе позволил этот жест. Пальцы в его волосах — требовательные, но без желания причинить боль. Он стоял неподвижно, не отстраняясь и не льнув в ответ. — Хорошо. Верю, — ответил он, и это прозвучало почти как откровение. — Твои правила. Сегодня ты ведёшь. Я следую. Его рука поднялась и легла на затылок Скарамуччи, зеркаля движение. — Но я оставлю за собой право остановить процесс. Если ты перейдёшь черту, которую я не готов переступать сегодня. Это честно. Скарамучча приблизился. В его глазах сверкнуло мрачное удовлетворение. Он поцеловал Дотторе. Это не было ни агрессивным столкновением зубов, ни невесомой просьбой о любви. Это было что-то среднее — та самая серая зона, где они существовали вдвоём. Глубоко, властно, но без жестокости. Его язык скользнул по нижней губе Второго, требуя доступа, и получил его. Вкус был знакомым — горьковатый кофе, металл и что-то неуловимо лекарственное. Скарамучча углубил поцелуй, сплетая их языки в медленном, тягучем танце, и почувствовал, как пальцы Дотторе на его затылке сжались крепче. Дотторе ответил не сразу. Сначала он позволил себе прочувствовать вкус, давление, эмоцию. А затем ответил ровно тем же. Его рука на затылке Шестого сжалась, фиксируя голову, а вторая легла на талию и притянула ближе — не резко, но неотвратимо. Он целовал его тщательно, как делал всё в своей жизни, заново изучая забытые ощущения. Поцелуй длился вечность, пока лёгкие не начало жечь. Дотторе отстранился первым, оставив лишь миллиметр между их губами. Его дыхание сбилось, а в красных глазах плескалось что-то тёмное, голодное. — Веди, — выдохнул он хрипло. — Конечно, Доктор, — прошептал Скарамучча, и от этого обращения по спине Дотторе побежали мурашки. Шестой начал с пуговиц. Медленно, одну за другой, он расстёгивал белую рубашку, открывая бледную грудь с паутиной старых шрамов. Каждая расстёгнутая пуговица обнажала новый участок кожи, и Скарамучча не упускал возможности коснуться его губами. Он припал к шее Второго — туда, где под тонкой кожей бился учащённый пульс. Поцелуй вышел влажным, горячим, с лёгким прикусом. Дотторе едва слышно выдохнул, и этот звук подстегнул Шестого. Он целовал его шею, спускаясь ниже — к выступающим ключицам, к яремной ямке, где солоноватый вкус кожи смешивался с металлическим привкусом. Каждое прикосновение губ отзывалось дрожью в теле Второго. Скарамучча чувствовал это кожей — как напрягаются мышцы под его губами, как учащается дыхание. Свободная рука Шестого скользнула на бедро Дотторе, сжимая его сквозь плотную ткань брюк, чувствуя жар, исходящий от чужого тела. Дотторе закрыл глаза и откинул голову, подставляя горло. Он не двигался, позволяя Скарамучче исследовать себя. Только грудь вздымалась чаще, а пальцы в волосах Шестого подрагивали, выдавая, чего ему стоило это напускное спокойствие. — Не останавливайся, — шелест, почти просьба. — Продолжай. Сказитель сбросил его рубашку на пол и двинулся ниже. Его губы скользили по торсу, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Он целовал выступающие рёбра, обводил языком старые шрамы, чувствуя, как Дотторе вздрагивает от особо чувствительных прикосновений. Спустившись к животу, он задержался у пояса брюк. Его горячее дыхание опалило низ живота, и Второй невольно напрягся. Рука Скарамуччи прошлась по явственно проступающему бугорку под тканью — легко, почти невесомо, дразняще. И тут же ушла в сторону, скользнув по внутренней стороне бедра. Дотторе втянул воздух сквозь зубы. Резко. Громко. Дразнящее прикосновение обожгло и исчезло, оставив после себя ноющую пустоту. — Играешь, — выдохнул он с хрипотцой. — В твоём праве. Сегодня ты ведёшь. Он стоял, обнажённый по пояс, с припухшими от поцелуев губами и расширенными зрачками. Член болезненно упирался в ткань брюк, требуя внимания. Но он не торопил, не просил. Просто ждал, позволяя Шестому задавать темп. Губы Скарамуччи спустились к пряжке ремня. Пальцы легли на холодный металл и замерли. Он поднял взгляд на Дотторе, встречаясь с потемневшими алыми глазами, полными сдерживаемого желания. — Продолжай, — голос Второго сорвался, стал ниже. — Я хочу… чувствовать тебя. — Как скажешь, — промурлыкал Шестой, и в его голосе проскользнули собственнические нотки. Он нарочито медленно расстегнул пряжку, затем пуговицу, затем молнию. Каждое движение было тягучим, мучительным. Брюки соскользнули на пол, и Скарамучча опустился на колени. Его лицо оказалось на уровне паха Дотторе, и жар чужого возбуждения ощущался даже сквозь тонкую ткань боксеров. Шестой прижался губами к внутренней стороне бедра — туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Он целовал, обводил языком, слегка прикусывал, но намеренно избегал того места, где ткань боксеров влажно натянулась. Дотторе стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Контроль, выстраиваемый столетиями, трещал по швам. Каждый поцелуй Скарамуччи на внутренней стороне бедра отзывался электрическим разрядом в паху. Он чувствовал, как горячее дыхание Шестого касается кожи в миллиметрах от того, что требовало прикосновения. И это было мучительно. — Умело, — признал он сквозь сжатые зубы, и это была не похвала, а констатация факта. — Ты хорошо меня изучил. Скарамучча хрипло рассмеялся, и этот смех вибрацией прошёлся по коже Дотторе. Его пальцы наконец подцепили резинку боксеров и стянули их вниз одним плавным движением. Освобождённый член скользнул по щеке Шестого, оставляя влажный след предэякулята. Скарамучча провёл подушечкой пальца от основания к влажной, покрасневшей головке, собирая выступившую смазку. Большой палец надавил на уздечку, и Дотторе зашипел, бёдра дрогнули, непроизвольно подаваясь вперёд. — Скарамучча… — имя сорвалось стоном, низким, гортанным. — Не дразни. Я не… Он осёкся, впервые за четыреста лет потеряв дар речи. Рука Шестого наконец сомкнулась вокруг ствола — крепко, жарко, правильно. Дотторе выдохнул и качнул бёдрами вперёд, ища большего контакта. Скарамучча двигал рукой медленно, тягуче, сжимая и разжимая пальцы в ритме, который сам же и задавал. Его большой палец на каждом движении вверх надавливал на головку, размазывая выступившую смазку, а свободная рука массировала яички — сначала нежно, потом всё настойчивее. Он наслаждался каждым вздохом Доктора, каждой дрожью его бёдер. Дотторе стоял перед ним — обнажённый, возбуждённый до предела, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в стол. И он позволял. Просто принимал. — Пока что ещё рано, — процитировал Сказитель его же коронную фразу и коснулся влажной головки языком. Дотторе застонал в голос. Громко. Неприлично. Сдержанность рухнула окончательно. Язык Скарамуччи обвёл головку по кругу, скользнул по уздечке — именно там, где было особенно чувствительно. Пальцы Второго зарылись в синие волосы и сжались, не контролируя силу. Но Шестого это только раззадорило. Он взял в рот глубже — сначала только головку, посасывая её, играя языком, затем медленно, мучительно медленно, вобрал до половины. Горячая влажность его рта сводила с ума. Дотторе чувствовал, как язык скользит по стволу, как горло сжимается вокруг головки, когда Скарамучча берёт ещё глубже. — О Архонты… — выдохнул тот, кто никогда не верил в высшие силы. — Я не продержусь долго, если ты продолжишь… — Рано, — Скарамучча сжал основание пальцами, останавливая приближающуюся разрядку. Он отстранился, выпуская член изо рта с влажным звуком, и продолжил дразнить только головку — посасывая её, обводя языком, но не давая достаточно стимуляции, чтобы кончить. Дотторе дрожал всем телом. С губ срывались рваные, хриплые стоны — звуки, которые он сам от себя не ожидал. Скарамучча чувствовал вкус его смазки на языке — солоноватый, с горчинкой — и это заводило его самого до дрожи в руках. Наконец Шестой отстранился. Поднялся на ноги и одним движением сбросил с себя остатки одежды. Его собственное возбуждение было очевидным — член стоял, влажно поблёскивая от смазки, а руки заметно подрагивали от напряжения. Он встретился взглядом с Дотторе — затуманенным, голодным, полным ожидания. — Скажешь, если будет больно, — бросил он редкую фразу, заходя за спину Второго. Шестой хлопнул его по бедру, приглашая опереться на стол. Дотторе подчинился — упёрся ладонями в холодную столешницу, прогнулся в пояснице. Скарамучча замер на мгновение, разглядывая открывшуюся картину: бледная спина с выступающими лопатками, узкая талия, ягодицы, напряжённые в ожидании. Он достал смазку из ящика, щедро смазал пальцы и аккуратно ввёл первый. Дотторе втянул воздух. Внутри было горячо и тесно. Палец Шестого двигался осторожно, растягивая, подготавливая. Не так, как обычно делал сам Дотторе — грубо, быстро, на грани боли. Скарамучча был более бережен. Он исследовал его изнутри, находя нужный угол, задевая простату и заставляя Второго вздрагивать. — Добавь ещё, — выдохнул Дотторе, и его голос прозвучал почти умоляюще. Второй палец вошёл, растягивая туже. Скарамучча двигал ими, скрещивая, разводя, подготавливая к большему. Дотторе качнул бёдрами назад, насаживаясь глубже, и из его горла вырвался низкий, протяжный стон. — Я готов, — выдохнул он. — Входи. Скарамучча смазал член и приставил головку к растянутому входу. Одно плавное, слитное движение — и он вошёл до конца. Дотторе замер. Внутри всё сжалось от остроты ощущений. Шестой заполнил его полностью — горячий, твёрдый, пульсирующий. Он замер, давая привыкнуть, слегка покачивая бёдрами. Его пальцы впивались в бледные бока Второго, удерживая на месте. Дотторе дышал глубоко, расслабляя мышцы, привыкая к заполненности. Растяжение было острым, но не болезненным. Скорее, опьяняющим. Он чувствовал каждую вену на члене Скарамуччи, каждое его микродвижение внутри. — Ты… — выдохнул он сорванным голосом. — Двигайся. Возьми меня так, как хочешь. Сегодня ты решаешь. Скарамучча начал двигаться. Первые толчки были медленными, пробными — он входил до конца и так же медленно выходил, оставляя внутри только головку. Дотторе стонал при каждом погружении. Шестой слушал эти звуки, подстраиваясь под них, и постепенно наращивал темп. Толчки становились быстрее, глубже, увереннее. Он нашёл нужный угол и теперь методично задевал простату при каждом движении. Дотторе уже не сдерживался — стоны срывались с губ сами, громкие, хриплые, откровенные. Скарамучча притянул его ближе, впиваясь пальцами в узкую талию, и прикусил кожу на лопатке — сначала легко, потом сильнее, оставляя красный след. Боль смешивалась с удовольствием, и Дотторе выгнулся, насаживаясь глубже. Его пальцы царапали стол, оставляя борозды на дереве. Мир сузился до этой точки — до члена Скарамуччи внутри, до его пальцев на бёдрах, до его горячего дыхания на затылке. — Да..Так…Продолжай.. — слова путались, мысли исчезли. Рука Скарамуччи скользнула вперёд и накрыла член Дотторе, двигаясь в том же бешеном ритме. Двойная стимуляция сломала последние барьеры. Скарамучча вбивался в него сзади, глубоко, неумолимо, и одновременно дрочил спереди, сжимая ствол в такт толчкам. Дотторе чувствовал, как оргазм подкатывает неотвратимой волной — жаркой, сокрушительной. — Скарамучча… я… сейчас… — он не успел договорить. Оргазм накрыл его — внезапно, выбивая весь воздух из лёгких. Он рухнул грудью на стол, скомкав драгоценные схемы, и закричал — глухо, хрипло, уткнувшись лбом в бумагу. Сперма толчками выплеснулась на его собственные расчёты, пачкая чернила и формулы. Тело выгнулось дугой, дрожа в конвульсиях удовольствия. Скарамучча не остановился. Он продолжал вбиваться, продлевая агонию, проходясь по гиперчувствительной простате снова и снова. Дотторе всхлипывал, не в силах пошевелиться, только принимая всё, что Шестой давал. Спустя несколько бесконечных мгновений толчки стали рваными, неритмичными. Скарамучча кончил с глухим стоном, уткнувшись лбом в его лопатку, изливаясь глубоко внутрь. Его тело дрожало, прижимаясь к спине Дотторе в последних спазмах удовольствия. Несколько минут в лаборатории слышалось только тяжёлое, рваное дыхание. Скарамучча всё ещё стоял, прижавшись лбом к лопатке Второго, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Наконец он аккуратно вышел, и Дотторе поморщился от ощущения пустоты. Шестой наклонился и легко, почти невесомо поцеловал его между лопаток — туда, где остались красные следы от укусов. Жест был почти благодарным, почти нежным. Настолько, насколько Скарамучча вообще был способен на нежность. Дотторе не двигался. Он лежал на скомканных схемах, чувствуя, как по бедру стекает тёплая влага. Внутри всё ещё пульсировало эхо недавних ощущений. Наконец он выпрямился. Лицо было влажным, раскрасневшимся, волосы растрепались, но взгляд снова стал цепким, изучающим. Он молча взял чистую ткань, вытерся сам и протянул кусок Скарамучче. — Ты справился, — голос был хриплым, сорванным, но ровным. Не похвала. Признание факта. Он накинул халат, посмотрел на испорченный лист с формулами — теперь безнадёжно заляпанный спермой — и едва заметно вздохнул. Взял новый. Четвёртый сегмент. Попытка номер… он сбился со счёта. — Если захочешь… повторить это в будущем, — добавил он, не поднимая взгляда от бумаги, — я не против. Слова прозвучали буднично, но между строк читалось разрешение. Которого он никогда раньше не давал. Скарамучча доказал, что может вести. Может контролировать. Может дать Дотторе то, что тот сам давал ему десятки раз. И это меняло… многое.