Краснокнижник

      — Левее, Сань, ну куда ты тычешь, там же сифон!       Яков говорит это спокойно, почти ласково, но «Шишига» в его руках захлебывается паническим кряканьем, намекая, что времени у них — кот наплакал. А ванной-то всё так же пахнет застарелой сыростью, «Доместосом» и той специфической сладковатой гнилью, которая заводится в старых питерских квартирах только вместе с мелкой нечистью.       Реник страдальчески вздыхает, чувствуя, как влага холодного липкого кафеля всё-таки пропитывает джинсы насквозь, и думает, что для будущей рок-звезды он проводит подозрительно много времени на коленях перед ржавыми трубами.       — Яш, имей совесть, — кряхтит он, поправляя на плече лямку тяжеленного «Тайфуна». — Там, блин, только плесень уже свою цивилизацию построила! Нет там никого…       — Есть! — возмущённо парирует Яков, не отрывая взгляда от пляшущей стрелки прибора. — Далеко забилась просто, гнида…       Из-под ванны — роскошной, чугунной, на пафосных львиных лапах, которые, кажется, вот-вот плотоядно цокнут когтями по полу, — раздаётся угрожающее бульканье. Хтоническая гнида явно недовольна тем, как её окрестили, и точно не хочет поддаваться натиску двух упорных борцов с пакостливыми привидениями.       Реник, собираясь с духом, зажмуривается и жмет на кнопку — простой старый пылесос «Тайфун», доработанный Яковом с помощью паяльника, синей изоленты и какой-то чёртовой матери, взвывает раненым бизоном. Реник перестаёт жалеть плесень и сует раструб прямо в темноту, в самую гущу чавкающей слизи.       — Кушать подано, родная!       Шланг бешено дёргается в руках, Реник его еле удерживает — тварь сопротивляется. Мокруха, откормленный энергетикой квартиры сгусток, цепляется за чугун ванной, не желая покидать насиженное место. Реника мотает из стороны в сторону, он больно прикладывается локтем о раковину, но хватку не ослабляет.       — Яша, она, блин, жирная! Не лезет!       Яков делает шаг вперёд и, не прекращая следить за показаниями «Шишиги», аккуратно подпинывает Реника носком ботинка под руку, корректируя вектор атаки.       — Упрись ногами. И не ной, спугнёшь! Она от твоего страха ещё сильнее распухнет…       Чпок! — пылесос давится, чихает облаком серой пыли, панически вздрагивает всем корпусом и наконец переходит на ровный, довольный гул — добыча переваривается.       В ванной мгновенно становится тихо, и Реник с измученным выдохом сползает спиной по стиральной машинке, вытирая лоб рукавом. Не особо помогает — только растирает грязь с потом дальше, на щёку.       — Всё, — сипит он, ласково пиная пылесос. — Сидит, родимая. Яков… Всё, в такие места сам лазать будешь, я все коленки отбил…       Яков ответить не успевает. Дверь с противным скрипом приоткрывается, и в щель просовывается голова Ираиды Павловны — классического божьего одуванчика в пуховом платке и очках на резинке.       — Мальчики… — шелестит она, опасливо косясь на агрегат в руках Реника. — Утихло?       Реник тут же отклеивается от машинки, приглаживает вихры и расплывается в улыбке.       — По-олный порядок, Ираида Пална! Чистота и благодать. Аура теперь такая, что хоть святых выноси. Мы её депортировали в лучшие миры, так что Васька ваш может смело спускаться со шкафа…       Старушка радостно всплескивает руками и смотрит на них — чумазых, потных — как на настоящих спасителей.       — Ой, родненькие! Ой, спасибо вам! А то ведь житья не было — ночами воет, воду мутит, я уж думала, с ума сойду совсем… Пойдёмте, пойдёмте в коридор, я же вам тут… Ох…       В коридоре — в уютном полумраке, который нарушается только скрипом видавших виды половиц — Ираида Павловна сует Якову пухлый конверт.       — Вот, держите, мальчики. И за вредность этой гадюки ещё, я же слышала, какой там грохот стоял, как на войне!       Яков кивает с абсолютно непроницаемым лицом, хотя Реник видит, как у него едва заметно дёргается уголок рта, и прячет деньги во внутренний карман косухи, ближе к сердцу.       — Гарантия полгода, — чеканит он. — Если опять зашумит или трубы гудеть начнут — звоните сразу! И это, рекомендуйте нас, у вас тут на Петроградке целый рассадник…       — Конечно, милочек, конечно! И вот! — старушка решительно пихает оторопевшему Ренику в руки тяжёлый пакет, от которого одуряюще, сногсшибательно пахнет сдобой. — Пирожки. С капустой и с мясом. Горячие ещё, только из духовки, допеклись, пока вы тут воевали. Берите-берите, вам расти надо, вон тощие какие, ветром шатает. Музыканты, небось?       — Музыканты, — выдыхает Реник, прижимая пакет к груди как величайшее сокровище мира. Тепло от пирожков пробивает даже через куртку, и живот отзывается благодарным урчанием. — Самые настоящие, бабуль. Мы про вас песню напишем!       — Ой, уж прям песню, песню мне не надо! Живите, милочки, на чай заходите, ох, вас откармливать и откармливать…       На улице Яшу и Реника встречает абсолютная хмарь — небо серое, низкое, воздух влажный и липнет к лицу, но Ренику сейчас плевать на погоду. Он первым делом запускает руку в пакет, выуживает пирожок и жадно кусает, обжигая язык.       — Ммм… Яш! Это та-ак вкусно, они ж прям… Бабулины! Будешь?       Яков, отрицательно мотающий головой, занят кое-чем более важным — пересчитывает купюры.       — Норма-ально, — резюмирует он, пряча деньги. — На хату уже почти хватает. И на струны скоро накопим. И даже на пивко останется.       — А на барабанщика? — спрашивает Реник с набитым ртом.       Яков поднимает глаза и смотрит на счастливого Реника — на перемазанную сажей щёку, на крошки в уголках губ, на этот нелепый «Тайфун» за спиной… Вздыхает и достает из кармана платок — когда-то белый, теперь серый — и тянется к его лицу.       — Стой смирно, дылда!       Яша трёт его щеку — грубовато, сильно, но в этом движении столько привычной, будничной заботы, что Реник даже не дёргается. Стоит себе, жуёт, щурится от удовольствия.       — Не хватит, Саш, — отвечает Яков наконец. — Даже если мы всю Ваську от кикимор зачистим. Барабанщиков, блин, нормальных вообще не осталось, их в Красную книгу заносить пора…       — Ну и чёрт с ними, — философски мычит Реник, протягивая Якову надкусанный пирожок. — Сами сыграем. Я вчера по кастрюле ложкой так вдарил — Горшок бы оценил… На, жри давай. А то остынет.       Яков хмыкает, но пирожок всё-таки берёт, кусает с той же стороны.       — Вку-усно, — мычит он. — Много бабуля дала?       — Во, — Реник довольно демонстрирует Яше тяжёлый пакет. — Штук… Тридцать?       — Ага. На точку не тащим, это наше. Дня на два хватит…       Они идут к арке, хлюпая кедами по лужам. «Тайфун» за спиной Реника гудит уже тише — наелся, скотина, переваривает. А вот у Реника колени гудят так, будто он не нечисть ловил, а пешком на Эверест поднимался. И обратно спускался. И всё это за один день.       Он идёт, смешно выкидывая длинные ноги, перешагивает через лужи, в которых отражается серое небо, и жуёт уже второй пирожок. Очки у него слегка запотевают от горячего пара из пакета, и он смотрит на мир поверх линз, как обиженный профессор.       — Яш, не, я так больше не могу, — заявляет он. — Ты видел эту ванную? Я там сложился в три погибели… У меня коленная чашечка скоро выпадет и будет отдельно жить, своей жизнью! Без меня…       Взъерошенный Яков идёт рядом — быстрый, собранный, и только фыркает, откусывая от своего пирожка.       — Да ну, не ной, Сань! Тебе полезно!       — Полезно?! — возмущается Реник. — Яш, я метр девяносто! Я лучше лампочки менять буду без табуреток! А не раком ползать под чугунными ваннами, где воняет прабабками Ленина! В следующий раз ты лезешь. Ты мелкий. Тебя там даже не заметят!       Яков останавливается на светофоре и с усталым вздохом, полным бесконечного терпения, смотрит на него снизу вверх, как на неразумного ребёнка-переростка.       — Нет, — спокойно отрезает он. — Я, Сань, в нашей паре за мозги отвечаю. Я с «Шишигой» периметр контролирую, а ты с ней даже управиться не можешь. Поэтому у нас ты — физическая сила. Ты «Тайфун» таскаешь? Таскаешь. Вот и под ванну его суй.       — Сам себе что-нибудь куда-нибудь суй, — бурчит Реник.       Они сворачивают во дворы, срезая путь к дому. Здесь, у мусорных баков, пейзаж совсем уж унылый: переполненные контейнеры, мокрый картон и чьё-то выкинутое кресло, из которого торчат пружины.       Реник же, который по жизни обладает удивительным талантом цеплять взглядом всякий хлам, вдруг тормозит.       — Опа! Яш, глянь!       Он кивает на поребрик рядом с баками. Там, сиротливо прислоненная к грязной стене, лежит книга — большая, в потрепанной красной обложке. Даже отсюда видно, что жизнь её потаскала — углы сбиты, корешок надорван.       — Ну чего там? — Яков подслеповато морщится. — Пошли, Саш. Не тащи в рот всякую гадость, мы и так еле ползём…       — Да погоди ты! Не в рот! — Реник делает два огромных шага, наклоняется (опять щёлкнув коленями) и поднимает находку. Сдувает с обложки пыль и щурится, читая название: — Школа… Ритма. О как. Пособие для игры… На ударных инструментах. Издательство… Какое-то, восемьдесят лохматый год…       Он оборачивается к Якову, и на лице у него расплывается широкая, совершенно дурацкая улыбка.       — Яш, это ж знак! Судьба! Мы тут ноем, что барабанщика нет, а вселенная нам — на! — матчасть подкидывает!       — Выкинь, — советует Яков, совсем не разделяя его энтузиазма. — Она, может, заразная… Да и зачем она нам, ну?       — Не выкину! — Реник прижимает книгу к куртке, прямо рядом с пакетом пирожков. — Сами выучимся. Буду по вечерам читать, просвещаться. Глядишь, и правда сами сыграем… Ну, временно спасёт хоть…       Яков закатывает глаза.       — Ты хоть раз палочки в руках держал?       — Не держал, но подержу! — уверенно заявляет Реник. — Пошли домой. А то у меня новый друг замёрзнет. И пирожки остынут…       Он шагает дальше, довольный, как слон. Слева — пакет с едой, справа — грязная книга, за спиной — гудящий пылесос. Яков смотрит ему в спину, на эту нелепую долговязую фигуру, качает головой и, усмехнувшись, догоняет.       — Только помой её сначала. С хлоркой. И «Шишигой» проверь обязательно! Мало ли что…

*

      «Шишигой», конечно, никто ничего не проверяет: Реник всё так же слишком хочет жрать, а Яша слишком уставший, чтобы настаивать на соблюдении протоколов безопасности. Поэтому «Школа Ритма» летит на широкий подоконник, прямо к горшку с многострадальным алоэ, и немедленно забывается ради пакета с ещё тёплыми пирожками.       Да и не до проверок им сейчас, если честно. Жизнь, конечно, такая, что проверять надо каждый угол, но сил хватает только на то, чтобы доползти до кровати. Охота на нечисть — это звучит романтично, почти как в кино, но на деле это вечная грязь, чужие сырые ванные, чердаки с голубиным помётом и бесконечная борьба за хоть какое-то выживание. Потому что кушать хочется всегда, дешёвые струны рвутся с завидной регулярностью, за аренду квартиры платить надо, да и за репточку, а получают они за изгнание кикимор не то чтобы золотые горы — чаще вот так, пирожками да мелочью, которой хватает только на проезд. Ладно, Ираида Павловна сегодня отсыпала им щедрых чаевых, которых правда надолго хватит, но такое уж слишком редко случается.       Но главная головная боль сейчас — не деньги. Главная боль носит имя «Лёша Горшенёв» и в скором времени собирается сменить барабанные палочки на автомат Калашникова. Армия, будь она неладна, дышит в затылок, военкомат уже шлёт письма счастья, и Лёшка, их единственный, пусть и временный, оплот ритма, вовсю пакует чемоданы.       А группа без ударника — это как Реник без очков: вроде и красиво, но тычется слепым котёнком во все углы, да и смысла как-то… Мало. И найти нового барабанщика в кратчайшие сроки? Миссия точно невыполнима. Нормальные драммеры либо запрашивают оплату крыльями от самолётов, либо уже играют в кабаках, либо бухают так, что палочки в руках не держатся. Вот Реник и цепляется за любую соломинку, даже за драную книгу с помойки. Авось, и правда самообразование спасёт?       К тому же, нервишки у парней и так ни к чёрту. И виной тому не только заказы, но и, собственно, родная группа «Король и Шут». У Андрюхи Князева, их текстовика-затейника, рука не просто лёгкая — она, к общему несчастью, волшебная. В прямом смысле. Стоит ему увлечься, выводя на полях тетради очередного гоблина или вурдалака, как этот самый гоблин норовит спрыгнуть с листа и пойти гулять по репетиционной точке. Сколько раз они уже ловили мелких бесенят, застрявших в гитарах? Сколько раз отдирали от микрофонных стоек нарисованных пауков, которые вдруг решили стать объёмными и кусачими?       Так что опыт борьбы с нечистью у них, можно сказать, производственный. Приходишь на репетицию, а там Балу орёт матом, потому что какая-то зубастая клякса, сбежавшая с нового плаката, провода перегрызла. Вот и приходится Яше с Реником быть даже в родной группе не только гитаристами, а ещё и штатными экзорцистами на полставки. И хотя бы дома, казалось бы, должно быть тихо…       Ага, сейчас. Размечтались.       Пирожки, конечно, уничтожаются с пугающей скоростью под крепкий, почти чёрный чай, заваренный прямо в кружках. И сначала после этого наступает та самая стадия блаженного коматоза, когда шевелиться лень, дышать лень, а единственное желание — чтобы мир за окном перестал существовать хотя бы часов на восемь.       Яков вырубается первым — просто падает лицом в подушку, даже не застелив свою половину дивана толком, и мгновенно затихает. Реник, покряхтывая и растирая ноющие колени, ещё бродит по комнате, спотыкаясь о разбросанные провода, задёргивает шторы, чтобы утреннее солнце (если оно вдруг смилостивится и явится в этот город) не выжгло глаза, и тоже наконец падает на диван рядом с Яшкой.       Тишина. Темнота. Только холодильник на кухне утробно урчит.       А потом…       Тук.       Звук тихий, сухой, будто кто-то костяшкой пальца аккуратно постучал по дереву.       Реник, который только-только начал проваливаться в сладкую липкую дремоту, дёргает ногой, но глаз не открывает. Показалось. Старый дом, паркет рассыхается, соседи сверху опять, может, табуретки роняют.       Тук-тук. Тук.       Уже настойчивее. И, что самое противное, — ритмичнее.       Реник измученно морщится, зарываясь носом в подушку. Ну какой, к чертям, ремонт в три часа ночи? У дяди Вити сверху бессонница? Или он решил гвоздь забить посреди ночи, чтобы им жизнь мёдом не казалась?       Тук-тук-тыц. Тук-тук-тыц. Тук-тук-тыц.       — Да твою ж ма-ать… — сипит Реник в подушку.       Это уже не дядя Витя. Дядя Витя — алкоголик со стажем, у него руки трясутся так, что он в дверной проём не с первого раза попадает, какой там ритм. А тут — чёткая, сбитая дробь.       Реник приоткрывает один глаз. В комнате темно, только полоска света от уличного фонаря выхватывает кусок пыльного пола.       — Яш, — шёпотом зовёт он. — Яша!       — Ммм?.. — доносится глухое, полное ненависти ко всему живому мычание.       — Ты слышишь?       — Бляха-муха, Реник…       — Да послушай ты! — для верности Реник толкает Яшу локтем, чтобы точно проснулся. — Соседи, что ли, совсем охренели?       Бам!       Что-то звонко прилетает, кажется, по батарее. Вот тут Яков уже резко садится на диване — всклокоченный, сонный, с отпечатком подушки на щеке.       — Если это опять тот домовой, которого ты с алоэ притащил, я его лично прибью, — бурчит он, потирая глаза. — И тебя…       — Да не домовой это! — Реник тоже садится, натягивая одеяло на плечи. — Домовой у нас обычно чашками гремит, а тут… Слышишь?       Они замирают.       В тишине, со стороны окна, раздаётся отчётливая серия ударов. Сначала по дереву подоконника — глухо, гулко. Потом — дзынь! — по глиняному боку горшка с алоэ. А потом — дробь. Мелкая, рассыпчатая, какая-то джазовая, словно невидимый барабанщик разминает руки перед концертом.       Та-та-та-та… Бдыщ! — это, судя по звуку, падает крышка от банки с водой для полива.       Яков медленно поворачивает голову к окну.       — Са-ань, — тянет он. — А куда ты, говоришь, книгу положил?       — Ну… На подоконник.       — Рядом с алоэ?       — Ну да. А что?       Очередная серия ударов — теперь уже нагло, громко, с оттяжечкой — сотрясает подоконник. Алоэ жалобно шуршит листьями.       Реник сглатывает.       — Яш, да ну. Сквозняк.       — Сквозняк? — Яков тянется к выключателю ночника. — Ага. Музыкальный, блин, ветер. Вставай давай. Иди проверяй, кого ты там в дом приволок.       Реник, конечно, идти не хочет. Ему тепло, уютно, и вообще… Но дробь становится совсем уж неприличной — кажется, сейчас в ход пойдут стёкла. Он вздыхает, нащупывает тапки — один находится сразу, второй, как обычно, сбежал под кровать, но и чёрт с ним, одного хватит — и, вооружившись им как единственным доступным оружием, крадётся к окну.       Замирает он у шторы в нелепой боевой стойке, с рукой, занесённой с тапком для смертельного удара (который, впрочем, был бы смертельным лишь для таракана или какого-нибудь великого клопа, но никак не для нечисти). Сердце колотится где-то в горле, и Реник нервно сглатывает.       — Ну? — шепчет он. — Выходи, биться будем!       Он резко, с театральным выдохом, дёргает штору на себя — и… Тишина. Абсолютно издевательская тишина, и, конечно же — никого.       Лунный свет падает на подоконник, высвечивая идиллическую картину: несчастное кривое алоэ, банка с водой и та самая книга в красной обложке. Никаких маленьких барабанщиков, никаких гномов с палочками, даже захудалой моли нет. Книга лежит смирно, словно приклеенная. Алоэ, кажется, вовсе смотрит на Реника с осуждением: мол, чего разорался, психованный?       Реник стоит, моргает. Опускает тапок. Осторожно, кончиком пальца, тычет в книгу — обычная, твёрдая, бумажная…       — Ну? — доносится с дивана нетерпеливый голос Якова. — Кто там?       Реник оборачивается, растерянно почесывая тапком затылок.       — Яш… Никого. Вообще.       — В смысле… Никого? — Яков, щурясь, приподнимается на локте. — А кто стучал?       — Да хрен его знает… Может, птица в стекло долбилась? Или ветка?       — Саш, — вздыхает Яков. — Ты совсем идиот? Пятый этаж, какие ветки?       Реник ещё раз с подозрением осматривает подоконник, заглядывает за горшок… Пусто. Даже пыль лежит ровным слоем, никем не потревоженная.       Он с облегчением выдыхает и шаркает обратно к кровати, чувствуя себя правда полным идиотом.       — Слушай, может, это мы того… Надышались? — неуверенно предполагает он, падая на подушку. — Ну, там, под ванной. Плесень токсичная, пары этой Мокрухи, все дела… Глюки?       — Глюки синхронными не бывают, — резонно замечает Яков, но уже без прежнего запала.       — Бывают, если у нас профдеформация, — парирует Реник. — Мы ж сегодня реально упахались. У меня до сих пор в ушах гудит от этого «Тайфуна». Может, это… Эхо?       Яков молчит. Ему чертовски, невыносимо лень вставать, идти в коридор, рыться в рюкзаке, доставать «Шишигу», калибровать её и проверять каждый сантиметр окна. Сон — липкий, тёплый — тянет его обратно в свои объятия гораздо сильнее, чем профессиональный долг.       — Ладно, — бурчит он, падая назад на подушку. — Эхо так эхо. Но если это «эхо» ещё раз стукнет — я в него тапком кину. Или в тебя, параноик, блин…       — Да сам ты параноик, — беззлобно огрызается Реник, сворачиваясь клубком под одеялом.       Он закрывает глаза, изо всех сил стараясь убедить себя, что ему всё это просто приснилось. Ну правда, какой нормальный призрак — если призраки вообще могут зваться нормальными… — будет выстукивать джазовые стандарты на цветочном горшке? Бред же.       Через пять минут дыхание Якова рядом выравнивается. Реник тоже начинает проваливаться в сон, успокоенный тишиной.       В луче фонаря на подоконнике у красной книги едва заметно, дай бог на сантиметр, приподнимается обложка. И тут же опускается обратно — совершенно беззвучно.       Но этого уже никто не видит.

*

      Утром Реник просыпается первым — удивительное дело — и сразу же, ещё толком не разлепив глаза, косится на подоконник. Красная книга лежит там же, где и вчера. Алоэ рядом выглядит всё таким же несчастным, но живым.       Реник спускает ноги с дивана, шлёпает к окну и тычет в обложку пальцем.       — Ну? — спрашивает он шёпотом. — И чё это было?       Книга молчит. «Школа Ритма» — гласит потёртая надпись. Реник осторожно берёт её в руки и листает страницы: нотные станы, схемы расстановки барабанов, скучные упражнения для кистей рук… Бумага желтоватая, шершавая, в носу моментально начинает чесаться от пыли — книга явно давно лежала невостребованной, вот и выкинули её. Никаких зубов, никаких скрытых механизмов, никакой магии. Просто макулатура какая-то.       — Чё, допрашиваешь подозреваемого? — раздаётся за спиной хриплый голос Якова.       Реник, едва ли не подскочив на месте, оглядывается на Яшу — выглядит тот, растрёпанный и помятый со сна, точь-в-точь как домовой, которого они так и не доловили на прошлой неделе где-то в Купчино.       — Проверяю алиби, — бурчит Реник, захлопывая книгу. — Молчит, зараза. Ветошью прикидывается…       — Потому что это и есть ветошь, Сань, — фыркает Яков. — Просто книга. А мы… По ходу, реально плесенью надышались. Оставь её в покое, короче, пусть пыль собирает. У нас через полтора часа выезд на Лиговский, я тут объявление нашёл…       — Опять?! Яша, у нас пирожков ещё на три дня!       — Пирожки мне струны не купят. Собирайся давай, физическая сила…

*

      Заказ на Лиговском, который откопал Яша, оказывается из разряда «нарочно не придумаешь»: старая коммуналка, длиннющий коридор, заставленный велосипедами и тазами, и перепуганные жильцы, которые утверждают, что в их общем холодильнике поселился… Жрун.       — Кто-кто? — аккуратно и как можно более вежливо переспрашивает Реник.       — Жрун, — авторитетно заявляет мужик в майке-алкоголичке. — Колбасу ворует. Прямо палками. И масло жрёт. А вчера холодец надкусил!       Реник с Яшей переглядываются. Обычно такие жруны носят имена соседей по коммуналке, но «Шишига-3М» в руках Якова внезапно начинает верещать, как резаная, стоит ему поднести прибор к обледенелой дверце.       — Опа-а, — Яков меняется в лице, подкручивая колёсико настройки. — А фон-то активный. Второй класс, пищевой полтергейст. Редкая дрянь, обычно в столовках заводится…       — И чё делать будем? — Реник с опаской косится на холодильник, который вдруг утробно вздрагивает.       — Выманивать, — Яков кивает мужику. — Батя, колбаса есть?       — Докторская. Последний кусок! — трагически шепчет тот.       — Тащи, хозяин. Будем на живца брать.       Операция разворачивается прямо на загаженной кухне. Реник, проклиная всё на свете, забирается на шаткую табуретку с пылесосом наперевес — Яша велит занять господствующую высоту. Сам Яков стоит у дверцы, держа в одной руке кусок колбасы на вилке, а в другой — крышку от кастрюли, как щит.       — Готовь тягу, Сань. Как только высунется — соси, не жалей.       — Звучит двусмысленно…       — Работай-работай!       Яков резко дёргает ручку холодильника — из морозных недр старого укропа на него смотрят два маленьких жадных глаза.       Существо похоже на комок грязной шерсти с огромным ртом. Оно сидит прямо в кастрюле с борщом и доедает украденную сосиску.       Увидев свежую «Докторскую» на вилке у Якова, Жрун издаёт чавкающий визг и прыгает.       — Давай! — орёт Яков, прикрываясь крышкой.       Жрун, игнорируя колбасу, рикошетит от крышки и летит прямо в Реника.       — Чтоб тебя! — Реник машет шлангом. — Куда прёшь, морда?!       Тварь вцепляется зубами в раструб пылесоса. «Тайфун» захлёбывается, гудит натужно, пытаясь пересилить аппетит монстра.       — Жми турбо! — командует Яков.       Реник вдавливает кнопку до упора. Пылесос взвывает, Жрун отчаянно цепляется когтями за воздух, прихватывая по пути связку сушёных грибов, висящих под потолком, и с громким чпоком исчезает в недрах агрегата.       — Туда его! — радостно комментирует Яша. — Красавчик.       Реник, довольно фыркнув, пошатывается на табуретке, но всё-таки удерживается.       — Он там теперь грибы дожирает, — сипит он сверху, победно хлопая ладонью по горячему корпусу пылесоса. — Слышь как?       Яков, усмехнувшись, захлопывает дверцу холодильника и протягивает руку, галантно помогая другу спуститься на грешную землю, усыпанную крошками и луковой шелухой.       — Главное, что не нас. Живой?       — Относительно, — Реник отряхивает джинсы. — Хозяин! Можно заходить!       Мужик в майке опасливо заглядывает на кухню.       — Ушёл? — с надеждой спрашивает он.       — Депортирован, — кивает Яков. — Но борщ я бы на вашем месте вылил. Чисто во избежание… Рецидивов.       Расплачиваются с ними мятыми купюрами, пропахшими табаком посильнее самого хозяина. Денег немного — на аренду точки хватит впритык, но на новые струны всё-таки придётся занимать у Балу. Или снова надеяться на пирожки.

*

      На репетиционной точке, как всегда, накурено так, что хоть топор вешай. Атмосфера внутри царит такая же плотная и нервная: Горшок мечется по тесной комнатке из угла в угол, Балу лениво перебирает струны басухи, а Князь, высунув язык от усердия, что-то яростно чирикает в блокноте. А в центре этой композиции, за ударной установкой, сидит Лёша Горшенёв — и вид у него такой, будто он уже в кирзачах и на плацу, а не за барабанами.       — О, охотники за привидениями явились! — приветствует их Балу. — Ну чё, Каспера сегодня замочили?       — Не, холодильную мафию, — отмахивается Реник, сгружая «Тайфун» в самый дальний угол, подальше от глаз, чтобы не позориться. — Чё вы такие кислые? Кто умер?       — Надежда! — рявкает Горшок. — Лёха, вон, уже одной ногой в армии, а замены нет!       — Вообще? — Яша сразу становится серьезнее.       — Вообще голяк, — встревает Князь, на секунду отрываясь от рисования. — Приходили сегодня двое, и вот один… С тонкой душевной организацией, блин. Сказал, что у меня тексты слишком страшные, он потом спать не сможет.       — А второй? — спрашивает Реник, плюхаясь на диван.       — А второй попытался сыграть, запутался в собственных руках и тарелку себе на ногу грохнул. До сих пор, наверное, до травмпункта хромает.       Горшок падает рядом с Реником, обхватывая голову руками и ероша и без того стоящие дыбом волосы.       — Это проклятие какое-то, ё-моё! Группа есть, материал есть, драйв есть… А ритма нет! Мы как… Как телега без колеса!       — Без одного, но ведущего, — педантично поправляет Балу.       Реник смотрит на них — на унылого Лёшу, на злого Горшка, на погрустневшего Яшу — и вдруг вспоминает про красную книгу на подоконнике, про этот странный ночной стук. Язык уже чешется ляпнуть: «А мы тут, прикиньте, самоучитель нашли волшебный!», но Реник вовремя прикусывает его.       Скажешь такое сейчас — Горшок убьёт на месте за идиотские шутки, да и Яша засмеёт.       — Ну и хрен с ним, — вдруг говорит Горшок. — Не нашли сегодня — найдём завтра. Я задолбался нервничать. Пошли бухать.       Эта идея находит мгновенный, горячий и единогласный отклик в сердцах коллектива.       — Дело говоришь! — подхватывает Реник. — У нас, кстати, с Яшкой гонорар. Негусто, но на пиво хватит.       — И у меня есть малёха, — кивает Балу.       — Тогда погнали. В сквер прям, там разберёмся, — командует Горшок. — К чёрту репетицию. Всё равно без барабанщика это не музыка, а хрень какая-то, ё-моё…       Они вываливаются на улицу шумной толпой: Реник идёт, обняв за плечи Князя и что-то в красках рассказывая ему про Жруна и грибы, Яша шагает с Балу и Горшком, обсуждая, какие струны лучше держат строй. Ветер треплет волосы, где-то далеко гремит трамвай, и кажется, что жизнь — штука сложная, но чертовски весёлая.       А дома, в пустой тёмной квартире Реника и Яшки, красная книга на подоконнике медленно, будто потягиваясь после долгого сна, приоткрывает обложку.       Только выпадает оттуда не закладка и не листок. Из пыльного бумажного нутра, чихая и смешно дрыгая ногами, выбирается мелкий, лохматый, похожий на оживший комок пыли из-под дивана барабашка. Он деловито отряхивается, поправляет всклокоченную шерсть и оглядывает пустую залу хозяйским взглядом, затем выуживает откуда-то из-за пазухи две щепки — то ли спички, то ли обломки карандаша — и, хищно прищурившись, поворачивается к многострадальному цветку.       Барабашка разминает крошечные плечи, делает замах и смачно лупит по глиняному боку горшка.       Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук…

*

      Этой же ночью мучения продолжаются — разово, но до чёртиков неприятно, потому что весёлую жизнь им решает устроить тарелка, которую Реник с полгода назад героически спас из мусора возле закрывающегося клуба «ТамТам».       Эта чужая тарелка была не то чтобы пригодной для игры — треснула то ли в пылу ударов, то ли в момент, когда её безжалостно швырнули к мусорному баку, но Реник настоял на том, что она им ещё пригодится. И конечно же, она была забыта сразу же, как только появилась в их квартире — Яков запасливо поставил её за шкаф, и в этот же момент она была предана полному забвению.       И именно сегодня в три часа ночи она решает напомнить о себе и вальяжно прогуляться, а точнее — гордо самостоятельно выкатиться из-за шкафа и с оглушающим грохотом упасть на пол.       Реник с Яшей синхронно подскакивают на диване, путаясь в одеялах, и вслепую — и впервые в жизни так быстро — включают свет.       Тарелка лежит посреди комнаты, всё ещё мелко вибрируя и издавая противный затухающий звон.       — Она сама, — выдаёт Реник осипшим от страха голосом. — Я спал! И ты спал! Она сама…       — Сама? — таким же шёпотом отвечает Яков. — Бляха-муха… Сама. Это у тебя руки кривые! Ты её так поставил, вот она и выкатилась…       — Это ты её ставил, дурень!       — Значит, ты её трогал! — упирается Яша.       — Нет! Она там полгода стояла!       — Значит… — Яша старается дышать ровнее — не то чтобы получается. — Убери… Убери её, нафиг, на балкон. Или я её в окно выкину!       Видимо, так и не впечатлившись реакцией Реника и Яши на грохнувшуюся из ниоткуда тарелку, следующей ночью в игру решают вступить барабанные палочки — лёшкины, расколотые в щепки после особо жаркого концерта. Их домой тоже притащил Реник, не имея ни одного для этого логичного объяснения, кроме как «для антуража» и «в работе пригодится», ну и чтобы в носу ковыряться, наверное. И эти палочки были так же благополучно забыты сразу же после своего появления в квартире, когда Реник осторожно положил их на самую высокую полку.       Грохот падающих палок оказывается далеко не таким оглушающим, как в прошлый раз, с тарелкой. Реник, вымотанный до чёртиков, даже не просыпается, а Яша только один раз вздёргивает голову, хмуро оглядывает комнату — пусто — и падает назад на подушку.       Только вот когда он уже утром, пытаясь заварить кофе, обнаруживает первую палочку на подоконнике — кухонном, чёрт возьми, — а вторую — плавающей в кастрюле с бульоном, его бесконечному терпению приходит конец.       — Это уже не смешно, — мрачно констатирует Яков, глядя на мокрую деревяшку. — У нас в доме полный бардак, Сань. Никогда такого не было.       Он молча идёт в коридор, роется в рюкзаке и достаёт родную «Шишигу-3М».       — Яш, да ладно тебе… — начинает было Реник, чувствуя неладное, но Яков только раздражённо отмахивается и включает прибор.       Стрелка дёргается, как паралитик — сначала в сторону кастрюли, а потом магнитится в направлении комнаты.       — Та-ак… — заинтересованно шепчет Яша.       И едва он делает шаг в комнату, «Шишига» срывается с покрякивания на визг, тонкий и противный. Яков направляет антенну на подоконник — прибор захлёбывается треском.       — Опа-а, — тянет Яков. — Поздравляю, Шарик, ты балбес…       Реник, топчущийся за ним с пакетом молока в руке, растерянно чешет затылок.       — …Ты притащил в дом полтергейста четвёртого класса. Не домового, не призрака… Чёрт пойми что ты притащил, Реник!       — Но она же… — мямлит Реник, — она же… Просто книга!       — Это не книга, это притон для нечисти, блин! — Яков выключает прибор, пока тот не сгорел. — Я даже разбираться не хочу, что там, выкидывай её нафиг!       — Яш…       — Чего «Яш»? Нам завтра работать, нам завтра играть, а мы третью ночь не спим! И ты её даже не открывал ни разу! Всё, блин, бери и неси на помойку. Прямо сейчас!       Реник вздыхает — спорить с Яковом, когда тот включает режим старшего по званию, просто бесполезно. Он ставит молоко на стол, подходит к окну и скрепя сердце тянется к красной обложке.       — Прости, подруга, — бормочет он. — Не прижилась ты у нас…       Реник берёт книгу в руки — и тут же с шипением отдёргивает ладонь.       — Ай! Бляха-муха!       — Чего там? — напрягается Яков.       Реник трясёт рукой, суёт палец в рот. На подушечке указательного краснеет след — не то чтобы глубокий, не до крови, но отчётливый, как будто прищемили чем-то. Или… Укусили?       — Она… Кусается! — Реник смотрит на книгу не со злостью, а с какой-то детской, нелепой обидой. — Яш, ты прикинь, она меня тяпнула! Больно!       Книга же лежит смирно, только обложка едва заметно подрагивает, как будто кто-то внутри давится смехом.       — Я к ней, блин, значит, со всей душой! — возмущается Реник. — Я её с помойки спас! В дом принёс! С алоэ познакомил! А она — ещё и кусаться? Ты чё, собака, что ли?!       Книга шуршит страницами и пристыженно затихает.       Яков смотрит на этот цирк, трёт переносицу и тяжело вздыхает.       — Идиот ты, Реник, — констатирует он беззлобно. — Ну и чё мы с ней делать будем? Оставим, что ли? Она нам житья не даст… Сожрёт тебя ещё. Уже, вон, начала. Серьёзно, ей только на помойке и место…       Реник задумчиво обсасывает палец, глядя на свою обидчицу.       — Слушай… Яш. А если ей не помойка нужна?       — А что? Она у нас хату отжать хочет? Только на это похоже…       — Нет, Яш! Она ж про ритм, про музыку. Ей тут у нас… Может, просто скучно? Ну чё тут — алоэ, да мы с тобой храпим…       — И?       — Давай её на репточку отнесём! — у Реника загораются глаза. — Ночью, как там никого не будет! Там барабаны! Положим её там, пусть… Ну, напитывается! А мы хоть выспимся наконец.       Яков смотрит на книгу, потом на Реника — как на двух спевшихся идиотов, и терпеливо вздыхает.       — Ты предлагаешь в ночь переться через полгорода с этой кусачей книгой?       — Ну да! — весело кивает Реник. — Не, ну серьёзно, самый лучший вариант…       — Господи, — страдальчески вздыхает Яков. — Тебе надо, ты и поезжай!       — Ну Яш! Я ж серьёзно, — Реник умоляюще вскидывает брови, прижимая книгу к груди. — Не, я один не поеду. Поехали вместе. Ну пожалуйста!       Яков вздыхает в третий раз — нет, не помогает.       — Ладно, — машет он рукой. — Чёрт с тобой. Но тащить её сам будешь, я к ней, — он брезгливо морщится, — не притронусь даже.       «Тайфуном» бы пройтись по этой дряни, по-хорошему, чтобы проучить, но пылесос, зараза, тяжёлый, и это участь их грубой физической силы — таскать такое. А Реник ни за что на этот шаг в отношении книги не согласится. Ну и чёрт с ним, и вправду. Хотя, если быть точным, полтергейст четвёртого класса.

*

      На точке ночью жутковато: несмотря на то, что часто они с парнями репетировали допоздна, всё сопровождалось не одной — и не двумя — распитыми бутылками пива. А сейчас Реник с Яшей абсолютно трезвые и сонные — и это, быть честными, совершенно не добавляет уверенности в действиях.       Они прокрадываются внутрь, стараясь не шуметь, хотя вокруг, чёрт возьми, ни души.       — Куда её? — шепчет Реник.       — Да вон, на стул кидай, — так же тихо отвечает Яша. — К установке.       Реник аккуратно кладёт «Школу Ритма» на потёртый стул барабанщика.       — Свет включи нормальный, пусть осмотрится, — ворчит Яков.       Реник послушно щёлкает выключателем и усаживается на пол в углу вместе с Яковом — на почтительном расстоянии от этой книги, на всякий уж случай.       Книга, в свою очередь, предпочитает лежать на стуле и обиженно молчать. Вокруг неё возвышаются тарелки и томы; проходит минута неловкой тишины. Две минуты. Три.       — Ну? И чё? — бурчит Яков.       — Не знаю… — пожимает плечами Реник и прокашливается, обращаясь к книге: — Эй! Мы пришли! Смотри, как у нас тут круто! Тут играть можно!       Тишина. Реник нервно вздыхает.       — Ну и чё вот ты молчишь? Мы ради тебя через весь город пёрлись! — Яшкино настроение поворчать передаётся наконец и Ренику. — Нам, блин, спать надо, мы уже неделю из-за тебя фиг пойми какие! И нам… Нам барабанщик нужен, а не… Не макулатура зубастая. Вылезай давай! Или я тебя реально сейчас выкину!       — Да не выкинуть тебя надо было, а «Тайфуном» сразу пройтись, — угрожающе бубнит Яша. — Разлеглась тут…       И тут обложка, словно пресытившись чужим ворчанием, скрипит. Реник с Яшей напрягаются, глядя, как медленно-медленно, неохотно, книга приоткрывается — и из неё, от души чихнув от пыли, вылезает нечто — мелкое, лохматое, в какой-то рванине.       — Барабашка, — одними губами шепчет Реник.       Барабашка щурится от яркого света, оглядывается, видит установку, видит двух парней — и пытается дать дёру под бас-бочку.       — Стоять!       Реакция у Якова отменная — сказываются годы ловли всякой пакостливой мелочи. Он рывком подаётся вперёд и хватает мелкого двумя пальцами за шкирку, как нашкодившего котёнка.       Барабашка дрыгает лапками в воздухе и тоненько пищит:       — Пусти! Эй! Не имеешь права!       — Слышь, ты, — строго говорит Яков, легонько встряхивая его в пальцах. — Имею! А ты зачем кусаешься? Зачем шумишь, зачем тарелки бьёшь?       — Я не бью! Я репетирую! — пищит мелкий, пытаясь закрыть голову крохотными ручками. — Не выкидывай меня! Я полезный! Я тако-ое умею! Я сбивки знаю! Я парадидлы могу!       — Парадидлы он может, — фыркает Реник, подползая сзади и разглядывая это чудо-юдо. — А ты нам зачем, полтергейст? Нам человек какой-нибудь нужен!       — Да зачем вам какой-нибудь?! — Барабашка смотрит на них огромными блестящими глазами. — Какой-нибудь — вам не надо! Вы хозяина моего найдите, умоляю! Я без него сохну! Я ж его часть… Ритм его!       Яков недоумённо переглядывается с Реником.       — Хозяина? — переспрашивает он Барабашку. — А кто хозяин-то?       Барабашка шмыгает носом.       — Не знаю… Не помню. Я ж потерялся. Помню только, что он… Ну, такой! Громкий! Жвачки жуёт… И палками машет! И очки иногда носит. Или не носит… Я не помню!       — Офигенное описание, — вздыхает Яков. — Под него половина питерского рок-клуба подходит.       — Найдите! — ноет Барабашка. — А я пока тут посижу… Посторожу… Я тихо буду! Я даже настраивать помогу! Только не выгоняйте!       — Ты Реника нашего зачем укусил? — строго повторяет Яков. — Он у нас гитарист, между прочим.       — Он меня выкинуть хотел! С моей книгой!       Яков еле сдерживается от того, чтобы не дать этому нелепому существу лёгкий щелбан.       — И правильно хотел! Ты что, не знаешь, как с людьми общаться? Как друзья заводятся?       — На пьянках-гулянках, — абсолютно серьёзно отвечает Барабашка. — Вот так заводятся! А не когда… Только дрыхнут и охотятся на меня!       Реник фыркает.       — Твоего хозяина, значит, на пьянках-гулянках искать?       — Ага! — кивает Барабашка. — Ну… Ну не только. Он на мастер-классы ходит всякие-разные… А вы у него книгу спёрли!       — Мы? — в один голос удивляются Реник с Яшей. — Спёрли?       — Да! — обиженно взвизгивает мелкий. — Он её выронил! А вы её украли!       — Да она ж… — Реник растерянно чешет лоб. — У помойки лежала. Как её там выронить можно было?       — Ну как же ж я знаю, — вздыхает Барабашка. — Знаю одно, он бы эту книгу со мной никогда не выкинул! А теперь и книгу потерял, и ритм…       Яков нервно вздыхает и наконец отпускает Барабашку — ставит его аккуратно на один из томов. Барабашка демонстративно отряхивается, что-то бубня себе под нос, и на пробу отстукивает своими маленькими ножками какой-то ритм по барабану.       — Нормально, — авторитетно заявляет он. — Играть можно.       — Да можно-то можно, — бурчит Реник. — Только некому.       — Хозяина моего найдите, — повторяет Барабашка, аккуратно спрыгивая назад на стул к книге. — И будет кому!       — Да как мы тебе его найдём? — вздыхает Яша. — Мы бы рады, но… По твоему ж описанию даже фоторобот не составить!       — Отметайте всех, пока мой не появится, — пожимает плечами Барабашка. — Вот и всё.       И прежде чем Реник с Яшей успевают ещё раз возразить, мол, да как же его найти-то, Барабашка проворно юркает под обложку книги. Реник сразу же хватает её со стула и раскрывает — но под ней, конечно же, никого не оказывается.       — Прикинь, если мы сидели сейчас и просто с книгой разговаривали, — сконфуженно бурчит Реник. — Как шизанутые…       — Ага, — мрачно кивает Яков. — Не, я это пыльное нечто руками щупал. Да и укусил он тебя. Я его запомнил. Только вот с хозяином его беда, конечно…       — Да может, правда найдётся ещё, — Реник пожимает плечами, отправляя книгу на подоконник.       — Чую я, зря мы его сюда притащили, — говорит вдруг Яша. И в ответ на удивлённо вскинутые брови Реника поясняет: — Он же тут никому житья не даст, пока его хозяин не найдётся. Всех барабанщиков изведёт. Лёшку покусает…       — Я себя хорошо вести буду! — гулко пищит книга. — Честно! Только не убивайте!

*

      — «Ищется барабанщик. Особые приметы: громкий», — читает Реник вслух. — Яш, это тупо… Все барабанщики громкие. Это их профессиональная обязанность.       — Добавь про жвачку, — советует Яков, не отрываясь от священного процесса приготовления завтрака. — И про книгу.       — Ага. «Жуёт жвачку, носит очки, учился по красной книге «Школа Ритма»…» Нас парни не поймут!       — Пиши, как есть, — Яков ставит на стол кружки с кофе. — Нам терять нечего. Скажем, что это… Приметы, во. Что нам дух нашептал.       Реник вздыхает, не в силах спорить с самым упёртым человеком в мире, и выводит:       «Группе «Король и Шут» срочно требуется УДАРНИК!       Требования:       Наличие своих палочек и чувства ритма (обязательно).       Громкий (очень).       Любовь к жевательной резинке приветствуется.       Знание «Школы Ритма» (красная обложка, изд. «Советский композитор») — ваше преимущество!       Если вы чувствуете, что потеряли что-то важное — вам к нам!»       Яков пробегается взглядом по строчкам, хмыкает и отхлёбывает кофе.       — Пункт пять звучит как какая-то сектантская фигня… Но сойдёт. Погнали на точку, обрадуем Миху. Согласуем и развесим…

*

      — Вы чё, дебилы? — спрашивает их Горшок. — Какая жвачка? Какая красная книга?       — Мих, ну это знаки! — вступается Яков, делая максимально серьёзное лицо. — Мы тут… Приснилось нам, короче, с Санькой…       — Да вы издеваетесь, ё-моё? — недоверчиво кривится Горшок. — Почему именно жвачка, почему «Школа Ритма»? Чё вам приснилось там такое, чё за бред? И чё за пятый пункт дебильный…       — Да какая разница! — возмущённо фыркает Реник. — Мих, ну Лёха уходит! Нам хоть кого-то найти надо! А вдруг сработает? Ну чё мы теряем-то? Бумагу и клей?       Князь заглядывает в листок через плечо Горшка.       — Слушай, ну прикольно, вообще-то, — авторитетно заявляет он. — Может, клюнет кто. Я бы, правда, к жвачке ещё добавил: любовь к Балтике 9…       Горшок хохочет, возвращая бумажку Ренику:       — Ладно! Хрен с вами, клейте! Только про Балтику добавьте, как Князь говорит…       Целый день после Реник с Яшей носятся по городу как угорелые, лепя листовки на каждом столбе: возле рок-клуба, у музыкальных магазинов, на остановках и даже на дверях консерватории (на всякий случай). Ну, мало ли что. Вдруг чья-то особо тонко чувствующая душа вдохновится…       А на точке тем временем творится тихая магия.       Барабашка держит слово: он ведёт себя тише воды, ниже травы. На репетициях при парнях его не видно и не слышно, зато ударная установка сияет: тарелки натёрты до блеска, пластики подтянуты, педаль бочки смазана и больше не скрипит. Даже звук становится каким-то… Другим.       — Мистика какая-то, — чешет затылок Лёша. — Я её вроде не протирал… А она блестит. И звучит… Прям сама играет!       — Не хочет, чтоб ты уходил, Лёх, — горестно вздыхает Князь, вырисовывая в своей тетради очередную загогулину, которая вот-вот юркнет со страниц куда-нибудь на подоконник.       Яков только ухмыляется в кулак. Он-то знает, что есть тут один, кто всё-таки хочет, чтобы Лёша ушёл — и чтобы на его место пришёл кое-кто другой. Вот и сидит сейчас где-то под бас-бочкой, сжимая в лапках украденную тряпочку для полировки.       Проходит два дня.       Установка всё так же начищается до блеска, только вот телефон молчит. Им вообще никто не звонит, никто не признаётся в любви к жвачке, Балтике и «Школе Ритма». Горшок ходит злой как чёрт, Реник уже начинает сомневаться в гениальности плана, а Яша тайком поглядывает на книгу, которая лежит на подоконнике, и думает: «Ну и где твой хозяин, мелочь пузатая? Наврал ты нам всё».       На третий день всё так же ничего не происходит, если не считать того, что они провожают Лёху на поезд — громко, пьяно и немного грустно. А на четвёртый, в самый разгар рабочего процесса, у Яши в кармане разрывается мобильник — кирпичеобразная «Моторола», которую они купили с одного особо жирного заказа, чтобы хоть как-то быть на связи.       Находятся они в этот момент, как назло, в весьма занятной ситуации: зависают (в буквальном смысле) в вентиляционной шахте старой пышечной на Большой Конюшенной. Заказ горящий во всех смыслах — местный дух, которого повара окрестили «Чихуном», засел в вытяжке, второй день осыпает тесто штукатуркой и чихает так, что пудра с пышек разлетается по всему залу.       — Держи его! — сипит Реник, упираясь ногами в шаткую стремянку. Лицо у него белое от муки, очки съехали на самый кончик носа. — Яша, он чё-то скользкий, как мыло, офигеть!       — Тягу давай! — командует Яков, пытаясь загнать юркого, похожего на облачко пыли духа в раструб «Тайфуна». — Блин, не чихай ты на меня, зараза!       И вот тут, именно в этот момент, начинает орать телефон.       — Да твою ж дивизию! — рыкает Яков. — Сань, держи шланг, я отвечу! Вдруг это Ираида Пална, у неё там трубы горят!       Он одной рукой перехватывает «Шишигу», другой выуживает трубку, чудом не роняя её в чан с маслом.       — Да?! — орёт он, перекрикивая вой пылесоса. — Работаем мы! Что?!       На том конце провода слышится взволнованный голос Князя:       — Яха! Бросайте всё! Срочно! Тут этот пришёл!       — Кто «этот»? — не врубается Яков, придерживая стремянку, чтобы Реник не навернулся.       — Тот самый! По объявлению! Балтика, жвачка! Всё как вы писали! Мы с Горшком уже в осадке, он тут такое выдал… Короче, мы уже «да» сказали, но он какой-то дёрганый, говорит, ему вещь какую-то свою забрать надо, а я не имею понятия, где она! Дуйте сюда, пока он не свалил!       Яков меняется в лице.       — Задержите его! Хоть зубами, хоть как, но держите! Мы рядом, пять минут!       Он захлопывает телефон и оборачивается к Ренику.       — Сань, сворачиваемся, нашёлся!       — Кто? — Реник от неожиданности ослабляет хватку, и Чихун, воспользовавшись моментом, смачно фыркает ему прямо в лицо облаком сахарной пудры.       — Хозяин Барабашки!       Операция по поимке духа завершается в рекордные сроки — бедную нечисть засасывает в «Тайфун» с такой скоростью, что та даже пикнуть не успевает. Расчёт с перепуганной заведующей происходит на бегу: Яков хватает деньги, не пересчитывая, Реник, похожий на снеговика, на ходу отряхивается, и они вылетают на улицу, гремя оборудованием.       Благо, репетиционная точка действительно рядом — всего пара дворов-колодцев. Они несутся по лужам, распугивая голубей и прохожих: белый от муки Реник с пылесосом наперевес и Яков с «Шишигой» на поясе.       Влетают они на репточку, запыхавшиеся, едва не высадив дверь плечом, и сразу видят за установкой незнакомого парня — взъерошенного, худощавого, в очках, сползших на нос. Он ритмично двигает челюстью, пережёвывая жвачку, а руками нервно, но с какой-то жадной нежностью оглаживает барабанную установку.       — Здрасьте, — говорит он, увидев влетевших парней. — Я тут это… По объявлению. Мне сказали, у вас тут ещё и бюро находок. Вправду же — рядом с ним, прислонённая к бас-бочке, стоит красная книга «Школа Ритма». Видимо, порылся уже на точке и нашёл её сам. И стоит парню сейчас потянуться к ней рукой, как обложка сама собой чуть приподнимается.       Из книги, как пробка из шампанского, вылетает мелкий лохматый вихрь — Барабашка! Он делает в воздухе кульбит, пищит что-то радостное — то ли «Нашёл!», то ли «Ура!», — и с разбегу прыгает парню на руку.       Парень вздрагивает, словно его током ударило, и хватается за плечо.       — Бляха, защемило… — выдыхает он — и его лицо вдруг вмиг разглаживается, исчезает та нервная дёрганость, которая была секунду назад. — Фух… Ого. И отпустило…       Он берёт книгу в руки, гладит потрёпанный корешок. Барабашка — видимый сейчас только для ошарашенных Реника и Яши — сидит у него на плече, болтает ножками и победно показывает козу.       — Нашла-ась, — довольно тянет парень. — Родная…       — Ну? — радостно фыркает Горшок. — Чё встали, экзорцисты? Принимайте пополнение. Ваш? Саня это, Щиголев. Поручик.       Реник наконец отлипает от дверного косяка, делает шаг вперёд и, игнорируя то, что с него всё ещё сыплется мука, протягивает руку.       — Тоже Саня! Гитарист. Это я книжку твою нашёл, валялась, несчастная, у помойки…       — Яша, — кивает Яков Поручику, откладывая «Шишигу» подальше, чтобы на Барабашку не пищала. — Мы её, это, берегли.       Поручик жмёт им руки — хватка у него крепкая.       — Спасибо, мужики, — говорит он. — А то я без неё как без рук был, ну, буквально. Играть умею, но она, блин, как талисман какой-то. Без неё ритм в башке стучит, а наружу не выходит. А сейчас… — он кидает взгляд на установку, потом на книгу. — Сейчас, кажется, попрёт.       — Ещё как попрёт, — ухмыляется Горшок. — Давайте, расчехляйтесь все, покажем, что такое настоящий панк-рок, ё-моё! В полном составе! А потом — бухать!       Реник с Яшей переглядываются и улыбаются — устало, но абсолютно счастливо.       — Погнали, погнали, чё ж стоим-то?       Реник скидывает «Тайфун» на пол, и оттуда доносится глухое, обиженное чихание, напоминая напоследок, что работа работой, а пирожки с пышками сами себя не купят.       Но это уже совсем другая история.