Закажи пиццу

      Жёлтый свет кухонного абажура ложится на старую, чуть липковатую от времени клеёнку мягким, тёплым пятном.       За окном шелестит шинами по пыльному асфальту вечерний Питер, гудит далёкими голосами, оставляя их вдвоём в этом законсервированном пространстве. Оля уехала к маме на пару дней, и сейчас квартира дышит не её духами, а только тишиной и запахом крепко заваренного чёрного чая — и въевшегося в обои табака. Миха, конечно же, так и не перестал смолить.       — …А ты это, заказал пиццу, Андрюх? — спрашивает Миха, откидываясь на спинку стула и почёсывая живот. — Мне зверски, блин, ад как жрать охота. Оля холодильник пустым оставила, ё-моё, я все сосиски сожрал уже…       — Да сделано, сделано, Мих, «Додо» заказал, любимую твою. Ждём.       Миха одобрительно кивает и тут же возвращается к прерванной мысли:       — Понимаешь, Дюх, там же такой размах у нас! — он увлечённо чертит в воздухе невидимые мизансцены, едва не смахивая со стола пустую кружку. — Такой масштаб, Дюх! Театр, блин, звук совершенно другой, мы с мужиками такие штуки придумываем, закачаешься…       Андрей улыбается, подпирая подбородок рукой. Он пока не слышал ни единой демки — да и вряд ли бы они сейчас совпали по звучанию, но этот горящий, фанатичный взгляд заражает чистым энтузиазмом.       — Верю, верю, Мих. Мощная штука вырисовывается. У меня тоже со своей группой сейчас работа кипит, тексты пишу безостановочно…       Миха довольно щурится, барабаня пальцами по столу.       — Слушай, как сдадим Тодда, выдохнем, сядем за наш материал, да? Порвём всех, ё-моё! Мы ж, помнишь, хотели с Запашными, а я тут ещё подумал…       В груди Андрея ворочается густая, щемящая нежность, оседая на корне языка привычной горчинкой. Она перехватывает горло тугим узлом, заставляет дышать через раз; потребуй Миха десяток новых текстов для их общего детища — бывшего, не бывшего, плевать, — Андрей выложит перед ним целую сотню исписанных листов. Напишет ещё больше. Отдаст всё до последней строчки.       Господи, до чего же он соскучился. По этому гогочущему смеху, заполняющему собой всю комнату, по растрёпанным поседевшим волосам, по дурацким, абсолютно безумным идеям, по ощущению нерушимой целостности — пусть и порознь. Пару лет они провели друг без друга, пробуя на вкус эту гордую жизнь с без конца кровоточащим, вырванным из груди куском собственной самости, возводя глухие стены из упрямства, а сейчас всё кажется таким диаметрально… Простым?       Они помирились ровно месяц назад — как-то скомкано, болезненно переступая через собственную гордость, но старые, тяжеловесные обиды осыпались сухой штукатуркой от одного крепкого, до треска в рёбрах, объятия, возродив прочный фундамент их многолетней связи. И весь этот месяц, словно вдохнув наконец полной грудью, они маниакально пытались состыковать графики — переносили встречи, созванивались ежедневно на бегу, извинялись за постоянную занятость то одного, то второго. Обид не было, было понимание: Миха пропадал с мужиками в театре, Андрей мотался с записью нового альбома. И вот наконец-то пазл сошёлся.       После того, как эти два — почти три — года подряд они звучали сложным, перегруженным дисторшном аккордом, сейчас диалог льётся чистой, выверенной акустикой — совершенно стерильной гармонией. Жизненно необходимая фальшь исчезла.       И всё же…       Позвоночник то и дело обдаёт неприятным, колючим сквозняком, было бы хотя бы окно открыто, но на улице — жара… Мышцы на загривке стягивает тугим узлом, тело, сука, всегда умнее, оно считывает подвох куда раньше, чем неповоротливый разомлевший мозг. Что-то скребётся на задворках сознания, мелкая, назойливая мысль бьётся, словно мотылёк о стекло раскалённой лампы.       Андрей всматривается внимательнее.       Миха сидит перед ним идеальным, выверенным до миллиметра эскизом в его собственном сказочном мире. Штриховка ложится ровно, гладко, совершенно лишённая знакомой нервной небрежности. Миха говорит, улыбается, жестикулирует, сохраняя при этом пугающую статику тела: нет привычного дёрганья ногой. Нет постоянного, невротического почёсывания затылка. Нет ни единой капли пота на лбу, хотя на кухне душно, как в парнике. Тени от абажура падают на его лицо густыми, неподвижными пятнами, отказываясь плясать вслед за такой живой мимикой.       Да и глаза… В них всегда полыхал пожар, плавились предохранители, коротило проводку, чёрт возьми. Сейчас же там плещется тихое, ровное чёрное озеро.       Миха кажется слишком… правильным. Слишком цельным.       — Ты чё завис, Андрюх? — подаёт голос Миха, склоняя голову набок. — Я утомил тебя совсем, да?       — Да не, не, — Андрей моргает, потирая переносицу, пытаясь прогнать наваждение. — Всё хорошо…       Андрей списывает всё на усталость и время: они долго не виделись. Люди взрослеют, люди меняются, особенно, ну, завязавшие. Миха с головой ушёл в серьёзный театр, перенял повадки драматических актёров, научился контролировать тело. Всё в порядке.       А значит…       Короткий, резкий звук дверного звонка тупым лезвием вспарывает кухонную идиллию, и Андрей вздрагивает:       — О, быстро они сегодня! Не знал, что у вас так скоро доставляют, час тридцать писали…       И тут ледяные пальцы Михи мёртвой хваткой цепляют его запястье. Андрей замирает, поднимает взгляд — Миха смотрит на него в упор, его лицо теряет всякое живое выражение, застывая неподвижной гипсовой маской.       — Какие курьеры, Дюх, ты чё? Не открывай!       — Мих, ты чё? — Андрей пытается усмехнуться, осторожно дёргая руку на себя, но пальцы на запястье сжимаются только крепче, прошибая кожу стылым холодом. — Пицца же, мы заказали, ну…       — Какая пицца за пятнадцать минут, Андрюх? Ты в своём уме, ё-моё? Никто к нам не приедет!       Андрей всегда сам создавал их выдуманную реальность, выстраивая целые миры, населяя их своими монстрами; Миха чаще давал им голос, оживляя исписанные листы музыкой. А сейчас же Андрей сидит оглушённым зрителем в первом ряду собственного подсознания, отчётливо понимая: уютная кухонная декорация трещит по швам, и нет, он больше не управляет сюжетом. Даже этим.       Третий звонок перед началом их нового совместного акта звучит пронзительной сиреной.       Третий звонок в коридоре повторяется.       Сначала короткая трель, затем ещё одна. Потом звук сливается в единый, непрерывный, сверлящий визг, проходящийся по нервам крупной наждачкой, отдающий в виски; нет, ни один дверной звонок так не орёт.       Андрей вырывает руку и отшатывается от стола.       — Андрюх, не открывай, я те говорю, ну ты чё! Андрюх!..       Жёлтый свет лампы начинает мигать, съёживаться, выцветать, пропуская внутрь кухни серые, промозглые тени. Миха провожает Андрея отчаянным, потемневшим взглядом — смотрит брошенным, побитым псом, всем своим видом умоляя остановиться. В этих распахнутых карих глазах плещется чистая, щемящая тоска: не уходи, Андрюх, не покидай меня, побудь со мной ещё хоть пару минут, пару минут, всего пару минут. Нет там никакой пиццы, послушай меня, Дюха, мне столько надо было тебе ещё рассказать!..       Но Андрей делает шаг в коридор, шаг, ещё шаг, его самого несут ноги — нужно открыть, нужно просто повернуть замок, прекратить этот невыносимый вой. Рука ложится на холодный металл ручки…       Звенящий механический визг прошивает пространство насквозь. Андрей резко распахивает глаза и хватает ртом спёртый воздух, давясь собственным всхрипом.       Андрей же все эти два года, блядь, спал и видел, как они снова сядут вот так, вдвоём на старой кухне, только вот мироздание, сука такая, восприняло эту затасканную метафору слишком буквально: он действительно сейчас спал.       И видел.       Серый утренний полумрак спальни махом наваливается на грудь. На прикроватной тумбочке надрывается электронный будильник, показывая ровно семь ноль-ноль — и Андрей со всей силы бьёт по кнопке дрожащей рукой, обрывая звук.       Да нет никакой кухни. Нет никакой пиццы.       Нет — и не было — никакого подобного примирения.       Андрей рывком садится на смятой постели, пряча лицо в ладонях.       — Го-осподи, Миха…       Он трёт глаза пальцами, и сон начинает стремительно растворяться, оставляя после себя лишь фантомное ощущение ледяных пальцев на запястье и тупую, ноющую боль где-то глубоко под рёбрами.       Календарь равнодушно напоминает, что сегодня девятнадцатое июля двадцать пятого года. Вечером ему выходить на сцену Ледового — петь старые песни на концерте памяти человека, который навсегда остался там, за запертой дверью сна.       В райдере группы КняZz чёрным по белому давным-давно прописано: никакой «Додо Пиццы».