Лотосовый обман

Цзян Чен застыл, сердце внезапно пропустило удар. Только не здесь. Не сейчас. Не перед ними. Ледяной ужас пронзил его насквозь, мгновенно вытесняя даже боль и усталость. Всё внутри сжалось в отчаянном, почти животном страхе. Он почувствовал это мгновением позже — слишком знакомый ненавистный аромат. Сладкий, густой запах цветущих лотосов медленно расползался по залу, заполняя пространство вокруг. Его собственный. Подавители, на которые он полагался столько лет, дали сбой, ослабленные болью, горем и неудержимой яростью. Защита, выстраиваемая годами, рассыпалась в одно мгновение. Вэнь Чао медленно подошёл ближе. Его глаза расширились сначала от удивления, потом от жадного, почти восторженного предвкушения. Такое выражение лица Цзян Чен видел у охотников, завидевших раненую добычу. — Так-так... — протянул он. — Какая неожиданность. Один из стражников растерянно подал голос: — Господин… говорили ведь, что наследник ордена Цзян — бета… Вэнь Чао усмехнулся. И тут же резко схватил Цзян Чена за волосы, заставляя запрокинуть голову и открыть шею. Боль вспыхнула мгновенно, острая и унизительная. Однако Цзян Чен даже не дрогнул. Он скорее откусил бы себе язык, чем позволил этому ублюдку услышать хотя бы звук. Вэнь Чао наклонился, вдыхая медленно, демонстративно. — и довольно улыбнулся. — Должно быть, вы очень старались это скрыть. Его взгляд остановился на кожаной полоске на шее Цзян Чена. Такие носили омеги и беты, чтобы не позволять другим слишком легко считывать свою природу. Для омег это была ещё и защита от чужой метки. Снять её мог только сам владелец. Или истинный альфа. — Надо же, — произнёс Вэнь Чао с откровенным удовольствием. — Наследник великого ордена… слабая омега. В зале раздались смешки. Тяжёлый, удушающий запах чужих феромонов навалился сверху — самодовольный, вязкий, как прогорклое масло. Вэнь Чао намеренно усиливал давление, заполняя ими пространство вокруг. Это была демонстрация силы. Примитивная и унизительная. От чужого запаха мутило. Хотелось зажать нос, отвернуться. Перестать дышать вовсе. Но хуже всего, была реакция собственного тела — инстинктивная слабость в коленях, холод под рёбрами. Омега внутри него чувствовала угрозу, и тело отвечало помимо воли. Цзян Чен ненавидел это всей душой. Вэнь Чао чуть склонил голову, с интересом рассматривая его. — Должно быть, твой отец был ужасно разочарован. Слова попали точно в старую рану. Потому что это был тот самый вопрос, который Цзян Чен задавал себе с детства — в редкие, ненавистные моменты слабости. Разочаровался ли отец в тот день, когда вместо долгожданного альфы ему принесли крошечного омегу? Смотрел бы иначе — родись он тем, кем должен был? Любил бы сильнее — без той, едва уловимой тени сожаления, которую Цзян Чен замечал слишком часто и так старательно делал вид, что не видит? Он был уверен, что давно перерос эти мысли. Что они перестали его задевать. Оказалось — нет. Здесь и сейчас, в этом зале, под чужими насмешливыми взглядами, эти слова всё ещё причиняли боль, такую же острую, как в детстве. Сильнее даже, потому что теперь он знал ответ. — Снимите с него всё лишнее, — лениво приказал Вэнь Чао. Цзян Чен дёрнулся мгновенно, резко, почти отчаянно. Плечо отозвалось вспышкой боли, но он едва почувствовал её. — Не смейте! Голос предал. Дрогнул и сорвался — выдав страх, холодный и липкий. Он ненавидел себя за этот звук. За то, что они его услышали. А его аромат продолжал разливаться по залу, перед людьми, которых он презирал всей душой. Его удерживали крепко. Нефритовый браслет сорвали с руки первым — тот самый, который он носил столько лет, что перестал ощущать его вес. Когда браслет упал на пол с глухим звуком, Цзян Чен ощутил почти физическую боль, будто вместе с ним содрали полосу кожи. Следом выдернули заколку. Серебряный резной лотос — подарок матери. Последнее, что оставалось от прежнего мира, где всё ещё было в порядке. Её выдернули грубо, оцарапав кожу головы. Тяжёлые, тёмные волосы рассыпались по плечам густой волной. Цзян Чен застыл. Никогда — ни разу за все эти годы — он не появлялся так перед людьми. Даже дома, перед семьёй. С детства собранный и безупречный. Такой, каким должен быть наследник и будущий глава ордена. А сейчас он был перед врагами — испуганный, связанный, с распущенными волосами. И его запах изменился. В нём уже не было привычной сдержанной сладости. Он стал резким, надломленным, с отчётливой горечью страха — предавая его даже теперь. В какой-то момент Цзян Чен перестал вырываться. Не потому, что сдался — просто пришло холодное, почти отстранённое понимание: защищать больше нечего. Пристань Лотоса пала. Орден уничтожен. Отец и мать мертвы. А тайна, которую они хранили столько лет, теперь оказалась в руках людей, убивших его семью. Цзян Чен лежал на холодном каменном полу своего дома. Где ещё совсем недавно отец стоял у окна, спокойно заложив руки за спину. Янли тихо смеялась, прикрывая рот рукавом. Вэй Ин носился по коридорам, умудряясь раздражать матушку и при этом выглядеть так, будто совершенно искренне не понимает, за что его снова отчитывают. А он сам когда-то поклялся стать достойным главой ордена. Таким, которого не будут стыдиться. Омега — глава ордена. Какая нелепая шутка. Мир никогда не принял бы этого. И в глубине души, в самой темной части себя, Цзян Чен всегда это знал. Вэй Ин. Где-то там он наверняка ищет его. От этой мысли стало одновременно тепло — и невыносимо. Только не приходи. Потому что если ты увидишь меня таким — если в твоих глазах появится жалость… или хуже, презрение — я этого не переживу. Оба варианта казались одинаково невыносимыми, и Цзян Чен не знал, что страшнее. Вэнь Чао остановился перед ним, разглядывая его сверху вниз. Так ребёнок рассматривает пойманное насекомое перед тем, как оторвать ему крылья. — Кажется, мы забыли кое-что ещё, правда?— протянул он с неприятной улыбкой. Цзян Чен мгновенно напрягся всем телом. Стражники рывком подняли его на ноги. Колени предательски дрогнули, перед глазами на миг потемнело, но он всё же заставил себя выпрямиться. Вэнь Чао неспешно вытянул меч и одним небрежным движением разрезал его ханьфу сверху вниз. Лезвие едва коснулось кожи, оставив тонкую жгучую линию на груди. Цзян Чен вздрогнул раньше, чем успел подавить реакцию. — Не смей ко мне прикасаться. Голос прозвучал хрипло. В нём смешались ярость, ужас и то унизительное бессилие, которое он ненавидел больше всего. Всё то, что он так отчаянно пытался скрыть, вырвалось наружу. Цзян Чен сразу понял, что выдал себя, по тому, как загорелись глаза Вэнь Чао. Как зверь, почуявший кровь своей жертвы, тот разумеется это заметил. Одежду сорвали. Ткань жалобно затрещала, и в следующее мгновение он остался совершенно обнажённым перед десятками чужих глаз. На мгновение у него перехватило дыхание от внезапного оцепенения, которое будто сковало его изнутри. Никогда прежде Цзян Чен не чувствовал себя настолько открытым и уязвимым. Воздух касался кожи, но куда сильнее жгло унижение. Эти взгляды вокруг — оценивающие, липкие, жадные. Они скользили по телу так, что хотелось сжаться, исчезнуть, провалиться сквозь каменный пол. От омерзения внутри сводило тугим болезненным узлом. Цзян Чен всё же поднял глаза и посмотрел прямо на Вэнь Чао. С ледяной ненавистью, настолько сильной, что ею можно было выжечь весь Цишань. — Я тебя убью, — произнёс он ровно. — Ты за это заплатишь. И на мгновение это обещание было единственным, что не позволяло ему сломаться. Цзян Чен чувствовал чужое давление от которого тело предательски слабело, а внутри всё выворачивало от ярости. Он ненавидел это. Собственное тело за то, что оно вообще способно реагировать подобным образом. Чужие возбуждённые взгляды. Но сильнее всего он ненавидел Вэнь Чао. Руки которого касались его так, будто имели на это право. — Омеги нужны, чтобы согревать постель альфы, — протянул Вень Чао, прикусив зубами мочку его уха. Цзян Чена передёрнуло так сильно, что верёвки вновь впились в запястья, сдирая кожу до крови. Сердце пропустило удар, он понимал, к чему всё идёт. Здесь. Перед всеми. В его родном доме. Мысль была настолько чудовищной, что сознание отказывалось принимать её целиком. В ушах шумело, дыхание сбилось. К горлу подступила тяжёлая тошнота. Нет. Лучше смерть. Он стиснул зубы до боли, не позволяя себе ни звука. Он не позволит им услышать мольбы. Не даст им этого, ни за что. Вэнь Чао тем временем не торопился. Его руки бродили по телу Цзян Чена медленно, демонстративно. Пачкая и клеймя каждый дюйм его кожи. Заставляя чувствовать каждую секунду собственного бессилия. Цзян Чену хотелось содрать с себя кожу, лишь бы стереть ощущение этих рук на своём теле. Будто каждое прикосновение оставляло грязь, которую уже не отмыть. — Ты дрожишь, — насмешливо заметил Вэнь Чао. — Боишься? Или тебе нравится? В конце концов… ты же омега. Перед глазами потемнело от ярости. Цзян Чену нестерпимо хотелось плюнуть ему в лицо. Вцепиться зубами в глотку. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы стереть с его лица эту мерзкую, довольную усмешку. Пальцы Вэнь Чао медленно скользнули к кожаной полоске на его шее. Тому, что принадлежало только ему. Его праву распоряжаться собственным телом. Пока полоска оставалась на месте, никто не мог поставить метку силой. Омега, который сам снимал защиту и открывал шею для укуса, признавал власть альфы добровольно. Позволял привязать себя. Отдавая право оставить метку — ту, что останется с ним навсегда. Вот чего Вэнь Чао хотел на самом деле. Не просто сломать его — заставить склониться самому. Цзян Чен замер, чувствуя, как холодеет внутри. Он мог пережить боль, унижение и даже плен. Но мысль о том, что однажды придётся подчиняться Вэнь Чао не из страха, а потому что собственное тело заставит его это делать, была невозможной. — Просто сними её сам, — голос альфы стал мягче, почти обманчиво спокойным. — И всё закончится. Цзян Чен едва не рассмеялся. Коротко, зло, без капли веселья. Ложь была настолько очевидной, что не вызывала даже гнева. Только тяжёлую, выматывающую усталость. Ничего не закончится. Он знал это так же ясно, как чувствовал холод камня под коленями и боль в затёкших руках. Даже если он переживёт эту ночь — прежним уже не станет. Но в одном Вэнь Чао ошибался. Цзян Чэн не собирался облегчать ему задачу. Добровольно он не отдаст ничего. — Или ты всё ещё надеешься найти своего альфу? — усмехнулся Вэнь Чао. — Думаешь, он захочет тебя после этого? Сердце болезненно сжалось. Перед глазами вспыхнуло лицо Вэй Ина — живое, смеющееся, до боли родное. Чувства к которому давно перестали быть чем-то отдельным, а стали частью его самого, как дыхание или биение сердца. Его истинный — хотя сам Вэй Ин об этом не знал. И никогда не должен был узнать. Тем более так. Что он подумает, если увидит его сейчас?.. Цзян Чен резко оборвал эту мысль. Потому что если позволить себе думать об этом — не выдержит. Не приходи, — с отчаянием подумал он. — Даже если ищешь меня — не приходи. Внутри уже что-то трещало. Инстинкты метались в панике, тело предательски дрожало от напряжения и бессилия. Но он всё ещё держался. На ненависти, упрямстве, остатках гордости, которые у него ещё не отняли. Поэтому, когда он снова поднял глаза на Вэнь Чао, в них осталась только холодная ярость. — Пошёл ты, — с презрением выдохнул он. Вэнь Чао прищурился . — Ты можешь забрать у меня всё, — продолжил Цзян Чен, выпрямляясь настолько, насколько позволяли верёвки. — Но не заставишь отдать это своими собственными руками. — Я лучше сдохну. Вэнь Чао выдержал его взгляд спокойно. Почти с интересом. — Тогда не говори, что я тебя не предупреждал, — лениво усмехнулся он. Потом он слегка повернул голову и едва заметным движением руки отдал приказ. Слуга шагнул вперёд сразу же, будто ждал сигнала. В руках он держал чашу с густой, тёмной жидкостью. От одного её запаха желудок сводило судорогой. Цзян Чен понял, что это и внутри всё сжалось ещё сильнее. Его тут же перехватили крепче, жёстко фиксируя плечи и затылок. — Не смотри так, — почти мягко произнёс Вэнь Чао. — Это всего лишь поможет тебе стать… сговорчивее. Чаша коснулась губ, но Цзян Чен упрямо стиснул зубы. Он не собирался это пить. Рядом послышался короткий смешок. А потом ему зажали нос. Воздух закончился, лёгкие судорожно сжались, тело инстинктивно попыталось вдохнуть — и он невольно приоткрыл рот. Горькая жидкость хлынула внутрь. Желудок скрутило спазмом. Цзян Чен закашлялся, пытаясь выплюнуть или отвернуться, но чужая ладонь грубо стиснула челюсть, заставляя глотать. Горло жгло так, будто он проглотил яд. И на короткое мгновение в сознании мелькнула мысль, что лучше бы это и правда был яд. Тогда, по крайней мере всё закончилось быстро. Когда его наконец отпустили, он демонстративно сплюнул прямо под ноги Вэнь Чао, не скрывая презрения. Даже сейчас его взгляд оставался острым. — Боишься, что без этой дряни на тебя никто даже смотреть не станет? — хрипло усмехнулся Цзян Чен. — Жалкое зрелище. Улыбка Вэнь Чао не дрогнула, только стала тоньше, опаснее. — Всё ещё огрызаешься, — протянул он. — А я уж думал, ты наконец начинаешь понимать своё положение. Он присел перед Цзян Ченом на корточки и грубо ухватил его за подбородок, поднимая лицо. Пальцы болезненно впились в кожу. — Ничего. Это ненадолго. Удар оказался тяжелым. Голова Цзян Чена мотнулась в сторону, а в ушах пронзительно зазвенело. Мир качнулся и на несколько секунд исчез. Когда сознание вернулось, он обнаружил, что его ноги связали тоже. А он сам оказался на коленях, щекой на холодном каменном полу. Абсолютно голый и беспомощный. От унижения хотелось выть. Он слышал вокруг тяжёлое дыхание альф. Чувствовал, как меняется воздух — становится плотнее, горячее, пропитанным чем-то тёмным и голодным. Их инстинкты отзывались на его запах нетронутого, несвязанного омеги. Который он столько лет прятал, как что-то постыдное, как слабость и приговор. Теперь, усиленный снадобьем, этот запах стал невыносимо ярким. В добавок под кожей медленно расползался жар. Отчего внутри всё сжималось от ужаса. Это было хуже боли.Тело становилось чужим, непослушным и именно это пугало сильнее всего. Это не я. Он вцепился в эту мысль почти отчаянно. Это дрянь у меня в крови. Это не я. Но взгляды вокруг будто твердили обратное. Они больше не видели в нём ни противника, ни заклинателя — лишь тело, омегу, прижатого к полу и неспособного защититься. Именно того, кем он всю жизнь отказывался быть. — Убери свои поганые руки, — выдохнул Цзян Чен сквозь зубы. — Пока я не оторвал их к чёрту. Голос дрогнул, но злость всё ещё держала его на поверхности — не давая захлебнуться ни паникой, ни этим чужим, навязанным ощущением. — Зачем? — лениво переспросил Вэнь Чао, склоняя голову. — Тебе ведь нравится. В подтверждение своих слов он резко, почти демонстративно развернул его к остальным. Его пальцы прошлись по вставшему члену омеги к отверстию ставшему влажным от выделившейся смазки. Цзян Чен в ужасе закусил губу, не доверяя своему голосу. Щёки горели, дыхание сбилось. Пальцы судорожно сжались — так сильно, что побелели костяшки. Нет. Всё что с ним делали было до невозможности отвратительно и мерзко. Тело реагировало так, как ему приказывало снадобье, но это не приносило ни капли удовольствия. Только тяжёлое, давящее чувство бессилия и жгучее презрение к самому себе. В следующую секунду пальцы Вень Чао уже развели его ягодицы в стороны, оглядывая и исследуя пальцами вход . Цзян Чен отчаянно задёргался пытаясь вырваться, но туго стянутые верёвки не давали ему ни единого шанса. По залу снова прокатились смешки. Внутри Цзян Чена всё клокотало от унижения и ярости. Он хотел уничтожить Вэнь Чао, стереть его с лица земли. Вогнать Саньду ему в глотку и смотреть, как медленно, по капле вместе с жизнью из этих глаз уходит самодовольство. И вместе с этим он ненавидел себя за беспомощность. Связанный. Униженный. Выставленный напоказ. Не способный защитить даже собственное достоинство. Какое право он вообще имеет называться наследником ордена? Цзян Чен дрожал всем телом, судорожно пытаясь свести ноги. Он прикусил губу до крови, во рту сразу появился солёный, металлический привкус. В следующее мгновение его пронзила острая, жгучая боль. Она была такой сильной, что его рот распахнулся в беззвучном крике, а из глаз хлынули слезы. Вень Чао входил в него медленно, неумолимо, извлекая член почти полностью, а затем входя снова, пока наконец не вошёл полностью. Давление внутри было чудовищным. Цзян Чен рефлекторно попытался уйти от боли, сняться с органа альфы разрывающего его на части. Но чужие пальцы лишь сильнее впились в бёдра, не давая сдвинуться с места. На светлой коже тут же проступили тёмные следы. Вень Чао чувствовал, как сильно сжимается отверстие омеги вокруг него, как тот мелко дрожит и это ужасно заводило. Он уткнулся носом в изгиб шеи, вдыхая его насыщенный цветочный аромат. — Расслабься, будет не так больно, — будто издевкой прозвучал хриплый голос над ухом. Цзян Чен искусал губы в кровь, сдерживая рвущиеся стоны и всхлипы. Слёзы текли по щекам — он не мог их остановить, как не мог остановить ничего из происходящего. Вэнь Чао наклонился ближе, шепча ему на ухо что-то грязное и унизительное, от чего его невольно передёргивало. Альфа начал двигаться, проникая всё глубже и быстрее. Он сжал волосы Цзян Чена, заставляя сильнее прогнуться в пояснице, слизав языком солёную дорожку с его лица. Вень Чао ощущал, как тугое отверстие сжало его член ещё туже, а сам омега невольно всхлипнул. – Чёрт возьми, ты так сжимаешь меня... – сквозь зубы прошипел Вень Чао, медленно проводя рукой по его животу к члену. Ему нравилось всё. Заплаканное лицо, покрасневшее от слёз, тихие сдавленные стоны. С каждым толчком из груди Цзян Чена вырвался слабый, надломленный всхлип, а всё его тело сотрясла крупная дрожь. Он мечтал лишь об одном, чтобы это наконец прекратилось. Даже та дрянь, которой его напоили, не приносила облегчения: боль не становилась слабее, лишь добавляла к ней тяжёлое, постылое возбуждение. И вместе с ним — ненависть к себе и жгучий стыд. Цзян Чен не знал, сколько прошло времени, но Вень Чао ускорился. Его дыхание стало тяжелее, а движения резче. В конце концов он кончил с довольным, почти утробным рыком, несколько раз укусив его в основание шеи, прямо над защитной полоской. Вень Чао не мог прокусить её, но оставил болезненные, кровоточащие следы. Цзян Чен ощутил, как внутри разливается семя альфы, и это вызывало тянущее, мерзкое чувство внутри. Вень Чао отстранился, проведя языком по пересохшим губам и усмехнулся. Он вышел из отверстия омеги, наблюдая, как его семя стекает по бедру розоватыми потёками. Ноги Цзян Чена мелко подрагивали. Внезапно Вень Чао хлопнул его по ягодицам, сорвав с губ хриплый сдавленный вскрик. — Я предлагал тебе снять защиту, — прошипел Вэнь Чао, слегка приподняв его голову за волосы. — Но ты предпочёл сохранить гордость. Так что винить за это можешь только себя. Цзян Чен смотрел на него сквозь мутную пелену боли и слез. Его переполняли гнев, негодование и полное отчаяние. Он никогда не сможет отмыться от этого. Этот зал, этот пол, чужие грязные прикосновения — все это никогда не исчезнет из его памяти. Он поймал себя на том, что дышит короткими, рваными вдохами — как загнанное в угол животное. Не от страха, он упрямо запрещал себе называть это страхом. Но Вень Чао ещё не закончил. Вид наследника ордена Цзян, стоящего перед ним на коленях, лишь усиливал его удовлетворение и возбуждение от происходящего. Он обошёл его и, намотав волосы омеги на кулак, зафиксировал голову. Тёмные пряди — спутанные, влажные от пота и слёз — натянулись до боли. Цзян Чен не сдержал стона и тут же возненавидел себя за этот звук. За слёзы, что скатывались по бледным скулам, не желая останавливаться. Он изо всех сил пытался отвернуться, сжимая зубы до боли в челюсти. Но ему не дали. Челюсь разжали силой, заставляя открыть рот. Рука на затылке держала намертво, пока Вень Чао грубо проталкивал свой член внутрь, до самого основания. Наслаждаясь ощущением податливого, горячего горла, на своём члене. Глаза Цзян Чена в ужасе распахнулись, из-за слез он не мог дышать, поэтому давился и задыхался. По подбородку стекала слюна, смешиваясь с кровью из прокушенной губы. Рука на затылке, держала крепко нанизывая его на член альфы до упора. Так, что нос с каждым движением упирался в жесткие тёмные волосы на лобке Вень Чао, ощущая его тошнотворный запах. Цзян Чен чувствовал, как член во рту твердеет, пульсирует, наливается тяжестью, а в глазах всё сильнее темнеет от нехватки воздуха. Внезапно горячая жидкость залила горло, и он закашлялся, чувствуя, как она заливает дыхательные пути. Он рванулся всем телом пытаясь вырваться, но руки Вэнь Чао держали его голову, не позволяя освободиться. Пока Цзян Чен не был вынужден сглотнуть. Когда хватка наконец ослабла, его тут же скрутило. Он закашлялся, со свистом втягивая воздух в лёгкие. Почти сразу его вырвало, резко, бесконтрольно. Он повалился набок и остался лежать, судорожно хватая ртом воздух, не в силах пошевелиться. Внутри ощущалась только выжженная пустота. Как после пожара, когда пламя выжгло всё, что можно, оставив после себя лишь пепел. — Ну что, уже не такой гордый? — голос Вэнь Чао прозвучал будто издалека. — Таким ты мне нравишься гораздо больше. Он небрежно пнул его носком сапога, как пинают что-то ненужное. Пальцы снова впились в подбородок, заставляя поднять лицо. И Цзян Чен невольно вздрогнул.Тело реагировало на чужое присутствие — тупым, животным страхом, который он не мог подавить. И это было страшнее всего остального. Страшнее боли и чужих рук. Потому что часть его — глубокая, инстинктивная — уже начала искать выход через покорность. Вот оно. Этого они и добивались. — Запомни своё место, омега, — произнёс Вэнь Чао. Он всё ещё ухмылялся, наслаждаясь уверенностью в собственной власти, когда внутри него что-то щёлкнуло. Моё место — не у твоих ног. Мысль вспыхнула резко, как удар хлыста. Я наследник ордена Цзян, а не... не это... Цзян Чен рванулся вперёд и вцепился зубами в его руку. Так сильно, как только мог, вкладывая в этот жест всё накопленное унижение и боль. Во рту тут же растёкся горячий металлический привкус. Вэнь Чао взревел. Громко, зло, ошеломлённо. На его лице впервые мелькнуло не привычное самодовольство, а растерянность. Чистая, неприкрытая. Он не ожидал этого. Удар прилетел почти сразу. Кулак врезался в лицо с такой силой, что в глазах вспыхнуло белым. Раздался хруст сломанного носа, Цзян Чена отбросило в сторону, а по губам и подбородку потекла кровь. Но даже сквозь боль Цзян Чен чувствовал тёмное, злое удовлетворение. Потому что Вэнь Чао сейчас выглядел не победителем. А человеком, у которого впервые вырвали контроль из рук. — Ах ты...— голос альфы сорвался, в нём зазвенело что-то истеричное. — Ты пожалеешь! Слышишь меня?! Ты не смеешь! Он смотрел на Цзян Чена ещё секунду — тяжело дыша, с лицом, перекошенным от бешенства. Потом шумно выдохнул, скривив губы, и резко обернулся к своим воинам. — Он ваш. Сломайте его. Вень Чао ушёл не оглядываясь. Бросая ругательства через плечо. Почти сразу же раздались смешки — низкие, тягучие, полные предвкушения. Цзян Чен попытался отползти, от возбужденных, ухмыляющихся альф, окидывающих его жадным взглядом. Они приближались медленно, нарочно не торопясь, как стая, загоняющая добычу. Один из воинов присел на корточки, рядом. Цзян Чен невольно сжался, подтягивая к груди связанные ноги. — Ну-ну, не бойся, — почти ласково произнёс альфа. — Мы ведь не звери. Если будешь послушным, всё пройдёт гораздо легче. Цзян Чен в панике извернулся и ударил его ногой в плечо. Верёвка на лодыжках ослабла, и именно это позволило ему нанести удар. Слабо, альфа лишь с раздражённым вскриком качнулся назад. — Вот как... — его голос превратился в злое шипение.— Я с тобой по-хорошему, а ты дерешься. В следующую секунду тяжёлый сапог врезался Цзян Чену в живот. Он захрипел, пытаясь не задохнуться от боли. Стражник оскалился и навалился на судорожно вздрагивающее тело. Он широко развел ему ноги, спуская нижние штаны. Взвыв, Цзян Чен рванулся, пытаясь ударить снова, но второй альфа поймал его за ногу, заставляя открыться. Плюнув на свой член и, ухватив Цзян Чена за бедра, он приставил головку к его отверстию. Входя сразу на всю длину. Вышел — и вновь рывком вошёл, постанывая от наслаждения. Воздух вырывался из лёгких при каждом резком толчке, а голова Цзян Чена снова и снова ударялась о холодный каменный пол. Сквозь сжатые зубы прорывались, задушенные звуки, в которых уже не оставалось ни контроля, ни достоинства. Лучше бы они сразу меня прикончили. Цзян Чен смотрел в потолок главного зала, впившись зубами в кляп, который наспех сделали из его собственного ханьфу и чувствовал себя просто куском мяса. Руки, вывернутые и крепко стянутые за спиной, давно потеряли чувствительность, и это онемение медленно поднималось выше, делая всё тело сплошным сгустком боли. Тем временем, сделав ещё несколько толчков, альфа вышел изливая мутно белую жидкость на лицо омеги. — О, какой взгляд… — протянул он, криво усмехнувшись. Всё ещё пытаешься держаться гордо? — он завозился, натягивая штаны. — Ты — омега. Твоё предназначение скакать на узле альфы. Усвоил? Цзян Чен смотрел на него злыми, загнанными глазами. Его дыхание было рваным и неровным, а на виске мелко и часто пульсировала жилка. Место. Это слово обжигало, как раскалённый уголь. Будто он — не человек, а вещь, тело. Как будто то, чем он родился, всё решило за него — без его ведома и согласия. Второй стражник, рыкнув наклонился к нему — и вдруг быстро и сильно укусил за внутреннюю сторону бедра. Цзян Чен вскрикнул от боли и неожиданности. Но тот вдруг ухватил его за волосы и с силой ударил затылком о пол. Цзян Чен на мгновение потерял ориентацию, оглушённо моргая. Его, перевернули на живот, потянув покрытые кровавыми потёками бедра вверх. Не удержав равновесие он проехал лицом по полу. Брал альфа его долго и мерно, звучно шлепаясь о бледную кожу бедер. Когда он кончил, затекшие, дрожащие от напряжения ноги Цзян Чена подогнулись окончательно, и он рухнул лицом вниз. Боль вспыхнула острой, ослепляющей вспышкой. На глаза мгновенно навернулись слёзы. Он так и остался лежать, не в силах подняться. Надо встать. Мысль была — но тело её не слышало или слышало и не считало нужным отвечать. Цзян Чен попытался вдохнуть. Воздух застревал на полпути, смешивался с кровью, выходя рваными, лопающимися пузырями. Унизительный звук. Он почти отстранённо подумал, что именно так, наверное, и звучит что-то сломанное. Не снаружи — изнутри. Испорченное. Грязное. И только спустя мгновение до него дошло: он больше не чувствует запахов. Совсем. Ни удушающих чужих феромонов, которые ещё какое-то время назад заполняли всё вокруг, ни аромата лотосов — своего собственного, который он так ненавидел сегодня. Ничего. Только холод камня под щекой и бесконечная пустота в груди. Сзади снова раздались шаги и голоса. Сколько их? Цзян Чен не знал. Не хотел знать. В нём будто что-то просто — выключилось. Его крутили, переворачивали, наклоняли. Чужие лица всплывали над ним, а руки трогали. Он всё ещё слабо сопротивлялся, пытаясь освободиться — и стонал от новой острой боли, которая вспыхивала там, где его касались. Не трогайте. Мысль была тупой, бессильной. Пожалуйста. Хватит. Ухмыляющиеся рты, насмешки, похабные шутки — они доходили будто сквозь вату, и всё равно доходили. Прилипали, как грязь. Въедались в кожу, в память, в то место под рёбрами, которое он не мог защищать. Цзян Чен чувствовал, как его сознание всё больше и больше проваливается во тьму. Он как будто был, где-то снаружи, вне себя, отстранённо, почти безучастно наблюдая за собственным телом. Сознание начало уплывать — и он позволил ему. В последний момент, прежде чем темнота окончательно накрыла его, перед глазами снова мелькнуло лицо. Живое, смеющееся, такое неуместное здесь, что от него почти физически заболело в груди. А потом всё исчезло.