Рыжее пятно на черном прошлом

***

Тёмные коридоры Эвермора менялись очень быстро. Слёзы текли по раскрасневшимся щекам ещё быстрее. Жан тащил Натаниэля за руку. Натаниэль не видел его лица, но был уверен: Жан тоже плачет. Натаниэль опомнился только тогда, когда ледяной воздух осеннего ветра ударил в лицо, заставляя глаза слезиться сильнее. И, уже не сдерживая себя, он окончательно разревелся — глядя на отдаляющуюся спину того, кто заставлял его жить и дарил надежду на любовь в месте, где никто не знал, что это такое. Обрывки их вечеров за разговорами на французском вспыхнули болезненным ощущением в груди. Лёгкие начали сжиматься, а в горле начало давить — неприятно и настойчиво. Запах антисептика, кофе и мятного шампуня въелся ему в нос, заставляя вспоминать все прожитые ночные объятия, которые дарили чувство защиты. А наутро — опять короткие, но такие значимые взгляды на поле. Вот так просто всё уходило. Он так не может… Забыв о боли в ногах и усталости, о затуманенном разуме и слезах в глазах, он срывается с места, заставляя остатки воздуха в лёгких исчезнуть, — и вцепляется в Жана как в единственную опору. Наверное, так и есть. Он плачет. Он цепляется всё крепче. Жан не обнимает. На душе становится так больно, что вся боль сломанной ноги становится просто напоминанием: у него их две. Вместо того чтобы обнять, Жан отрывает руки Натаниэля от себя — и наклоняется. Их губы касаются друг друга. Всё рушится. Они целуются так, будто сейчас настанет конец света. Лучше бы так и было. Этот поцелуй не был страстным. Можно сказать — детским. Но он был красноречивее всех слов, которые они не могли сказать друг другу. В нём была вся любовь, которую они испытывали за всё время, пока были вместе. Все объятья и взгляды. Зашитые и обработанные раны. Бессонные ночи — и даже короткие, с обрываемыми снами. Страх в глазах, смешанный с яростью, и тягучая, вялая усталость. Больше Натаниэль не помнил ничего. Ни как закончился поцелуй. Ни кто отвёз его в «Лисью нору». Он пришёл в себя только тогда, когда тёмной ночью осознал: рядом нет Жана. Нет запаха антисептика с кофе. Нет жёсткого, неудобного матраса. Натаниэлю вдруг стало так страшно и больно, хотя ему дали обезболивающее. А может — и не давали… Натаниэль не помнил ничего. Кроме высокой фигуры. И тех губ, которые он до сих пор чувствовал на своих губах. Натаниэль не знал: сколько прошло с тех тёмных коридоров Эвермора? Сколько — с того мгновения, как ему наложили швы? Но он точно знал одно: С момента поцелуя прошло больше вечности.