Спасение Пустого

Иногда очень надо забыть кто ты есть, кем был и кем не будешь, ведь повторять ошибки не твой выбор. Откуда знать, что были ошибки? Об этом скажут лица и болтливые языки тех, кто поведает о тебе же самом, о том, о ком ты не помнишь, а может и не хотел помнить. Быть для себя чужим человеком – необычно и печально с какой-то стороны. Туман в голове о том, о чем все помнят, а ты нет.      Габимару забыл, кто он такой. И будь он в другой компании, окажись он среди не знающих его людей, было бы как-то сложнее смириться с реальностью, и даже поверить. А тут ему говорят буквально его палачи и «коллеги»: ты знаменитый убийца, шиноби, принадлежащий клану из деревни камня. Ты известен под разными именами, но самое звучное и популярное – Пустой. Пустой Габимару.      Как забавно, что именно в этот миг, когда Габимару ничего не помнил, ему так подходило прозвище. Хотя Пустым его называли едва ли за это.      Отчасти все, потерявшие память, пусты. Самое первое, что приходит в голову – чистый лист, что-то нетронутое грязью жизни, новорожденное. Только Габимару не успел нормально побыть чистым листом, ему тут же напомнили, кто он есть. Напомнили о том, о чем не помнил – тоже забавно. Тогда вернее будет – рассказали. С таким же успехом ему могли рассказать о любом другом человеке, сказали бы ему – ты змея. Он бы поверил, если бы совсем рассудка лишился. Но Габимару точно, если и являлся плохим человеком, глупцом не был.      Помня все, кроме себя, он пытался принять и то, что спутники говорили о нем, о том, где они – какой-то остров. С виду рай, все в цветах, бабочках, яркое, сочное, но то еще адище, если уродливое и красивое смешали в кучу, создав мерзотных великанов – полуживотных-полулюдей, которые несли лишь смерть людям. Честно говоря, его это не трогало, он даже будто и не испугался особо, больше реакции было, что он убийца и осужден на казнь. Словно бы его наказывали за другого человека – так он себя ощущал. Неприятно. И гадко, осознавая в описанных деталях «свои» дела, и даже по-человечески осуждая собственные поступки. Если все говорили о нем правду.     А еще спутники рассказали о том, как он решил умереть, и даже к этому моменту пережил множество различных казней, а все живой, и даже не покалеченный. Причина была еще страннее, чем его жизнь. Умереть он вроде и решился добровольно, но и не давал убить себя, отпустив силы и техники ниндзя, и думая о том, кого тем более не мог вспомнить, если уж забыл себя. Только помнил. Отчего-то в пустом разуме Габимару всплывало размытое туманом лицо. Женское лицо. И лишь улыбка на светлом фоне - или волос, или одежды. Улыбка! Так убийцам не улыбаются. Не должны же. Не помня кто это, где его так радушно встречали, отчего-то знал одно – ему были рады, его ждали. Какой ненормальный радуется убийце?      Сагири, его стражница и возможный палач, и остальные, рассказав Габимару о нем, оставили шиноби на какое-то время поразмышлять как быть дальше. Потому что, пусть он не помнит, но задание никто не отменял. Если откажется выполнять, Сагири надлежит казнить его на месте. Вроде бы должно быть страшно, он обязан пытаться что-то сделать, хотя бы попробовать убежать. А вместо этого сидел на камне, глядя с вершины возвышенности на то, что находилось в низине обрыва небольшой горы, весь этот сумасшедший цвет безумия острова. Пустой пытался вспомнить. Не себя. Он пропащий человек, судя по рассказам его стражницы. Габимару пытался вспомнить того единственного человека, который улыбался при виде него.      Сагири говорила, что у него есть жена, дочка главы, предавшего подчиненого. А что же она - его жена - тоже предала?      - Габимару… - Эхом пронесся голос в голове. Незнакомый, но приятный. До мурашек, до окоченения пальцев ног. Какой-то важный, нужный, больше – жизненно необходимый голос. Или это просто ветер?      Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточится на одном лице, которое скрывал туман забытья в его голове. Может она не так выглядит, но не может же он помнить то, чего нет? Некоторые «доброжелатели» говорят и вовсе, что он выдумал ее, чтобы легче было справляться со сломанной психикой убийцы. Выдумал такую чистую улыбку… А способен ли на это страшный Габимару – придумать столь непорочное создание, чтобы… Чтобы что?      - Я пойду с тобой, если ты решишь уйти. И останусь, если ты решишь остаться. Габимару, ты теперь моя семья и мой дом. И я тоже твоя семья и твой дом. Где я, там должен быть ты. И где ты – там должна быть я…      Какие-то слова. Тоже выдумка, ему просто хочется в это верить? А голос ее? Тихий, но звонкий, как колокольчики, отчего-то кажущийся смешливым. Снова – как и почему ей смешно? Она не выглядит жестокой или мерзкой, но все, что он помнит – или придумал – улыбка.      Хочется верить. Отчаянно хочется верить, что такой человек существует. Сейчас ведь он словно заново родился, а ему говорят, что уже непригоден для жизни, его бояться, никто в здравом уме не станет приветливо смотреть на такого как Пустой. Она смотрела. Не помня ее лица, не помня себя, он ведь не мог выдумать себе спасение в виде подобия ангела? А может это ангел и есть? Только так хотелось знать, что она настоящая! И нет ни одного доказательства этому – никто из его сопровождающих не видел и не знал его жену. Но почему-то Габимару уверен: если она есть, то это не какая-то посторонняя девушка, а именно жена. Потому что она сказала, что он ее семья.      У него никого нет, кроме нее, кроме выдумки, которая обязана быть реальностью. Она теперь его спасение, его спасательный плот, иначе придется понести ответственность за совершенные преступления и погибнуть за то, чего не осталось в его душе. А она была. Придуманная или реальная, сейчас ведь важнее поверить в то, что его спасет? Ради себя? Или ради нее? Сагири говорит, что именно из-за жены он не хотел умирать, хотя вроде и смирился со своим приговором. И ради жены он согласился на самоубийственный поход за эликсиром бессмертия. Ради жены и ее улыбки. Потому что иначе… иначе… Она станет пустой. А допустить, чтобы в этом мире не стало ее улыбки - не хотелось. Не помнил ее, но не хотел причинить боль. Пусть лучше будет больно всему миру, только не ей.      Чтобы спасти ее, нужно спастись самому. И для начала, кем бы он ни был, нужно принять себя. Не брезгливо отвергать, а принять себя, как приняла его жена. Не закрывать глаза на сделанное, не отворачиваться от себя. Просто идти и верить, что через этот ад он пройдет живой, и вернется домой, где его встретит ее улыбка. Большего не хотелось.