...
10 апреля 2026 г., 00:29
Комната была без окон, но тюремной её назвать было трудно. Эрих обошёл её вдоль и поперёк в первый же день как смог передвигаться, нащупывая щели, углы, любую возможность. Стены были глухими, дверь — массивной, с другой стороны которой, он знал, стояла охрана. Кровать, шкаф с одеждой, складная ширма в углу, диванчик и кресло. На столе — бумага, карандаши, чернила, кисти. Эрих иногда рисовал, чтобы занять руки. Острых предметов не было, даже у мебели края скруглены. Хайо позаботился. Его кормили три раза в день, бельё забирали и возвращали чистым. Всё было, кроме свободы. И возможности увидеть тех, кто был ему дорог.
Он спал, когда дверь открылась, не услышал шагов — они были слишком тихими. Спал тяжело, без снов — организм брал своё, тело ещё помнило, что было всего несколько недель назад. Но это уже было неважно. Главное — он был жив. А раны заживут потом.
Проснулся он от странного чувства — чужого взгляда. Открыл глаза и увидел Хайо, сидящего на стуле у кровати и подпирающего голову рукой. Тот смотрел на него молча, не двигаясь. Серебристые волосы, обычно собранные в косу или хвост, были распущены и влажными, видимо, попал под дождь. Значит, переоделся, прежде чем войти. Зачем — непонятно.
— Давно сидишь? — спросил Эрих. Голос его был хриплым, горло саднило. Оно уже почти зажило, но иногда ещё болело, напоминая о том, что было.
Хайо не ответил. Просто продолжал смотреть. Потом он встал и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Эрих почувствовал, как тело напрягается само собой. Хайо заметил, чуть нахмурился, но ничего не сказал.
— Ты не ешь, — наконец произнёс он. Голос его был ровным, но в нём чувствовалось раздражение. — Мне доложили. Ты почти не притрагиваешься к еде.
— Аппетита нет, — ответил Эрих.
— Это не оправдание.
— А я не оправдываюсь.
Хайо сжал губы, посмотрел в сторону. Потом снова перевёл взгляд на него.
— Ты плохо выглядишь, — сказал он. — Бледный. Голос хриплый. Это не должно было так долго заживать. Ты вообще сегодня вставал?
— Нет.
Хайо дёрнул плечом — жест, который у него означал раздражение. Эрих прекрасно знал это движение.
— Что? — спросил он. — Что тебе нужно? Зачем ты пришёл?
— Проверить, — ответил Хайо. — Как ты.
— Проверил. Иди.
— Не гони.
Эрих вздохнул. Разговаривать с Хайо было бесполезно. Он никогда не говорил того, что думал, и никогда не отвечал прямо. Спорить тоже бесполезно. Хайо всегда знал, что происходит в этой комнате. Кто-то докладывал, следил, передавал. Это было частью их новой реальности.
— Как они? — спросил Эрих, глядя в потолок. — Элеонора, Матиаш? Ты говорил, они вместе.
— Вместе, — ответил Хайо. — Сестрица следит за ним. Они в безопасности. Ты не должен беспокоиться.
— Я хочу знать, что происходит.
— Ничего хорошего, — ответил Хайо. — В стране бардак. Люди не знают, что думать. Одни радуются, другие боятся. Я разберусь.
— А ты? — Эрих повернул голову, посмотрел на брата. — Ты зачем меня здесь держишь?
Хайо молчал. Долго. Потом перевёл взгляд на стену, на которой ничего не было. — Потому что так надо, — сказал он наконец.
— Надо кому? Тебе?
— Нам всем.
Эрих хотел сесть — опереться на локти, приподняться, чтобы говорить на равных. Но Хайо положил руку ему на плечо, мягко, но твёрдо надавил. Не сильно, но достаточно, чтобы Эрих понял — вставать не надо. Силы были не те, да и смысла не было. Хайо не ответит. Не сейчас.
— А дед? — спросил Эрих, меняя тему. — Альбрехта хоть не тронули?
Хайо поморщился — едва заметно, но Эрих заметил.
— Жив, — сказал он. — Здоров. И зол. Сидит у себя и, наверное, проклинает меня на чём свет стоит.
— Хорошо, — Эрих чуть улыбнулся. — Значит, есть кому вправить тебе мозги.
— Он не вправит, — отрезал Хайо. — Ему не до меня.
— Почему?
— Потому что он занят. И потому что он не лезет в то, что не касается его напрямую.
— Ты его боишься, — сказал Эрих. Это не был вопрос.
— Я никого не боюсь, — ответил Хайо, и в его голосе впервые за вечер прозвучала злость. — И прекрати. Ты не в том положении, чтобы меня провоцировать.
— В каком положении? — Эрих снова попытался сесть, и Хайо снова его удержал. — Я здесь, потому что ты меня запер. Я не знаю, зачем. Я не знаю, что ты задумал. Я даже не знаю, жив ли я для остальных или уже мёртв.
— Жив, — тихо сказал Хайо. — Для меня — жив.
— А для них?
Хайо промолчал. Отвёл взгляд, уставился в пол. Эрих смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость — на брата, на себя, на эту комнату без окон, на всё, что произошло.
— Почему ты не прикончил меня? — спросил он. — Там, в кабинете? Или потом, когда я был без сознания? Было бы проще. Ты же хотел власти. Ты её получил. Зачем тебе обуза?
Хайо резко встал, отошёл к столу, встал спиной. Его плечи напряглись, руки сжались в кулаки. И Эрих был почти уверен, что тот сейчас тихо шипит.
— Не говори так, — сказал он глухо. — Ты не знаешь, о чём говоришь.
— Тогда объясни.
Хайо молчал. Стоял, смотрел на стопку бумаги, на карандаши, на рисунки, которые Эрих успел набросать за эти дни. Потом повернулся, и лицо его снова стало уж слишком спокойным.
— Какие книги ты хочешь? — спросил он, резко меняя тему. — Ты любишь читать. Я могу принести любые.
Эрих смотрел на него и не верил своим ушам. Они говорили о жизни и смерти, о предательстве и тюрьме, а Хайо спрашивал о книгах, будто это был обычный вечер в их старом доме.
— Ты с ума сошёл, — сказал Эрих.
— Возможно, — Хайо повернулся, и его лицо снова было спокойным, непроницаемым. — Но книги ты получишь. Назови.
— Принеси что-нибудь по истории, — сказал он наконец. — Всё равно.
Хайо кивнул, словно ждал именно этого ответа. Потом подошёл к двери, но на пороге остановился.
— Ты нужен мне живым.
Дверь закрылась. Эрих остался один. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как за дверью затихают шаги. Потом медленно сел — Хайо не увидит, не запретит. Шея заныла, плечо отозвалось тупой болью, но он всё равно сел, свесил ноги с кровати и уставился на закрытую дверь. За ней было что угодно — коридор, охрана, внешний мир, который он не видел уже несколько недель. А может, и не увидит никогда.
