Действие 1. Прорезь
13 апреля 2026 г., 23:45
По пятницам в «Кабаньей голове», злачном баре для разных распивух в Хогсмиде, стояла адская духота. Всюду сновали работяги, только передавшие смену в руки коллег; бездомные, давным-давно лишившиеся лачуг, лезли по углам словно тараканы и вжимались носами в теплые углы, если не сидели поближе к камину. Сброд хромых, босых, качающихся из стороны в сторону мужиков — вот она, долгожданная «кабанья» пятница.
Украшали их по углам потерянные тинеи: от мала до велика, от пола до потолка, от только раскрывшегося бутона до терпкого вина. Многие держались парочками, обсуждая окружающих мужчин и иногда вульгарно бросая им невинные взгляды; изредка некоторые подтягивали горящую свечу с потолка к трубке, которую закуривали, чарующе водя руками по воздуху, будто колдуя из ничего.
Владелицей была Лазари Буатез, дама средних лет. Из-за короткой стрижки она смахивала на горного барана, а из-за строптивого взгляда — на злого. От постоянного негодования лоб ее изрезался морщинистыми полосами, нос же будто с годами вытянулся. И все же она была хорошенькой: глаза ее печально искрились день ото дня, а походка… походка была причиной всех ее бед.
— Ну, ну! — кричала мадам Буатез, побивая тряпкой выпивох. — Отойдите же от стойки, ну же!
Но выпивохи не слушали ее; за столом играли в карты.
— Жаль, я выпал, — бурчал возле окон жалобный голос.
— Да будет тебе! Я вон пальцы обжег!
— Это вы еще до трех побед не играли! — закричал мужчина, держа над головой пинты. — Помню, как-то раз одного утащили в Мунго!
— Да ладно, ври больше!
— Мерлином клянусь, — продолжил мужчина, из-за пинт не сумевший прижать ладонь к груди. — Он сдал все сикли, пошел до конца, рвал и метал, как только мог! Руки-то и сгорели.
— Видишь, Бланти, как оно бывает!
— Вот те раз…
По правую сторону от них разгорался очередной спор, готовый перерасти или в жаркую драку, или в тихое убийство: обсуждали последние новости. Поговаривали, возрожденная популяция Вересковых драконов, вдруг возникших в Кордильерах, не что иное, как предзнаменование Мерлина. Ни одно Министерство Магии еще не высказалось по этому поводу. Народ, томимый ожиданием и страхами, кутил вовсю.
— Вы-то мне, господин, мозги не пудрите! — кричал разодетый по последней моде мужчина средних лет, будто случайно унесенный в это место толпой. Он краснел от гнева, но не смел даже поднять руки; та предательски дрожала с пинтой в руке.
— Ишь ты, загосподинился! Повылезали из всех дыр, Министерское отребье, — плевался чуть ли не в лицо ему чернорабочий. — Фрак сначала поправь, а потом уж предъявляй!
— Вы, господин, знать должны, что это никакой не фрак, а мантия с боллюсами, причем высшего качества!
— Побольше болтай, и не будет у тебя никакой мантии! А боллюсы знаешь куда тебе засунут?
— У вас не найдется чего-нибудь выпить? Так пить хочется... — заговорила вдруг тоненьким голосом девушка. Она возникла из ниоткуда и теперь мотала юбку пальцами будто веером; закатывала глазки, вот-вот готовая упасть в обморок. Все в ней говорило о невинности, не считая ярко-алых губ, подкрашенных помадой, которые она кривила бантиком, причмокивая от жажды.
«Министерское отребье», кем являлся мистер Канто, он же Баритон буржуазного «Бархата и Праха», первой магический оперы Великобритании, опешил при виде столь чудесного юного цветка. Волосы ее были цвета меди, кожа — натянутая, бледная от голода — чуть ли не мраморная. Даже стоя на месте ей удавалось походить на опадающий с бутона лепесток, кружащийся в томлении, на утихающую юность...
— Стакана из Черного озера хошь?! — крикнул, смеясь, чернорабочий.
— Слизень! — рявкнула девушка и тут же рванула обратно в толпу, шурша фетром.
Стояла поистине возбужденная атмосфера.
— Я вам так скажу, господин, — процедил чернорабочий, рассматривая мистера Канто, не спускающего с девушки глаз, — что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Так что не чешите уши простым работягам о вашей высокой морали. Она, может, и высока, да только пахнет дурно.
Мистер Канто совсем его не слушал, все продолжая рассматривать уплывающую ручейком девушку. А она, дойдя почти до угла зала, казавшаяся столь хрупкой, в последний момент глянула на него из-за плеча и показала палец.
— Прочь, прочь от стойки! — разворчалась владелица, снова принявшись бить всех подряд тряпкой. — Ну ты-то куда!
— Как это куда? Я тут как дома, мадам Буатез! — весело раскричалась Пэнси Паркинсон.
— Опять ты тут со своими «исследованиями», как тебе еще не надоело!
— Мадам Буатез, а кто, если не я, будет интересоваться прокаженными? Вы посмотрите, сколько новых лиц! Даже мистер Канто к нам заглянул!
Владелица склонилась к девушке, уложив на стойку локти. Голос у нее был скрипучий, но в то же время и мелодичный из-за низости.
— Вот тебе мой совет, дорогая, покуда седина — мудрости примета: хочешь поддать огоньку толпе — расскажи им про свою прокаженность еще раз. А коли хочешь жить спокойно — иди домой.
— Мадам Буатез, я совсем, правда совсем не могу! Это место меня так и тянет, посидишь тут часок и уже знаешь все сплетни, — она ерзала на барном стуле, облаченная в мантию, и заговорщически улыбалась. — Смотрите, вон там, возле девицы в голубом, стоит Жижи, она все говорит, что выйдет замуж за рыбака с Шотландии, которого никто никогда не видел! То-то он обрадуется, узнай, чем занимается его возлюбленная!
— Пэнси! Манеры! — вскрикнула владелица, от шока чуть припав на хромую ногу. Мигом зеревела толпа: очередной победитель встал из-за стола, пока другой растирал уши горячими от взрыва игральных карт пальцами. — Ладно, чертовка, раз тебя на дно так и тянет, поди наверх, подготовь кровати для остальных. К трем ночи я погашу свечи, и если хоть одна душа мне что-то скажет, я мигом аппарирую всех к Мерлину!
Пэнси прекрасно понимала, что это значит. Ей дали официальное разрешение на подслушивание!
Несказанно радуясь редкой возможности, она тут же скрылась в конце зала, где за деревянным выступом круговая ветхая лестница вела на верхние этажи. По пути Паркинсон отстегнула пуговичку возле шеи и стянула мантию — там, куда она шла, серебристые нити, вшитые в шов и фамильный герб, были совершенно ни к чему. Теперь с мантией, свисающей с локтя, Пэнси казалась прислугой, молчаливо выполняющей одни и те же обязанности день за днем, и эта перемена положения вещей всего одним движением воспламеняла в Паркинсон озорство, свойственное девушкам, совсем недавно вышедшим в свет.
На верхних этажах всегда было темно. Мадам Буатез покупала восковые свечи в «Фитильке», но те не держались и дня — их тут же выносили в карманах воры, поэтому свечи она варила из говяжьего жира сама в тазу. И Пэнси нравились эти свечи: они слабо освещали помещения, привнося таинственности, и пахли шкварками, заставляя живот урчать от голода. Не раз гонимая голодом тинея, кое-как поднявшись наверх, падала в голодный обморок; то не было особенностью, учитывая, как много галлеонов они тратят на бестолковые наряды.
Вот и сейчас ей захотелось чего-нибудь сладенького... Пэнси сложила мантию и сунула ее в карман — запах топленого жира казался отвратительным ее маме. «Вечно ты являешься домой будто валялась с неделю в луже!» — этим словам место было на оборванном лоскуте прямо под вывеской «Кабаньей головы».
Настала полночь. Внезапно из деревянных механических часов, причудливо крутящих пивными стрелками, вылез Петукрох и визгливо прокукарекал где-то под дощатым полом. Раздались приглушенные крики:
— И Рон Уизли побеждает в этом состязании! Уиз-ли! Уиз-ли!
Пэнси могла бы назвать этот бар приютом для обездоленных, не будь он таким запущенным — коридоры представлялись смесью обветшалости, влаги и холода, в дальнем углу валялся кто-то, настолько обессиленный, что даже не стонал. От каждого шага здание заходилось тихим воплем, стекла в окнах дребезжали, из щелей дул ветер. И даже эта угрюмость атмосферы вызывала в Паркинсон только одно: азарт.
Она прошмыгнула в третью дверь справа, напоследок бросив взгляд на незнакомца, уверенно забралась на шкаф, сдвинула доски и пролезла, словно змейка, в щель, оказавшись в малюсенькой кладовой, где место было разве что еще одной такой же девушке. По ее расчетам, сделанным еще год назад, слышно было здесь шесть комнат — две по обе стороны от нее, еще три снизу, на втором, и одна, самая парадная среди остальных, этажом выше.
Благоустроенный чулан, некогда бывший погребом для игристого вина из Лиму, совсем не освещался, но отнюдь не казался одиноким: две деревянные полки, сначала полнившиеся бутылками, позже — пустовавшие, теперь вмещали в себя стопки книг и журналов, собранные конвертиками пледы, подушки, носки, кучу мантий и Флёр, шестигранный золотой кубик, отделанный Рунами из драгоценных камней.
— Оривокс, — прошептала она, взмахнув палочкой согнутой рукой, и уселась на одеяло.
В ту же секунду комнатка, эта маленькая каморка, вдруг истончилась; дощатые стены сплюснулись, прорези меж ними расширились, теперь походя на маленькие дупла.
Из комнаты слева полились голоса:
— Хватит выдумывать, быть того не может! Тебе настойка голову проела... — заворчал женский голос.
— Мерлином клянусь, почти сам видел! Брат сеструхи по теткиной линии только-только вернулся с Ильверморни, и тут такое! Их даже не скрывают, сидят себе преспокойненько на вершине, издалека видны и белые как пелена!
— Белые, говоришь? — заскрипел мужской голос.
— Белые, белые! Как чистый снег...
— Ври больше! — снова заговорила женщина, по голосу походившая на бабушку. — И откуда только такая любовь к вранью! Дай волю, будет тут стоять и бурчать-бурчать...
— Довольно, Ата, хочет — пусть выдумывает, тебе-то какая разница? Или ты у нас на пусть добра ступила? Что, Азкабана не боишься?
Кажется, речь шла о последних новостях, которые все больше возбуждали толпу неугодных.
— А чего его бояться? Два года, девять месяцев. Что там тоска, что тут тоска. Живем как отребье, — кажется, что-то упало, — ни света, ни тепла. Я уже отбоялась. Тебе бы побояться — без страха говорить про драконов на каждом углу! То-то я не знаю, какие там все в Министерстве чистенькие, — женщина громко сплюнула.
Пэнси аккуратно записывала обрывки слов, которые успевала улавливать, в блокнот. Она вела его с тех самых пор, как забралась сюда впервые, и еще ни разу не пожалела о содеянном. В голове у нее пестрели мечты: вот она публикует сборник «Дни прокаженных и обездоленных», Рита Скитер берет у нее интервью и обязательно говорит: «Поверить не могу, мисс Паркинсон, что вам удалось пробраться в столь уязвимый, низчайший уголок нашего общества!», Пэнси обязательно отвечает: «Это моя работа — помогать обездоленным, оголяя их жизнь наизнанку», и обожатели в восторге взрываются овациями.
Вдруг раздались голоса снизу, Пэнси возбужденно припала ухом к половицам, не отрывая руки от пера.
— Что же с тобой случилось, актриса? Без причины и волос не спадет с головы, — этот голос Пэнси слышала совсем недавно на первом этаже, когда упивалась пивом возле барной стойки.
Раздавались всхлипы, настолько визгливые, будто выла не девушка, а оконная рама в коридоре.
— Он меня совсем не любит! Нисколечки, мадам Шартрез! Вы только посмотрите на это: «Тинеи падают в цене», как такое возможно? Как он мог предать меня?.. Адриан, мой любимый Адриан!..
— Милая, а я говорила тебе не делать скидок...
Пэнси чуть не выдала себя смешком.
Она просидела так с добрых два часа, продолжая делать пометки и припадая ухом то к одному углу, то к другому; проголодавшись от жгучих новостей, Паркинсон отставила блокнот в сторону и уселась с малиновым пирожным в углу. Все это — и чердак, и затхлые комнаты, и жители «Кабаньей головы» — казалось ей неоспоримым чудом, чем-то диковинным. И чувствовала она себя также: будто явилась в зоопарк и теперь рассматривает коал, гепардов и пум.
Вдруг внизу раздались возмутительные крики, попадали какие-то предметы, раздались вспышки.
— Оривокс Максима! — сразу прохрипела, подавившись крошкой, Пэнси.
— Рон Уизли, как смеешь ты... сюда являться?!
— Прекратите ссору! Пожалейте человека!
— Вот она — бабья страсть, ты только глянь, как пыжится! От досады авось как бы не лопнула!
— Мадам Буатез... Пэнси...
— Герми, чего ты со мной... так? Отвергаешь... Я же все равно...
— Чем мужику хуже живется, тем ведьма счастливее!
— Августа, мы не имеем права разглашать секреты, столь важные для Министерства, как вы не понимаете... Дракон не имеет права попасть в газеты... — раздался шепот наверху.
Паркинсон удивленно подняла голову.
— Как вы не понимаете важность этого события?! — заговорил строгий женский голос. — Мир должен знать об этом, это напрямую пришествие Мерлина! Мы не имеем права скрывать!
Пэнси сощурилась, потянувшись к кубику, и бросила его. Показался символ шалаша. Смерть.
Она не выпускала кубик из кармана с тех самых пор, как раскопала его в Выручай-комнате на пятом курсе. Кубик, исписанный Рунами, не раз подсказывал Паркинсон дорогу, поворачиваясь то одной, то другой сторонами. Перед выпуском она даже явилась к профессору Трелони с вопросом, возможно ли гадание по Древним Рунам, и получила туманный, типичный для Сивиллы, ответ.
Неожиданно раздался стук. Пэнси мигом отбросила блокнот в сторону и укрылась под одеялом.
— Алохомора, — прошептал кто-то.
Дверь со скрипом отворилась, наводя страху. Паркинсон не знала, куда деться: такие разговоры этажом выше, в самой дорогой комнате, а тут еще и вор, вздумавший пробраться в Мерлином забытый чулан! Прямо к ней! Она затаила дыхание, нелепо зажмурившись.
— Пэнси, — одеяло слетело с макушки.
— Драко! — зашипела она бесцеремонно. — Кто приучил тебя пугать людей? Не такому учили в школе!
— Ты опять за свое? — он сел рядом с ней на пол в ботинках и костюме, мантия лениво разбрелась по полу. — Мы ведь недавно только это обсуждали! Я тебя обыскался! Дело есть.
— Погоди, тут дела куда серьезнее. Послушай.
— Да нет же, Пэн, там внизу скандалище... — начал он, но Паркинсон вбила ладонь прямо ему в губы.
— Слушай, — она смотрела в глаза своему другу, сама будучи то ли напуганной, то ли чересчур взволнованной. — Просто слушай.
— Как вы представляете себе это дело? Скрыть от целого сообщества семейство драконов?! Яйцо уже вызволили из гнезда, оно доставлено в Отдел Тайн! — продолжала говорить, как показалось, Августина.
— И доставлено вместе с нами сюда. Я несу ответственность за его сохранность, — заговорил низкий скрипучий голос.
— Не забыли ли вы о должностных обязанностях, мистер Гекат?
Драко вытянулся в лице, продолжая хранить молчание, но все же убрал ладонь Пэнси со своего лица.
— Мы собрались с вами обсудить дело совершенно иного характера, — заговорил другой мужчина, явно заинтересованный. — Яйцо меняет окрас. Что это может значить?
— Вы нам и скажите, мистер Уизли, — процедила женщина.
Драко нахмурился, Пэнси подняла голову к потолку.
— Августина, всем и так известно ваше скептическое отношение к данному вопросу, но где же манеры...
— Скептическое? Вы намереваетесь скрыть от общественности приход Мерлина! — вскрикнула она.
— Ни о каком приходе мы еще и говорить не можем, Августина! — рассвирепел мистер Гекат. — Мы лишь предполагаем теоретически возможные варианты...
— И вечно этот саркастичный тон! — не унималась женщина.
— Как ты их слышишь? — вдруг прошептал ей в ухо Драко, стоя на коленях и устремляя взор вверх.
— Оривокс, стены делаются тоньше, пространство расширяется, звуки потоком устремляются ко мне. Оглохни не работает на это заклинание, — шептала Пэнси, пока разговор наверху все продолжался:
— Не знаю, не могу знать. Вересковые драконы слепы, их яйца — чрезвычайно редки, сами они пропали с тысячу лет назад, никаких описывающих документов не сохранилось. Дайте-ка взглянуть...
И тут случилось, казалось бы, невозможное.
Во-первых, прогремело три часа ночи. Петукрох прокукарекал время.
Во-вторых, везде сразу же погас свет, как и обещала мадам Буатез.
В-третьих, что-то совсем таинственное, почти неизвестное, случилось этажом выше: раздались возгласы, как мужские, так и женские, что-то упало на пол, а после...
Драко смотрел на Пэнси, когда это случилось: блестящая лазурью вода потекла по крыше «Кабаньей головы», стекла по окнам и, наконец, настала тишина.
Будто осознав серьезность момента, замолчали все: и картежники в баре, и жильцы в номерах. Даже бедная Гермиона Грейнджер перестала кричать на Рональда Уизли.
— Что-то неладное творится, — прошептал вдруг Драко и схватил Пэнси за руку. — Нам надо аппарировать, сейчас же. Если кто узнает, что мы стали свидетелем этого разговора, нам не видать покоя.
Малфой зажмурился, четко представляя себе место, но ничего не произошло. Пэнси дрожала от страха и волнения, которое пыталась скрыть.
— Не получается! — возмутился он, задетый этим фактом. — Не мог же я?..
— Конечно не мог. Дай мне попробовать, — она, все также держась за его руку, представила себе трехэтажную квартиру в Уилтшире — свой родной дом, полный, пусть и несносных, но любимых людей.
Но ничего не произошло и теперь.
— Мы влипли, — прошептал Драко и снова поглядел вверх, в прорезь, где показалась чья-то ножка в туфельке. — Сильно влипли.
