Бес попутал

Очередной пугающий людей дом. У калитки стояли двое и курили. Курили они молча, думая каждый о своём, и это молчание было тяжёлым — не от неловкости, а от долгой, уставшей привычки не находить общих слов. Никто из них не смотрел на дом. Они смотрели друг на друга — исподлобья, с тем особенным напряжением, которое бывает только у людей, которые слишком хорошо знают, как сильно они не совпадают. Не просто не совпадают во мнениях — они не совпадают в мирах, в которых живут. Один видел бесов везде. Другой слышал мёртвых даже в полной тишине. Руслан — чернокнижник — с темными волосами, с черными как ночь глазами был одет в не менее чёрную косуху и рваные джинсы. Ему было двадцать шесть, но выглядел он старше — из-за теней под глазами и привычки хмуриться даже когда не злился. Его лицо в покое выглядело сердитым: брови сдвинуты, уголки губ опущены, взгляд исподлобья. На самом деле он мог быть совершенно спокоен, даже расслаблен, но люди всё равно шарахались. Он не привлекал внимание, но если кто-то смотрел на него дольше нескольких секунд, возникало странное, смутное беспокойство. Как будто рядом стоит не совсем человек. Потому что, в каком-то смысле, это было правдой. Часть его принадлежала бесам. Руслан знал это. И давно перестал пытаться выглядеть «нормально». Данила — медиум — был другим. Если Руслан был ночью, сгустком теней и тяжёлого воздуха, то Даня был утром. Не ярким, солнечным, слепящим — а ранним, туманным, тем утром, когда солнце ещё не взошло, но небо уже посветлело, и мир кажется обещанием. Волосы у него были рыжие. Светлая куртка — почти бежевая, которая не шуршала при движении. Светлые джинсы, чуть шире, чем носили сейчас. И обувь — белые кроссовки. Они были чистыми всегда. Противоестественно чистыми для человека, который ходит по заброшенным домам и старым кладбищам. Руслан однажды спросил его: «Ты не боишься, что клиенты подумают, будто ты ненормальный?» Даня ответил: «Они и так думают, что я ненормальный. Я медиум. Я разговариваю с мёртвыми». Руслан тогда не нашёлся, что ответить. И аура его была светлее, чем у чернокнижника. Руслан, конечно, не видел ауру — это был не его метод. Но он чувствовал. Когда Даня стоял рядом, воздух вокруг него казался прохладнее, чище, будто после грозы. От Руслана же, наоборот, всегда тянуло чем-то тяжёлым, подвальным, как из открытого погреба, где хранятся старые вещи и тлеют угли. На вид Дане было двадцать пять — ровесник Руслана, на год младше, но разница в возрасте не чувствовалась. Зато чувствовалась разница в глазах. Глаза у Дани были старые. Не в смысле морщин или усталости — в смысле глубины. Мудрые. Такие бывают у людей, которые слишком часто смотрели туда, куда не следует. Когда Даня смотрел на человека, создавалось ощущение, что он видит не только лицо, но и то, что за ним. Мысли. Страхи. Боль. Мёртвых, которые цепляются за живых. И это делало его взгляд тяжёлым. Поэтому он часто надевал чёрную повязку. Она лежала в кармане его куртки. Он носил её не всегда — только когда чувствовал, что грань между мирами становится слишком тонкой. Или когда предстояла работа с большим количеством мёртвых. Или когда просто уставал видеть то, что видеть не должен. Без повязки он иногда терялся. Слишком много информации. Слишком много мёртвых, которые хотели говорить. Слишком много боли, которую они носили в себе десятилетиями. — Третий не приедет, — сказал Руслан, глядя в телефон. Экран тускло светился в его руке. Сообщение от коллеги гласило: «Сорян, температура 38, лежу, еле дышу. Работайте без меня». Руслан прочитал его дважды, хотя смысл был ясен с первого раза. Он сказал это скорее для того, чтобы заполнить тишину, чем чтобы сообщить новость. — Угу, — ответил Даня, даже не посмотрев на него. Он смотрел на дом. Вернее, сквозь дом. На что-то, чего Руслан не видел. — Я серьёзно, — Руслан убрал телефон в карман и повернулся к напарнику. — Может, перенесём? — Не перенесём, — голос Дани был ровным. — Люди ждут. Руслан хотел возразить. Хотел сказать, что люди могут подождать, что это не их последний день на земле, что можно перенести на завтра и приехать полным составом. Но он знал: Даня прав. Люди ждали. Люди боялись. Каждый день промедления стоил им бессонных ночей, сорванных голосов от крика в пустоту, новых седых волос. Руслан убрал телефон в карман джинсов и, наконец, повернулся к дому. Обычный старый дом. Сколько таких он уже видел? Сотни? Тысячи? Они все были похожи: облупленная краска, покосившиеся заборы и запах — всегда разный, но всегда тяжёлый. Запах страха. Он въедался в стены, в ковры, в мебель. Его невозможно было выветрить, даже если открыть все окна настежь. Он закурил вторую сигарету. Даня курил свою первую — медленно, задумчиво, выпуская дым тонкими колечками, которые не сразу развеивались. — У тебя сегодня нет настроения работать? — спросил Руслан, покосившись на медиума. — У меня никогда нет настроения с тобой работать, — ответил Даня, даже не улыбнувшись. Руслан усмехнулся, но без злости. Он уже привык. Они молчали минуту. Молчание было плотным, как табачный дым, смешанный с осенним воздухом. Где-то за домами лаяла собака — надрывно, тоскливо, будто ей тоже было страшно. Потом Руслан заговорил снова. — Я пойду вторым. Сейчас день, а мне ночью лучше работать. Ты же днём отлично видишь. — Я всегда отлично вижу, — ответил Даня. — И ночью, и днём. Просто ты боишься бесов при свете. — Я не боюсь. — Руслан повернулся к нему, и на секунду в его глазах мелькнуло настоящее раздражение. — Им некомфортно при солнце. Они становятся вялыми, и я могу не заметить важного. — То есть ты признаёшь, что твои бесы — тряпки, которые без темноты не работают? — Даня поднял бровь. Это было классическое движение — левая бровь взлетает вверх, правая остаётся на месте, и всё лицо приобретает выражение скептического превосходства. Руслан видел его сотни раз. И каждый раз хотелось ударить. Но он сдержался. Выдохнул, докуривая сигарету. — Иди уже работай, — сказал он устало. — Заебал. Это было точкой в бесконечном споре. Маркером того, что сегодняшний раунд остаётся за Русланом только потому, что он прекратил игру. Даня кивнул. В этом кивке не было победного торжества — была только усталость, такая же, как у Руслана, только другого оттенка. Он развернулся и направился к калитке. Кроссовки ступали по мокрой траве бесшумно. Но на полпути он остановился. — Руслан. — Что? — Руслан уже достал третью сигарету, но зажигать не стал. Замер с зажигалкой в руке. — Я надеюсь, ты сегодня не будешь прилюдно спорить со мной? Вопрос прозвучал ровно, без вызова. Почти вежливо. Почти. Руслан убрал зажигалку в карман. — А ты не будешь прилюдно называть моих бесов галлюцинациями? — Не обещаю. — Тогда и я не обещаю, — ответил Руслан тихо Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё. Годы совместной работы. Десятки домов — от крошечных квартир-студий до заброшенных особняков с историей. Сотни споров — в машинах, в отелях, на кладбищах. Ни одного согласия — ни по одному вопросу. Ни разу. Но и уважение тоже. Молчаливое, неудобное, невысказанное. Оно не лезло наружу, не пряталось в словах, не пряталось в поступках. Оно было в том, что они до сих пор работали вместе. В том, что ни один из них не ушёл. В том, что они знали: если завтра одному из них понадобится помощь, второй приедет. Даже не спросив зачем. Даже если будут ругаться всю дорогу. Даня открыл калитку и вошёл во двор.

***

В гостиной его ждали. Женщина лет тридцати пяти, с тёмными кругами под глазами и руками, которые она постоянно сжимала в замок, потом разжимала, потом сжимала снова. Тревога. Хроническая, въевшаяся в кожу. Мужчина того же возраста, только более плотный, более грубый. Сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на Даню с тем особенным выражением, которое бывает у людей, которые ни во что не верят, но почему-то позвали экстрасенса. И ребёнок — мальчик лет шести, который сидел на полу и катал машинку по ковру. Он поднял голову, посмотрел на Даню большими глазами, потом снова уткнулся в игру. — Здравствуйте, — сказал парень. — Меня зовут Данила. Я медиум. Он не добавил «приятно познакомиться» — это было бы ложью. Он вообще не любил эту часть работы. Представляться. Объяснять. Успокаивать. Он предпочёл бы прийти, сделать дело и уйти, не сказав ни слова. Но люди ждали слов. Люди боялись тишины. — Очень приятно, — женщина встала, сделала шаг вперёд. — Я — Елена. Это мой муж, Андрей. А это наш сын, Миша. — Здравствуйте, — сухо кивнул Андрей. Он даже не привстал. Остался сидеть, скрестив руки на груди, и смотрел на Даню с тем же скептическим выражением. В его голосе не было враждебности — было равнодушие. Даня не стал спрашивать, что случилось. Он и так сейчас все узнает. Мёртвые расскажут. Они всегда рассказывают. — Я предупреждаю: я буду проводить ритуал, — сказал он, глядя прямо на Елену. — Попрошу вас не мешать и не трогать меня и мои вещи. Даня снял с плеча свой кожаный рюкзак. Он расстегнул её, достал чёрный большой платок. Ткань была плотной, почти не пропускающей свет. Он расстелил её на полу — аккуратно, расправляя каждый угол. Потом достал чашу. Медную, тяжёлую, с тёмным налётом внутри. Поставил её в центр покрывала. Достал какой-то бумажный сверток и положил его в чашу, поджигая длинными спичками. Пламя было ярко-красным. Даня посмотрел на огонь не прямо. Он достал небольшое зеркало — квадратное, с чёрной обратной стороной, старое, с мелкими царапинами по краям. И смотрел на пламя через него. В зеркале огонь выглядел иначе. Он был не просто пламенем — он был дверью. Тонкой, мерцающей, почти невидимой. — Что он делает? — шёпотом спросил Андрей у жены. — Тш-ш-ш, — ответила она. Она сама не знала, что делает медиум. Но чувствовала: нельзя прерывать. Нельзя говорить громко. Нельзя даже дышать слишком глубоко. Что-то важное происходило прямо сейчас, на её глазах, и она не хотела это спугнуть. Даня ждал. Он всегда ждал подходящий момент, когда окно в тот мир откроется — этому его научили мёртвые. Они не приходят по расписанию. Их нельзя вызвать, как такси. Они приходят тогда, когда хотят сами, и уходят, когда решат, что сказали достаточно. В этот самый миг — когда чёрное пламя достигло своей самой глубокой, самой плотной точки — Даня резко накрыл чашу зеркалом. Пламя внутри взметнулось, ударилось о стекло, заметалось — и погасло. Тишина. Даня подождал несколько секунд и снова поднял зеркало. Внутри чаши лежал пепел. Серый, почти белый, рассыпчатый. Но Даня смотрел не на пепел — он смотрел в зеркало. Поверхность была мутной — не той старой мутью, что была раньше, а новой, свежей. И в этой мути что-то двигалось. Что-то бесформенное, тёмное, большое. «Открыто», — подумал Даня. И разбил его. Одним ударом. Кинжалом, который лежал в кармане. Лезвие было чёрным, с выгравированными рунами на рукояти. Удар — и зеркало разлетелось на три крупных осколка и десятки мелких, которые зазвенели по полу, как ледяные капли. Звук был не громким, но резким — как ветка, ломающаяся под ногой в зимнем лесу. — Ах! — Елена прижала руку ко рту. Андрей напрягся, подавшись вперёд. Но Даня не обратил на них внимания. Потому что в тот же миг, когда зеркало разбилось, его тело наполнилось силой. Это было знакомое ощущение. Сначала — толчок в груди, будто кто-то невидимый ударил ладонью. Потом — жар, разливающийся от позвоночника к кончикам пальцев. Потом — холод. Странный, приятный холод, который не имел ничего общего с температурой воздуха. И — фантомы. Они появились на грани зрения. Прозрачные, едва различимые, как дымка над асфальтом в жаркий день. Они двигались — медленно, плавно, будто плыли под водой. Шептали. Не словами — образами. Чувствами. Обрывками воспоминаний. Чей-то смех, который звучал в ушах, как колокольчик. Чей-то плач, который нельзя было услышать ушами — только сердцем. Запах яблочного пирога. Холод кладбищенской земли. Тёплая рука, гладящая по голове. Даня закрыл глаза, чтобы лучше слышать. Голосов было много. Слишком много. Они накладывались друг на друга, как голоса в переполненном автобусе, — каждый хотел быть услышанным, каждый тянул к нему свои невидимые руки. Но один — громче других, ближе других, ярче других. Женщина. Старая. С добрыми, уставшими глазами и руками, которые вечно пахли пирогами. «Бабушка», — понял Даня. Он открыл глаза и повернулся к Елене. — Она здесь. — сказал он. Голос его изменился. Стал глубже, тише, как будто говорил не он, а кто-то через него. Елена побледнела. Её губы дрожали. — Кто именно? — прошептала она. — Ваша бабушка. Елена всхлипнула. — Она говорит… — Даня прислушался к фантому, который теперь висел у его правого плеча, склонив голову, будто тоже слушала. — Она говорит: «Прости, что не дожила до свадьбы. Я так хотела увидеть тебя в белом платье». И ещё: «Торт у тебя получился горький, внучка. Слишком много корицы. Но я всё равно его съела. Спасибо, что пришла тогда навестить». Елена разрыдалась. Она не могла остановиться. Всё её тело тряслось, плечи ходили ходуном, слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. — Откуда вы… — прошептала она сквозь рыдания. — Откуда вы знаете про торт? Я никому не говорила. Даже Андрею. Андрей молчал. Он смотрел на Даню с новым выражением — не скептицизмом, а чем-то, очень похожим на страх. Даня не ответил. Он продолжал говорить, потому что бабушка не замолкала. Она передавала воспоминания одно за другим — как открытки из прошлого. Про то, как Елена в детстве разбила бабушкину любимую чашку и спрятала осколки под ковёр. Про то, как она боялась грозы и залезала к бабушке в кровать. Про то, как они вместе смотрели старые фильмы по телевизору и ели печенье «Юбилейное». Каждая деталь — точная, как удар. Елена плакала всё сильнее, но в этих слезах уже не было страха. Была боль, была тоска, была любовь. Но не ужас. — Она не злится? — спросила Елена, когда смогла говорить. — Нет, — ответил Даня. — Она скучает. И хочет, чтобы вы пришли на кладбище. Вы давно не были. — Почти год, — прошептала Елена. — Она ждёт. И не одна. Даня замолчал. Фантом бабушки мягко отстранился, растворился в воздухе, оставив после себя запах яблочного пирога. — Я осмотрю дом, — сказал Данила. Голос его был ровным, почти безжизненным — не потому, что ему было всё равно, а потому, что он уже начал переходить в другое состояние. То состояние, когда границы между ним и миром становятся тоньше, когда он слышит не только ушами, а всем телом. Он повернулся и вышел из гостиной. Прошёл в прихожую. Провёл рукой по стенам — медленно, почти ласково. Не как человек, который проверяет штукатурку, а как слепой, который пытается прочитать невидимые письмена. Стена была холодной. Обычной. Ничего не скрывалось за ней, ничего не дышало изнутри. Даня прислушался. Не ушами — всем телом. Он закрыл глаза на секунду, ощущая пространство вокруг. Пустота. Тишина. Только слабое, едва уловимое эхо — не звук, а скорее память о звуке. Кто-то хлопал дверью. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Всё это было давно. Очень давно. Обычная штукатурка. Обычные обои. Обычная прихожая, где никто не умирал и никто не рождался, где просто вешали куртки и снимали кроссовки. Ничего. Кухня. Пахло мятой и чем-то кислым. Ни одного голоса. Ни одной тени. Ни одного прикосновения. Ничего. Ванная. Плесень на потолке, старая ванна на ножках-лапах. Даня постоял у порога, прислушиваясь к эху. Тишина. Детская. Игрушки разбросаны по полу, на подоконнике — засохший кактус. Ни одного голоса. Только слабое, почти неразличимое тепло — как будто кто-то недавно сидел на полу. Мальчик. Миша. Он играл здесь час назад, может быть, два. Осталось эхо его игры — не звуковое, а эмоциональное. Тёплое, спокойное, детское. Даня улыбнулся — едва заметно, уголком губ. Ничего. Он вернулся в гостиную. — С домом всё в порядке, — сказал он твёрдо. — Никаких аномалий. Ни полтергейста, ни подкладов, ни привязок. Всё, что вы ощущаете — звуки, тени, касания — это знаки от мёртвых. Они напоминают о себе. Они не хотят вам зла. Они хотят, чтобы вы не забывали их. Елена вытерла слёзы. Кивнула. Кивок был слабым, неуверенным — она ещё не до конца поверила, но очень хотела поверить. Андрей молчал. Но Даня видел, что он не убеждён. В его глазах всё ещё горел холодный огонёк недоверия. — А что насчёт соседей? — вдруг спросила Елена. — Мне кажется, они нас прокляли. Однажды мы пришли домой, а у нас на пороге соль рассыпана. Я тогда всю ночь не спала. Думала, что это порча. Даня поморщился. Он не хотел быть резким. Не хотел обижать женщину, которая и так натерпелась страха. Но эта тема — проклятия, порчи, сглазы — была для него больной. Он считал это самой вредной выдумкой в мире магии. Выдумкой, которая заставляла людей бояться того, чего не существует, и игнорировать то, что существует на самом деле. — Проклятий не существует, — сказал он резче, чем планировал. — Порч, сглазов, чёрных венцов — всего этого нет. Есть страх. Есть недоверие. Есть люди, которые внушают себе, что на них навели порчу, и начинают бояться так сильно, что сами притягивают неприятности. Андрей усмехнулся. Впервые за весь вечер — не зло, а почти одобрительно. Уголки его губ приподнялись, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Наконец-то, — сказал он. — Хоть кто-то говорит разумные вещи. — Я говорю это, потому что это правда, — ответил Даня. — Ваш дом чист. Ваши мёртвые — не враги. Придите на кладбище, помяните, поговорите. И всё пройдёт. Он собрал свои вещи — чашу, осколки зеркала, покрывало — и направился к выходу. — Спасибо вам, — тихо сказала Елена. Даня кивнул и направился к выходу. Он вышел за калитку, кивнул напарнику и сказал всего одно слово: — Иди.

***

— Добрый вечер, — сказал Руслан, входя в гостиную. — Меня зовут Руслан. Андрей кивнул. Кивок был коротким, мужским — без лишних эмоций. Елена сидела на диване, прижимая к себе сына. Мальчик уже засыпал, его голова клонилась к материнскому плечу. — Могу начинать? — спросил Руслан. — Конечно, — ответил Андрей. — Делайте что нужно. Руслан оглядел комнату. Взгляд скользнул по стенам, углам, потолку. Всё, как обычно. Обычный старый дом. Обычная мебель. Обычные люди, которые боялись обычных вещей. Но было что-то ещё. Какое-то едва уловимое движение на границе зрения. Не краем глаза — краем сознания. Что-то, что нельзя было увидеть, если смотреть прямо, но можно было заметить, если смотреть сквозь. Лёгкое шевеление воздуха там, где не должно было быть сквозняка. «Есть, — подумал он. — Кто-то есть». Он опустился на колени прямо на пол и расстегнул свою чёрную сумку. Внутри сумки было темно — даже когда он раздвинул края, света извне не хватало, чтобы разглядеть содержимое. Руслан не смотрел. Он шарил рукой наощупь — пальцы знали каждую вещь, каждый предмет, каждую складку ткани. Первой он достал чёрную ткань. Плотный хлопок, окрашенный в такой глубокий чёрный цвет. Расстелил на полу, расправив края. Ткань легла ровно, как коврик для молитвы. Чёрный квадрат на выцветшем бордовом ковре — как отверстие в другой мир. Потом достал свечу. Чёрную и длинную. Поставил её в центр ткани, прямо перед собой. Спички. Обычные, деревянные, в красном коробке с белой этикеткой. Руслан купил их в продуктовом магазине по дороге. Он не верил в «особые» спички. Огонь есть огонь. Важно не то, чем его зажечь, а то, что сделать с ним потом. Он чиркнул. Спичка загорелась с первого раза. Язычок пламени был маленьким, жёлтым, с голубым основанием. Руслан поднёс его к фитилю. Свеча загорелась не сразу. Фитиль зашипел, задымился — тонкая струйка чёрного дыма поднялась к потолку, пахнув горелой бумагой. Потом пламя схватилось, выровнялось и замерло. «Так, — подумал Руслан. — Теперь главное». Он достал блокнот. Большой, в чёрной обложке, с потёртыми углами. Блокнот был его дневником, его книгой заклинаний, его договором с бесами. Руслан носил его с собой везде — в сумке, в рюкзаке, иногда под курткой, у сердца. Он не доверял этому блокноту никому. На каждой странице — записи, сделанные чёрной ручкой. Мелкий, нервный почерк. Схемы. Символы. И — пятна. Красные. Бурые. Коричневые. Пятна крови. Его крови. На некоторых страницах их было много — целые разводы, как от пролитого вина. На других — только крошечные точки, едва заметные, как брызги от укола иглы. Каждое пятно — плата. Каждая страница — контракт. Он открыл блокнот, не глядя — пальцы сами находили нужные места. Слишком много раз он делал это. Слишком много ночей провёл, склонившись над этим блокнотом при свете чёрной свечи. Остановился на той, где была написана молитва, которую он составил сам. Готовых молитв для чернокнижников не существовало. Ни одна церковь, ни один культ, ни одна традиция не давала слов для тех, кто работает с бесами. Поэтому Руслан собирал их сам — по кусочкам, из старых книг, из обрывков снов, из того, что шептали ему на ухо невидимые голоса. Текст был написан на смеси нескольких языков — церковнославянского, латыни, чего-то ещё, что не имело названия. Он положил блокнот на ткань, поднёс свечу ближе. Свет упал на бумагу, и буквы будто ожили. И начал читать. Быстро. Непрерывно. Слова лились одно за другим, как вода из прорванной плотины, как кровь из раны. Он не думал о смысле — он просто произносил их, потому что знал: важна не логика, важна вибрация, звук, ритм. И одновременно с чтением он проткнул палец. У него была для этого специальная игла — тонкая, серебряная. Он держал её между страниц. Сейчас он достал её, не прерывая чтения, и уколол подушечку указательного пальца левой руки. Боль была острой, но короткой. Руслан уже привык. Он даже почти не чувствовал её. Кровь выступила сразу. Она собралась на подушечке пальца круглой каплей. Потом эта капля стала больше, тяжелее, и потекла — по пальцу, по сгибу, по ладони. Он провёл окровавленным пальцем по странице. Бумага впитала кровь мгновенно. Руслан закончил читать, закрыл блокнот и поднялся с колен. Взял свечу в левую руку, блокнот — в правую. — Теперь я пройду по дому. — сказал он. Он начал с прихожей. Свеча в его руке почти не двигалась, но пламя наклонялось то в одну сторону, то в другую, как будто кто-то невидимый дул на него. — Здесь, — сказал Руслан, — был сильный спор. Кричали. Хлопали дверью. Не вы — прошлые хозяева. Они ссорились на этом месте. Бесы это запомнили. Они любят места, где кипели эмоции. Где люди теряли контроль. Где кричали, плакали, разбивали посуду. Андрей, который всё-таки пошёл за ним, хмыкнул. Он стоял в дверях, заложив руки за спину, и смотрел на свечу с выражением человека, который пытается понять, не обманывают ли его. — Предыдущие хозяева развелись через год после покупки, — сказал он. — Агент по недвижимости рассказывала. Говорила, они постоянно ругались. Соседи жаловались. Руслан кивнул. Он уже знал. Бесы шепнули ему. Они не говорили словами — они показывали образы. Женщина в халате, кричащая в пустоту. Мужчина, который хлопает дверью так, что дрожат стёкла. Ребёнок, который сидит на лестнице и затыкает уши. Дальше — кухня. Здесь пламя свечи дёрнулось особенно сильно. Оно метнулось влево, потом вправо, потом замерло. — Кто-то умер, — сказал Руслан. — Не в этом доме, но вещь, которая принадлежала умершему, долго лежала в этом шкафу. — Он указал на верхний ящик. — Она впитала память. — Там лежала старая шкатулка, — тихо сказала Елена, которая тоже подошла. — Бабушкина. После её смерти я забрала её, но потом убрала подальше, потому что... тяжело было смотреть. — Уберите её совсем, — посоветовал Руслан. — Если не можете выбросить — отнесите на могилу. Положите рядом с бабушкой. Ей будет приятно. А если хотите оставить себе — промойте святой водой и оставьте на солнце на три дня. Вода снимет память, солнце высушит остатки. После этого шкатулка станет просто вещью. Спальня. Здесь свеча почти погасла. Пламя сжалось в маленькую точку, затрепетало, как испуганная птица. — Кто-то из вас боится здесь спать, — сказал Руслан, повернувшись к хозяевам. Елена опустила глаза. Её плечи поникли, она стала меньше, как будто пыталась вжаться в пол. — Я... — призналась она. — Мне кажется, что кто-то смотрит на меня из угла. Там, где шкаф. Каждую ночь. Я лежу, смотрю в темноту и знаю — он там. Не знаю, кто. Не вижу его. Но чувствую взгляд. — Не кто-то. Это бес. Мелкий, шаловливый. Он не опасен. Он не может тронуть вас, не может ударить, не может даже подойти близко, если вы не позовёте. Но он питается вашим страхом. Чем больше вы боитесь, тем сильнее он становится. Детская. Руслан задержался у порога. Не вошёл. Свеча в его руке загорелась мгновенно ярче — настолько ярко, что на минуту ослепила. — Здесь чисто, — сказал он. — Ребёнку ничего не угрожает. Руслан вернулся в гостиную. Поставил свечу на стол, сел на корточки перед чёрной тканью, которая всё ещё лежала на полу. — Я осмотрел дом, — сказал он громко, чтобы слышали все. — В вашем доме бесы. Не много. Они не злые — скорее любопытные. Им нравится, что вы их боитесь. Они путают вас: стучат по ночам, бросают тени, касаются. Всё это — игра. Но если ничего не делать, они начнут требовать больше. Сначала страх, потом внимание. Дальше может быть хуже. — Что вы предлагаете? — спросил Андрей. — Дом нужно почистить, — сказал Руслан. — Я могу это сделать. Заберу бесов с собой. Они уйдут из вашего дома и больше не вернутся. Никогда. Он поднялся с корточек, выпрямился во весь рост. — Можете подумать. Время есть. Он взял свечу, потушил её — коротким, резким движением пальцев. Дымок поднялся к потолку, пахнув воском и чем-то сладким. И вышел.

***

Час спустя экстрасенсы снова стояли в доме — на том же месте, где днём работал Даня, где позже зажигал свою чёрную свечу Руслан. Хозяева сидели на диване. — Мы вам оба изложили свои версии, — начал Руслан. — Теперь слово за вами. Чьё мнение вам ближе? Он перевёл взгляд с Елены на Андрея и обратно. Без давления. Без надежды. Просто ждал. Елена заговорила первой: — Я... я верю Даниле. Он рассказал про мою бабушку. Про торт. Про чашку. Никто этого не мог знать. Никто. Я никому не рассказывала. А он... он всё описал. До мелочей. Я думаю, он прав. Андрей помолчал. Потом покачал головой. — А я не верю. Извини, Лен, но я сам слышал шаги. Я сам видел, как тени движутся по стене. Это не бабушка. Бабушка не стала бы пугать внучку по ночам. Я за версию Руслана. Если это бесы — пусть он их заберёт. Руслан кивнул. Коротко, один раз. — Я могу провести чистку. Это займёт полчаса. После этого дом будет спокойным. Он перевёл взгляд на Даню — не торжествующе, скорее вопросительно. «Ты что скажешь?» — спрашивали его глаза. — А я могу уйти, — резко сказал Даня. — Потому что чистка не нужна. Дом отличный. Спокойный. Я всё проверил. Нет здесь никаких бесов. Вы просто накручиваете себя. Он сделал шаг к выходу, но Андрей остановил его взглядом. — Данила, — сказал хозяин дома. Он посмотрел на медиума прямо. Без вызова, без злости. Просто как мужчина, который принял решение и объясняет его другому мужчине. — Вы оба профессионалы. Я это уважаю. Вы сделали свою работу хорошо. Очень хорошо. — Он кивнул в сторону Елены. — Моя жена вам верит. И я понимаю почему. Но я выбираю Руслана. — Хотя бы на всякий случай, — добавила Елена тихо. Её голос был мягким, почти умоляющим. Она смотрела на Даню с благодарностью и виной одновременно. — Пожалуйста. Не обижайтесь. Мы не хотим вас обидеть. Просто... мы так устали бояться. Мы хотим, чтобы это закончилось. Если Руслан может это сделать — пусть сделает. Даже если это просто... на всякий случай. Даня побелел. Он сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. — Думаю, моя работа здесь закончена, — сказал он ледяным тоном. Ни «до свидания». Ни «всего доброго». Ни «спасибо за доверие». Просто — вышел из дома. Руслан улыбнулся — впервые за вечер. Улыбка была тёмной, но искренней. Он выиграл. Не потому, что его версия была лучше или правильнее. А потому, что его выбрали. И это давало ему право работать. — Я начну сейчас. Но мне нужно, чтобы вы вышли на улицу. Ненадолго. Андрей кивнул, взял жену за руку и вышел во двор. Руслан остался один. Он закрыл дверь, задвинул засов. Засов был старым и ржавым. Руслан дёрнул его вниз с усилием — металл заскрежетал, нехотя поддаваясь, и щёлкнул, встав на место. Он задвинул его не от людей. Люди были снаружи, во дворе, и не собирались ломиться в собственный дом. Засов был от бесов. Чтобы не разбежались. Чтобы те, кто прятался по углам, не выскользнули в коридор, не ушли в подвал, не забились в вентиляцию. Теперь они были заперты здесь. Вместе с ним. Руслан повернулся лицом к комнате и опустился на колени. Зажёг свечу — поменьше, чем в прошлый раз, но тоже чёрную. Воск пах иначе — не мускусом, а чем-то горьким, вроде полыни или сухой травы, которую жгут на кладбищах. Он поставил свечу на пол перед собой. Пламя заметалось, отбрасывая на стены огромные, дрожащие тени, похожие на пальцы, на крылья, на силуэты, которых здесь не должно было быть. — Ну, — сказал он негромко, обращаясь к пустоте. — Поиграли — и хватит. Воздух в комнате сгустился. Стало холодно. Не так, как от сквозняка, а по-другому — изнутри, словно кто-то высасывал тепло прямо из костей. Руслан вздохнул — пар вырвался изо рта, хотя в комнате было не меньше двадцати градусов и открыл блокнот на новой странице. На ней было нарисовано не заклинание — призыв. Не слова, а символы. Три ряда. Восемь знаков в каждом. Руслан не знал, откуда они взялись — они пришли к нему во сне, пять лет назад, и с тех пор жили на этой странице. Он перерисовывал их каждый год, чтобы не выцвели, чтобы не забылись, чтобы сила не ушла. Символы были чёрными, нанесёнными тушью, которую он делал сам — из сажи, дёгтя и капли своей крови. Он выучил их наизусть. Мог бы нарисовать с закрытыми глазами, мог бы продиктовать другому, мог бы выжечь на коже. Но всё равно каждый раз перепроверял. Потому что ошибка в призыве стоила дорого. Очень дорого. Он прочитал их вслух — медленно, внятно, чеканя каждый звук. Он не знал этого языка. Никто не знал. Но звуки работали — они вибрировали в воздухе, резонировали со стенами, с полом, с чёрной свечой, с кровью в его жилах. Последний звук замер в тишине. И бесы пришли. Он их не видел. Но чувствовал. Как они скользили по стенам, как сжимали воздух вокруг, как дышали ему в затылок. Они ждали. Они знали, зачем он их позвал. И не хотели уходить. — Ко мне, — сказал Руслан. Голос его изменился — стал глубже, ниже, как будто говорил не один человек, а хор. — По контракту. По крови. По слову. Он снова уколол палец — теперь сильнее, глубже. Кровь потекла не каплями, а струйкой. Он мазнул ею по странице, потом — по своим рукам. Сначала по левой — от локтя до запястья, по шрамам, по татуировкам. Потом по правой, по мышцам, по венам, которые вздулись от напряжения. И бесы послушались. Они потянулись к нему — неохотно, но покорно. Один за другим они входили в него, как входят в холодную воду: сначала некомфортно, потом привыкаешь. Руслан чувствовал, как тяжелеют руки, как немеют кончики пальцев, как в голове появляются чужие голоса — шёпот, смех, обрывки мыслей. «Молчать», — приказал Руслан. Бесы обиженно замолчали. Он сидел на коленях посреди гостиной. Футболка прилипла к спине — он был мокрым от пота, хотя в комнате было холодно. Голова кружилась — комната плыла, стены то приближались, то отдалялись. Потом поднялся. Ноги дрожали, колени болели — он стоял на них дольше, чем планировал. Он сделал шаг, второй, третий — комната качнулась, но он устоял. Схватился за спинку стула, постоял секунду, восстанавливая равновесие. Закрыл блокнот. Задул свечу — не пальцами, как обычно, а выдохом. Собрал вещи. Кровь на пальце уже запеклась, превратившись в тёмную, хрупкую корочку. Руслан не стал её сдирать. Бесы внутри зашевелились, устраиваясь поудобнее. Они были недовольны — их оторвали от вкусного страха, от тёплого дома. Но спорить не решались. Пока не решались. Он вышел на крыльцо, щурясь от ночного воздуха. Андрей и Елена ждали его. Когда Руслан вышел, они оба подняли головы. — Всё сделано, — сказал Руслан. Голос его был ровным, но внутри всё дрожало — бесы требовали внимания, требовали еды, требовали выхода. Он подавил это усилием воли. — Бесы ушли. Их больше нет в доме. — Вы их... убили? — спросила Елена. — Нельзя убить то, что не жило. Я их забрал с собой. Теперь они моя проблема. — Что нам делать дальше? — спросил Андрей. — Несколько дней не ссорьтесь. Не пейте алкоголь. Не ругайтесь матом. Бесы питаются негативными эмоциями. Если вы будете злиться, ругаться, пить — они могут вернуться. Не обязательно эти — другие. Но лучше не рисковать. Он полез в сумку, достал небольшой чёрный огарок — ту самую свечу, которую зажигал во время чистки. Она была оплавлена с одного бока, фитиль обуглен. — Зажгите эту свечу сегодня в полночь. Пусть догорит до конца. Не тушите. Дверь в спальню закройте, окно откройте. Дым вытянет остатки. И проветрите дом. Завтра утром. Откройте все окна — в каждой комнате. На два часа. Пусть сквозняк пройдёт. — А... бесы не вернутся? — спросила Елена. — Если будете жить в мире — не вернутся. Если начнёте бояться снова — вернутся. Страх — это дверь. Держите её закрытой. Он кивнул на прощание и направился к калитке. Обошёл машину, открыл дверь, сел на пассажирское сиденье. Даня был за рулем. Они выехали со двора и поехали в отель.

***

Отель оказался дешёвой гостиницей на окраине города. Её оплатили за счёт командировки — стандартная практика для выездных работ. Деньги были небольшими, поэтому и гостиница была соответствующей. Номера — соседние, с тонкими стенами. Даня снял куртку, бросил её на стул и выключил верхний свет. Он только начал стягивать футболку, как вдруг замер. Что-то было не так. Он не знал, что именно. Не слышал ничего подозрительного, не видел — просто чувствовал. Как чувствуют чужой взгляд на затылке. Это чувство пришло внезапно. Ощущение накатило — как волна. Не снаружи — изнутри. Из глубины его собственного тела, из того места, где душа встречается с плотью, где живёт то, что Даня обычно контролировал. Сначала лёгкое головокружение. Потолок, стены, жёлтый свет фонаря — всё сдвинулось на сантиметр, потом вернулось на место. Потом — сердцебиение. Не учащённое — усиленное. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в груди, как будто кто-то бил в колокол внутри него. Потом — жар. Настоящий, физический жар, будто внутри него разожгли печь. Не в животе — во всём теле. Кровь стала горячей, как кипяток. Кожа покрылась мурашками, а потом сразу потом — крупные капли выступили на лбу, на спине. «Что за...», — подумал он, но мысль оборвалась. Он узнал это чувство. Магия. Чужая, направленная, плотная. Не та, что течёт в нём самом, спокойная и холодная, как родниковая вода. А та, что горит, жжёт, требует. И он знал, от кого она идёт. — Руслан, — прошептал Даня. — Твою мать. Он дёрнул футболку, снял её наконец, бросил на пол. Остался в одних джинсах. Выдохнул, развернулся и вышел в коридор. Постучал в соседнюю дверь. Не вежливо — кулаком. Громко, требовательно. Кулак его дрожал от жара. Кровь кипела, и он чувствовал, как пульсирует каждый палец. Дверь открылась. Руслан стоял на пороге в одной футболке и джинсах. Он выглядел уставшим. Не просто «хочу спать» — по-настоящему измотанным. Он смотрел на Даню с абсолютным непониманием. — Чё? — спросил он. — Ты совсем ахуел? — выпалил Даня. Голос его дрожал. Он пытался контролировать то, что происходило с телом, но не мог. Голова кружилась всё сильнее, щёки горели, дыхание сбивалось. — Чё? — повторил Руслан, уже тревожнее. — Что случилось? — Ты нахуя на меня бесов своих натравил! — Даня шагнул вперёд, схватил Руслана за ворот футболки обеими руками, сжал ткань в кулаки, потянул на себя. Под ней — тёплое тело, ключицы, сердцебиение. Даня чувствовал всё это сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь бешеный пульс в собственных висках. — Я знаю, что это ты. Только твои так могут… Он не договорил. Потому что в этот момент его собственное тело сделало нечто, чего он не приказывал. Руки сами притянули Руслана ближе — рывком, резко, так что они столкнулись грудью. Губы сами нашли его губы — не ища, не пробуя, а просто взяли, как берут чужое, не спрашивая разрешения. Поцелуй был жёстким. Голодным. Неловким. Столкновение зубов и языков, в котором не было ничего нежного. Даня не целовал — он вгрызался, как зверь, который не может иначе. Руслан замер на секунду — его тело одеревенело от неожиданности, руки повисли вдоль туловища, глаза распахнулись широко-широко. Но это длилось недолго. Руслан отстранился — резко, с силой, оттолкнув Даню на шаг. Рука его упёрлась Дане в грудь, и толчок был таким сильным, что медиум пошатнулся, ударился плечом о косяк двери и замер. — Дань. Стой. — Не могу, — выдохнул Даня. И в его голосе действительно не было желания — только констатация факта. — Твой бес на мне. Я его чувствую. Он поднял руку, коснулся своей шеи — там, где воздух был холоднее, чем должен был быть. Там, где невидимые пальцы сжимали горло. Там, где шёпот звучал так близко, что казалось, кто-то дышит прямо в ухо. «Сделай это, — шептал бес. — Он хочет. Ты хочешь. Просто сделай». Даня стиснул зубы, отгоняя голос. Руслан закрыл глаза и прислушался к себе. Он провалился внутрь, туда, где жили бесы. Там было темно — всегда темно и холодно. Он знал каждого своего беса в лицо — не глазами, а ощущением. Знал, как они выглядят в том мире, где есть форма. Знал их имена, их привычки, их слабые места. Он пересчитал их. Раз. Два. Три. Четыре. Четыре. Их должно было быть пять. Руслан открыл глаза. — Блять, — выдохнул он тихо, почти беззвучно. Одного не хватало. Инкуба. Того самого, которого он привязал к себе десять лет назад. Инкуб был его первым бесом, его проклятием и его силой. Инкуб всегда был с ним. Сейчас инкуба не было. Он был там — на Дане. Руслан не видел его, но чувствовал. Бес сидел у медиума на плечах, обвившись вокруг шеи, как удав. Его невидимое лицо было близко к лицу Дани, почти вплотную. Он шептал. Сладкие, грязные, невозможные вещи. Те самые, от которых у нормального человека потели ладони и темнело в глазах. Те самые, которые инкуб шептал Руслану каждую ночь, когда хотел получить своё. — Дань, — сказал Руслан. Голос его был тихим. — Сорян. На тебе и правда мой бес. — Хуёвый ты хозяин, — прошипел Даня, но в голосе уже не было злости. Была только борьба. — Раз за своими зверьками не следишь. — Я не знаю, как это вышло. Он всегда со мной... Всегда. Может, из-за ритуала... Я что-то не так сделал... Может, крови много дал... Руслан хотел добавить что-то ещё, но не успел. Сказать, что он сейчас заберёт беса, что он справится, что они просто подождут, что всё будет хорошо. Но не успел. Потому что Даня снова накинулся на него. Руслан знал, как действует инкуб. Он сам подписывал с ним контракт. Кровью. В шестнадцать лет, с лезвием в одной руке и старой книгой в другой. Он знал, что бес питается желанием — чужим, своим, любым. Всё равно чьим. Желание было для инкуба тем же, чем хлеб для голодного, вода для жаждущего, воздух для задыхающегося. Он знал, что инкуб умеет разжигать страсть там, где её нет. Пустота? Не проблема. Бес наполнит её чем угодно — образами, звуками, запахами, ложными воспоминаниями. Там, где страсть уже тлеет — там инкуб раздувает её до пожара. Инкуб смотрел на него изнутри медиума — голодный, довольный, хитрый. Он ждал этого момента — возможно, давно. Возможно, не случайно переметнулся сегодня. Возможно, он хотел Даню давно, но не смел, потому что Руслан держал короткую привязь. А сегодня, после ритуала, после крови, после усталости, привязь ослабла — и бес сорвался. «Спасибо за подарок, хозяин», — говорил его невидимый взгляд. — «Я давно хотел попробовать что-то свежее». Руслан закрыл глаза. Он чувствовал беса на Дане, чувствовал, как тот обвился вокруг шеи медиума, как шепчет в уши, как гладит невидимыми пальцами по позвоночнику, разжигая жар. Даня не мог сопротивляться — никто не мог. Инкуб был старше, сильнее, хитрее. Он знал все кнопки человеческого тела, все рычаги, все слабые места. «Вот же сука», — подумал он. — «Вот же хитрая сука». И понял, что обратной дороги нет. Сейчас инкуб развлекался. Он перепрыгивал с одного на другого, как искра. Каждый прыжок отдавался вспышкой — в голове, в груди, в паху. На секунду становилось легче: жар отступал, мысли прояснялись, и Руслан почти мог дышать. А потом бес возвращался — или уходил к Дане, и тогда медиум начинал стонать сквозь зубы, а Руслана накрывала волна чужого, навязанного желания. Он заставлял их хотеть друг друга. Не «помогал» — именно заставлял. Как кукловод, который дёргает за нитки. Желание было таким сильным, что у Руслана темнело в глазах. Картинка перед глазами расплывалась, края темнели, как будто кто-то медленно выключал свет в комнате. Оставался только центр — Даня. Его лицо. Его глаза. Его губы, которые что-то шептали — Руслан не слышал слов, только вибрацию. — Дань, — попытался сказать Руслан, но голос сорвался. Не потому, что он испугался — потому что горло перехватило. Бес сжал его шею невидимой рукой, не больно, но крепко, как напоминание: «Не мешай. Дай мне закончить». Руслан не сопротивлялся. Не мог. Тело слушалось не его, а беса. Он упал на кровать, пружины под ним жалобно скрипнули. Он глядел снизу вверх на медиума. — Остановись, — прошептал он, хотя понимал, что это бессмысленно. Губы его пересохли. Голос был чужим — тонким, жалким, не его. Он ненавидел этот голос. — Не могу, — ответил Даня. И это была чистая правда. Руслан видел это по его лицу — по тому, как дрожали губы, как расширялись зрачки, как на лбу выступила испарина. Даня не хотел этого. Но тело его хотело. Бес хотел. И ничего нельзя было с этим сделать. Руслан закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Выдох. Потом сполз с кровати. Опустился на колени. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он стоит на коленях. Стыдно за то, что не может остановиться. Стыдно за то, что хочет — хочет продолжения, хочет прикосновений, хочет того, что должно сейчас произойти. До тошноты, до головокружения, до желания провалиться сквозь пол. Исчезнуть. Раствориться в бетоне, в арматуре, в грунтовых водах — лишь бы не быть здесь, не делать этого, не хотеть этого. Даня был его врагом, с которым у них никогда не сходились версии. Коллегой, с которым ему дальше работать. Человеком, с которым они спорили перед клиентами и не разговаривали в перерывах. Но другого выхода не было. Он сам подписал контракт с инкубом. Он знал, что бес не уйдёт, пока не получит своё. Бесы не умеют уходить с пустыми руками. И единственный способ забрать его обратно — дать ему то, чего он хочет. Руслан поднял глаза на Даню. Тот стоял над ним, тяжело дыша, с расширенными зрачками и покрасневшими щеками. В его взгляде было что-то животное и что-то беспомощное. «Это не Даня, — подумал Руслан. — Это бес». Он думал это как мантру. Как заклинание. Как молитву, в которую не верил, но повторял, потому что боялся замолчать. Но когда Даня взял его за подбородок и приподнял голову, Руслан вдруг понял, что это не важно. Важно только то, что сейчас происходит. Инкуб почуял смущение хозяина. Руслан не знал, как бес это делает — может быть, по запаху, может быть, по вибрации, может быть, по тому, как бьётся сердце. Но инкуб всегда знал. Он чувствовал стыд лучше, чем радость, лучше, чем страх, лучше, чем гнев. Стыд был для него деликатесом — редким, острым, пряным. Бес метнулся к нему на шею. Руслан почувствовал это как резкое изменение температуры — сначала холод, потом тепло, потом жар. Невидимые руки обвили его горло, не сжимая, просто — касаясь. Губы прижались к уху — невидимые, но от этого ещё более реальные. «Наконец-то, — прошептал бес. — Ты так долго прятался. Так долго притворялся, что не хочешь. А я знал. Я всегда знал». Тёплая, дурманящая волна накрыла Руслана с головой. Руслана накрыло возбуждением. Возбуждение было чужим — не его. Но от этого не легче. Оно было таким же реальным, как его собственное, только острее, ярче, безжалостнее. А потом бес снова вернулся к Дане, оставив Руслана в странном, полупрозрачном состоянии: стыд исчез, мысли перестали метаться, осталось только желание. Чистое, острое, невыносимое. Руслан больше не боролся. Он не мог. Борьба требовала усилий, а усилия требовали мыслей, а мыслей больше не было. Было только тело. И желание. Руслан потянулся к пряжке джинсов Дани. Пальцы дрожали, но он справился. Стянул джинсы вместе с трусами. Член стоял колом. Горячий, напряжённый, с прозрачной каплей предэякулята на самом кончике. Руслан и сам чувствовал как хочет. Хочет взять его в рот, сосать и сосать, до потери сознания. Руслан лизнул — сначала осторожно, кончиком языка, проводя по всей длине. Даня выдохнул. Громко, сквозь зубы. Его пальцы вцепились в волосы Руслана. — Давай, — прошептал он. И в этом шёпоте было всё: и приказ, и мольба одновременно. Руслан взял в рот. Сначала чуть-чуть, привыкая. Потом глубже. Потом ещё. От этого действия у Дани глаза начали закатываться. От тепла во рту Руслана, от его языка, от его слюны на собственном члене. Чернокнижник двигал головой вперёд-назад, постепенно ускоряясь. И стонал, сам получая удовольствие от того, что делает, — низко, вибрируя. Эти стоны отдавались в члене Дани, заставляли его хватать ртом воздух, сжимать пальцы на затылке Руслана, толкаться навстречу — сначала мягко, потом всё жёстче. — Твою мать, — выдохнул Даня. — Тебя бесы научили так сосать? Руслан не ответил. Рот был занят. Он чувствовал, как бес перетекает между ними — то усиливая желание, то отступая, чтобы они сами разжигали огонь. Хитрый бес. Играет с ними. — Как тебе хуй на вкус? Сладко? Медиум вдалбливался в чужую глотку всё сильнее, всё глубже, всё яростнее. Руслан не сопротивлялся. Напротив. Он наслаждался. Наслаждался Даней, его доминированием над ним, его жадным взглядом, его раскрасневшимся лицом, его толчками в собственную глотку. — Не знал, что бесноватые так ахуенно сосут, — на выходе произносил Даня. — Твои бесы оказываются и не такие бесполезные. Если тебя уволят, они тебе быстро с новой работой помогут. Сосешь ты точно на пару десятков тысяч. Руслан не ожидал услышать такие грязные откровения. Тем более от своего коллеги. Он бы ответил как-нибудь колко, да вот только рот занят. А Даня наслаждался картиной происходящего. Как Руслан стоит на коленях, как его щеки покраснели, как глаза начинали слезиться, как его собственный член входит и выходит изо рта Руслана. Ни одна хорошо выполненная работа не приносила столько удовольствия, сколько Руслан с его членом во рту. Даня чувствовал, что близко, но чего-то не хватало. Он отстранил Руслана, поднял его с колен, стянул его футболку и откинул парня на кровать. Навис сверху, глядя в затуманенные глаза. — Ты вроде мужик, а сиськи как у тёлки силиконовой. Это тоже заслуга бесов? Он додрачивал себя сам, пока произносил это — быстро, резко, глядя на Руслана, на его покрасневшие щёки, на нижнюю губу, которую он сейчас прикусывал, на грудь, которая тяжело вздымалась, на его невинный взгляд, который кричал: «Кончи на меня». Он и кончил. Прямо на грудь Руслана. Густо, горячо, с облегчением, которое разлилось по телу, как тёплая вода. Вместе со спермой ушло напряжение. Ушёл жар. Ушла одержимость. Даня обмяк, опираясь на руки по бокам от Руслана, тяжело дыша. А Руслан — не думая, не планируя, просто повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту — провёл пальцем по своей груди, собрал все белые капли и медленно облизал пальцы, глядя прямо Дане в глаза. Медиум был в шоке с такой картины. Он смотрел на Руслана, на его пальцы во рту, на его язык, слизывающий всё до последней капли, и не мог оторвать взгляд. Руслан же чувствует как вместе со спермой к нему возвращается его инкуб. Прячется где-то у него под боком и мирно засыпает. Своё он забрал обратно.