Me & Mr Jones

***

      Le Meurice Alain Ducasse — институт парижской гастрономии и эталон высокой кухни в ее самом элегантном воплощении. Ресторан в самом сердце Парижа, обладатель трех звезд Мишлен, в духе Версаля, носящий статус легенды.       Приглушенный золотистый свет, исходивший от люстр и настольных ламп, заставлял столовые приборы и бокалы искриться. Тихий гул приглушенных голосов лился со всех сторон; разговоры за каждым столиком текли так же легко, как вино из горлышка бутылки в руках сомелье. Повсюду едва уловимая классическая музыка, деликатный перезвон тарелок, легкий стук бокалов, поднимаемых для тоста.       Енджун оглянулся вокруг в сотый раз, улавливая аромат свежесрезанных белых лилий в вазах рядом со своим столиком. Навязчивого запаха еды не было, зато в воздухе витал тягучий коктейль из тяжелых женских духов, давящих своей ценой.       Бывать в столь аристократичной обстановке ему не приходилось часто, раз в пару месяцев, не чаще. Но уж если случалось, он готовился к этому с особым тщанием.       Стиль. Для него это был почти смысл жизни. Новый образ каждый день, новая рубашка и джинсы каждую неделю.       В подобные места, вроде этого ресторана, он одевался нарядно, но старался держаться в легких рамках, чтобы не выглядеть чрезмерно празднично.       Именно по этому принципу сегодня на нем была нежно-голубая, цвета утреннего неба, рубашка с женственным кроем, приталенная, с французским манжетом. Без единого узора, даже пуговицы подобраны в тон. На низу черные, струящиеся по стройным ногам шелковые брюки, идеально утянутые в талии и подчеркивавшие линию бедер.       Из аксессуаров лишь тонкое серебряное кольцо на среднем пальце, украшенное россыпью мелких камней, да почти невидимая серебристая цепочка, лежавшая на острых ключицах.       С волосами он не заморачивался, слегка завил их утюжком и уложил руками, добиваясь нарочитой небрежности. Несколько темных прядей выбивались, словно делая его живым и настоящим среди безупречных женских укладок.       Среди строгих мужских костюмов и пышных женских платьев Енджун смотрелся хрупкой фарфоровой статуэткой, созданной для того, чтобы ее бережно хранили. И хотя сам он ощущал свою инаковость, даже особенность, он ненавидел привлекать к себе внимание. В прошлый раз к нему подошло мужчин пять, если не больше, а один и вовсе принял за девушку, обратившись к нему на «мисс». Генетика наградила его худощавым, почти хрупким телосложением и невысоким ростом. А по собственной воле он не стремился походить на других парней, которые показушно и вызывающе щеголяли накачанными формами. Не для него это.       Изящно выпрямившись и слегка выгнув спину, Енджун оперся локтями на край стола. Одной рукой обхватил хрупкую ножку бокала, чтобы сделать глоток сладкого вина.       Не успел он вернуть бокал на место, как боковым зрением заметил кого-то рядом, стоящего уж слишком близко.       И почти тут же прозвучало простое, чересчур уж будничное:       — Познакомимся?       Высокий парень с широкими плечами, прикрытыми свободной черной футболкой явно дорогого бренда, без лишнего шума, но с ощутимой силой подвинул стул напротив одной рукой и сел, оказавшись теперь на расстоянии вытянутой руки.       Енджун не успел рассмотреть незнакомца целиком, зато теперь отлично видел его лицо.       Светлые, желтого оттенка блонда волосы с чуть отросшими темными корнями падали на темные глаза. Взгляд был пристальным, не нервно бегающим по залу. Кожа идеально чистая, казалось, гладкая на ощупь. Прямой, будто вычерченный по линейке нос придавал лицу странную изюминку, как и, если опустить глаза ниже, пухлые губы красивого малинового оттенка.       — Извини… Что? — в искреннем недоумении переспросил Енджун, не отрывая взгляда. Заметив, что застыл, все еще сжимая бокал, он медленно опустил руку.       Светловолосый напротив слегка заерзал, потупив взгляд.       — Говорю… познакомимся? — повторил он, сложив руки на краю стола, как это делают первоклашки, только вышло это у него как-то беспорядочно. — Ах, извини за бесцеремонность. Не люблю тянуть. Ты… красивый.       Незнакомец тараторил, словно не контролировал свои слова, растерялся и решил плыть по течению.       — Спасибо… — Енджун все еще был застигнут врасплох. И, как уже говорилось, он не любил привлекать к себе внимание. Особенно такое стремительное и непонятное.       — А, я Субин, — представился тот и протянул руку для рукопожатия. — А тебя как?       — Енджун, — тихо и все так же растерянно ответил парень, протягивая ладонь в ответ.       Но вместо привычного рукопожатия он почувствовал, как незнакомец тянет его руку к себе, слегка поворачивает и, склонившись, оставляет легкий поцелуй на костяшках пальцев, со словами:       — Приятно познакомиться, Енджун.       Глаза Енджуна расширились. Он замер, внезапно осознав, что ему стало душно и тошно. То ли пятый бокал вина оказался лишним, то ли ядреная смесь чужих духов все же ударила в голову.       Он решил никак не комментировать этот жест, но руку поспешно отдернул, оставив ее лежать на колене и сжав ладонь в кулак. Признак нарастающей нервозности. Социофобией он не страдал, но всякий раз, оказываясь в подобных ситуациях, норовил поскорее свернуть разговор и снова остаться наедине с собой.       Субин не выглядел как типичный посетитель этого зала. Все вокруг были одеты строго, с иголочки, а он в свою привычную повседневную одежду, не старался казаться чрезмерно воспитанным, позволил себе быть резким и навязчивым. Значит ли это то, что он действительно не является воспитанным, и даже не старается притворяться таковым? Или у него просто напрочь отсутствует чувство стыда?       — Сколько тебе лет, Субин? — спросил Енджун для личного уточнения. По внешности нового знакомого его вполне можно было принять за школьника.       — Мне двадцать три, а что? — уверенно ответил тот, резко повернув голову и в тот же миг сделав подзывающий жест пальцем в сторону официанта.       Енджун снова удивился. Конечно, не так, как после того поцелуя, но достаточно, чтобы у него приоткрылся рот, а из него вырвалось тихое, совсем неуверенное по сравнению с соседом напротив:       — Мне двадцать…       — Отлично, — отозвался Субин, ткнув указательным пальцем в одну из строк меню, когда официант подошел по его беззвучному зову. Так же быстро тот и удалился, понимающе кивнув.       Парень что-то заказал, а значит он намерен задержаться. Ну, блять, только не это.       — Почему ты один?       Енджун вышел из своих мыслей, резко подняв взгляд на собеседника.       — Я… ну, здесь никого нет… То есть… — он запнулся, сделал глубокий вдох, стараясь принять более расслабленную позу. Опустив обе руки на колени и прижавшись спиной к спинке стула, которая внезапно стала неудобной, продолжил: — Во Франции у меня нет родственников, друзей или знакомых. Я приехал сюда учиться.       Субин понимающе кивнул и отвел взгляд с задумчивым видом, будто что-то обдумывал. Или придумывал новый вопрос, на котором его собеседник споткнется еще раз сто.       — А ты почему один? — но Енджун опередил его, задав встречный вопрос, избавив себя от новой порции позора.       — Я не один. Мои друзья вот за тем столиком, — новый знакомый показал пальцем за спину младшего, и тот обернулся, заметив двоих парней. Один в белой рубашке с черным галстуком и темных джинсах что-то увлеченно рассказывал второму, улыбаясь и держа в руке бокал. Второй смеялся в ответ, поправляя светло-коричневый жакет, надетый поверх белой футболки.       Ладно, в отличие от Субина, они выглядели более-менее прилично. И как Енджун их сразу не заметил? Прямо как компания хулиганов, сынки богатых родителей.       — Хорошо, — парень повернулся обратно, чувствуя, как тело понемногу расслабляется и дыхание выравнивается. — Эм… Это была их идея, чтобы ты подошел ко мне? Похоже на несмешную шутку.       Блондин фыркнул и почесал затылок, его лицо оставалось расслабленным.       — Нет, Енджун, я… — не успел он закончить мысль, как подошедший официант деликатно перебил его, поставив два бокала с вином перед каждым. — Спасибо, — поблагодарил Субин, следя взглядом за удаляющимся официантом. — Я не такой, можешь не волноваться. Тебе очень идет эта рубашка. А где учишься?       Енджун едва успевал следить за словами, которые так и сыпались из уст светловолосого. Ему пришлось на мгновение закрыть глаза, встряхнуть головой, чтобы собраться с мыслями и ответить четко и уверенно.       — Изучаю дизайн одежды и стилистику, — ответил парень с оттенком гордости. В этом он действительно мог позволить себе гордиться, ведь успехи в этой сфере у него были более чем внушительными. — Ты… наверное, уже не учишься? Работаешь где-то?       — Ага. Я ведущий разработчик в игровом стартапе, — произнес он так легко и буднично, что у Енджуна возникло ощущение, будто для Субина это что-то вроде прогулки в парке. Хотя, вроде бы, это сложная профессия, разве нет?       Субин заметил замешательство на чужом лице и усмехнулся, отпивая вино. Глоток вышел большим, почти неуклюжим, но он не выглядел человеком, который стесняется своих манер.       — Думал, я из тех, кто весь день в клубах пробивает? — спросил он, чуть приподняв бровь.       — Я ничего такого не думал, — ответил брюнет, наконец беря себя в руки. Он сделал аккуратный глоток вина, чувствуя, как терпкая сладость растекается по языку. — Ведущий разработчик… это серьезно. Требует усидчивости, внимания к деталям. А ты производишь впечатление человека, которому тесно в четырех стенах.       Субин громко рассмеялся, на мгновение привлекая внимание соседнего столика, но тут же сбросив громкость до приличного полушепота.       — А ты наблюдательный. Мне нравится.       Енджун промолчал, снова прикладываясь к бокалу. Вино помогало не столько расслабиться, сколько создать паузу, за которой можно спрятаться.       — Ну и как тебе Париж? — спросил парень напротив, подаваясь чуть вперед и сцепляя пальцы в замок. — Оправдал ожидания? Или уже устал от вечных очередей в Лувр?       — Париж как Париж, — пожал плечами Енджун, вращая бокал в руке, чтобы вино красиво стекало по стенкам. — Красиво, но душно. Иногда слишком много всего. Людей, звуков, запахов.       — О, — кивнул собеседник напротив, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — А встретил уже свою любовь у Эйфелевой башни? Ну знаешь, как в фильмах: случайный взгляд, кружащиеся листья, меланхоличный аккордеонист на фоне.       Енджун фыркнул, прикрыв рот ладонью, чтобы не выглядеть слишком вызывающе.       — Ты слишком много смотришь кино. Никого я не встретил. Да и не ищу.       — Правда? — Субин выглядел искренне удивленным, почти разочарованным. — А как же учеба? Там у тебя точно должны быть интересные типажи. Дизайнеры же все творческие, со своими тараканами. Должен же был кто-то зацепить.       Енджун на секунду задумался, вспоминая однокурсников. Громкая Лиа с вечно красной помадой, молчаливый Марк, рисующий только обнаженную натуру, вечно недовольная Жюли, которая критикует все, включая погоду.       — Есть парочка, — признал он нехотя. — Но я предпочитаю держать дистанцию.       — Почему? — Субин задавал вопросы так, словно ему действительно было интересно, а не просто хотелось занять тишину. — Боишься, что кто-то испортит твой идеальный образ? — он кивнул на рубашку Енджуна, на его уложенные волосы. — Ты выглядишь как человек, который слишком все контролирует.       Енджун вскинул взгляд, и в нем на секунду промелькнула колючесть.       — А ты выглядишь как человек, который лезет не в свое дело.       Повисла пауза. Блондин не отвел глаз, не смутился, не извинился. Вместо этого он медленно, почти лениво улыбнулся и поднял свой бокал, будто предлагая тост.       — Прости. Я просто любопытный. И ты… ну, не вписываешься в эту картинку, — он обвел рукой зал, полный сияющих люстр и чопорных силуэтов. — Ты какой-то слишком живой для этого склепа.       — Почему же склепа? — Енджун вскинул бровь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Довольно приличный ресторан. Один из лучших в Париже, если верить рейтингам.       Он сам себе противоречил, и прекрасно это понимал. Только что жаловался на духоту и обилие людей, а теперь защищал место, в которое пришел по собственной воле. Но Субин его будто провоцировал, заставлял примерять чужие слова как неудобную одежду.       Взгляд скользнул по залу. Вот дама в платье, расшитом таким количеством пайеток, что оно, наверное, весило больше ее самой. Вот мужчина, который говорил по телефону слишком громко, демонстрируя золотые часы на каждом жесте. А за соседним столиком пара, которая не сводила друг с друга глаз, но выглядели они так, будто репетировали эту сцену перед зеркалом.       — Ресторан безусловно хорош, — добавил Енджун тише, уже не столько для нового знакомого, сколько для себя. — Только вот люди портят вид. Слишком показушная богатость.       Он замолчал, устыдившись собственной резкости. Нельзя так говорить о незнакомцах. И вообще, какое ему дело до чужого внешнего вида?       Но Субин, вместо того чтобы покоситься на него как на сноба, рассмеялся тем же громким, чуть нелепым смехом и хлопнул ладонью по столу, совсем не по-ресторанному.       — Вот! Точно! — воскликнул он, не обращая внимания на неодобрительные взгляды соседей. — А я смотрю, ты не такой, как они.       Енджун не ответил. Он смотрел на длинные пальцы Субина, которые теперь нервно постукивали по краю стола, и думал о том, как странно устроен вечер. Пять минут назад он мечтал остаться один, а теперь почти с интересом ждал следующей реплики этого неформального парня в черной футболке.       Тот будто прочитал его мысли.       — Слушай, а почему ты вообще пришел сюда один? В такой-то ресторан. Обычно сюда прутся толпами, чтобы сделать сто фото для инстаграма, выпить по бокалу и сделать вид, что жизнь удалась. А ты на дверь смотришь, будто сбежать хочешь.       — Я не хочу сбежать, — слишком быстро отозвался Енджун и тут же пожалел.       Субин улыбнулся мягче, чем раньше, и эта улыбка вдруг сделала его лицо не просто красивым, а каким-то настоящим.       — Ладно, не ищешь, — согласился он. — Просто смотришь по сторонам. Как я.       Они помолчали. Официант бесшумно возник рядом, чтобы долить вина, и так же бесшумно исчез.       — Но ты не один, — нарушил тишину Енджун, чувствуя, как алкоголь мягко развязывает язык. — Почему ты здесь, если тебе все это кажется склепом? Друзья? — он кивнул в сторону столика, где двое парней теперь вовсю смеялись над чем-то, не обращая внимания на окружающую роскошь.       — Друзья, — подтвердил Субин. — Бомгю и Тэхен. Мы вместе учились, теперь работаем в одном стартапе. Тэхену пришла зарплата, он захотел отдохнуть здесь. Глупо, да? Человек, который рисует пиксельных монстров, отдыхает в храме высокой кухни. — Субин усмехнулся, но беззлобно. — Я люблю их, поэтому терплю. А ты, получается, не терпишь, а просто существуешь здесь?       Енджун задумался. Сформулировать ответ оказалось сложнее, чем он предполагал.       — Я здесь, потому что могу себе это позволить, — сказал он наконец. — И потому что иногда полезно выходить из зоны комфорта. Но ты прав, я не получаю от этого удовольствия. Не такого, какое получаю, когда работаю над новым эскизом.       Субин смотрел на него пристально, чуть склонив голову к плечу, как собака, которая пытается понять человеческую речь.       — Ты вообще часто делаешь то, что не приносит тебе удовольствия? — спросил он.       Енджун открыл рот, чтобы ответить что-то остроумное, но вдруг осознал, что не знает, что сказать. Часто. Да, он делал это часто. Ходил на мероприятия, где чувствовал себя чужим. Общался с людьми, которые были ему неинтересны. Улыбался, когда хотелось просто уйти и закрыть за собой дверь.       — Иногда приходится, — выдохнул он, отводя взгляд.       Субин ничего не ответил. Только кивнул, будто услышал то, что и ожидал, и сделал еще один медленный глоток вина.       В зале заиграла новая мелодия, чуть более живая, чем предыдущие. Кто-то из посетителей засмеялся, но искренне, не как несколько раз до этого. Енджун поймал себя на мысли, что в этом смехе не было показного блеска. Может, не все здесь такие, какими кажутся сначала.       Или это вино так действует.       Они говорили еще около часа. Или больше. Енджун сбился со счета, потому что время вдруг перестало иметь значение.       Сначала разговор шел рывками: вопрос-ответ, пауза, глоток вина, снова вопрос. Субин спрашивал о моде, о том, как Енджун выбрал эту профессию, и слушал с таким неподдельным интересом, что младший поймал себя на том, что говорит больше, чем планировал. О первых эскизах, о том, как мать не одобряла его выбор, о том, как он все равно уехал в Париж, потому что другого пути не видел.       Субин в ответ рассказывал о коде, который писал ночами, о бессонных дедлайнах и о том, как однажды их игра чуть не вылетела из стора из-за бага, который искали трое суток. Говорил он отрывисто, иногда перескакивая с одного на другое, но Енджун вдруг понял, что его это не раздражает. Наоборот, в сумбурности было что-то живое.       Потом темы поплыли. Заговорили о детстве — Енджун рассказал про бабушку, которая научила его шить. Субин — про отца, который хотел, чтобы сын стал юристом, и про то, как они не разговаривали полгода, когда тот узнал про игровой стартап.       — А сейчас? — спросил Енджун, крутя опустевший бокал. Официант уже убрал бутылку, и теперь на столе остались только два почти пустых бокала да крошки от десерта, который Субин заказал на двоих без спроса.       — Сейчас? — Субин пожал плечами, и в этом жесте вдруг проступила усталость, которую он, казалось, прятал за своей дурашливостью. — Сейчас он говорит, что гордится. Но я не знаю, верить ли.       Енджун кивнул, потому что понимал. Не полностью, но достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.       Они замолчали, и тишина была неловкой ровно одну секунду. А потом стало легко, будто они знали друг друга дольше, чем полтора бокала вина.       В зале к тому времени заметно поубавилось народу. Кто-то ушел, кто-то пересек зал в сторону выхода, оставляя за собой шлейф духов и приглушенный стук каблуков. Люстры горели все так же золотисто, но свет казался мягче. Может, потому что Енджун наконец перестал щуриться и вглядываться в лица. А может, просто привык.       Он поймал себя на мысли, что сидит расслабленно. Спина не прижата к стулу, плечи не напряжены, руки лежат на столе, а не спрятаны под ним. Он даже не поправил волосы ни разу за последние полчаса, хотя обычно делал это каждые пять минут, проверяя, не выбилась ли прядь.       Субин заметил это? Вряд ли. Он сам сидел вразвалку, откинувшись на спинку, и смотрел куда-то в сторону, на пустой столик у окна. В его позе не было ни грамма той показной элегантности, которая окружала их в этом зале. И Енджуну это нравилось.       — Я когда подошел к тебе, — сказал Субин, не поворачивая головы, — думал, что ты сейчас пошлешь меня. Вежливо, по-французски, с этой своей утонченной улыбкой. А ты не послал.       — Еще не вечер, — ответил Енджун, и в голосе проскользнула легкая усмешка, но блондин повернулся и посмотрел на него так, будто услышал что-то удивительное.       — Ты улыбаешься, — констатировал он.       Енджун почувствовал, как к щекам приливает тепло. Сказать, что это от вина? Или от того, что его раскусили?       — Тебе показалось, — буркнул он, отводя взгляд.       Но Субин не стал спорить. Он просто улыбнулся своей широкой, чуть нелепой улыбкой и отсалютовал пустым бокалом.       В углу зала заиграла джазовая мелодия, тягучая, с ленивым саксофоном. Кто-то из оставшихся посетителей зааплодировал, и аплодисменты разбились о хрусталь люстр, рассыпавшись на сотню мелких звуков.       Разговор сам собой сошел на нет. Не потому, что им стало не о чем говорить. Просто слова будто закончились, потому что все важное уже сказали, а пустое не хотелось. Они просто сидели, слушая саксофон, и смотрели каждый в свою сторону. Енджун на то, как официант в белых перчатках убирает соседний столик, Субин куда-то в окно, где за тяжелыми портьерами уже давно наступила парижская ночь.       — Слушай, — Субин нарушил тишину первым, и голос его звучал как-то иначе. Тише, что ли. Или серьезнее. — Я не хочу, чтобы вечер заканчивался.       Енджун повернул голову, вопросительно приподняв бровь. Внутри что-то кольнуло, то ли тревога, то ли любопытство.       — Там, за углом, — Субин махнул рукой куда-то в сторону выхода, — есть один бар. Приличный. Не эта роскошь, конечно, но и не забегаловка. Пять минут пешком, не больше. — Он помолчал секунду, будто собирался с духом. — Пойдем? Выпьем еще. Ну, или потанцуем, если настрой будет. Там музыка живая часто играет.       Енджун замер. В голове включился привычный механизм оценки: поздно, незнакомый человек, бар, алкоголь, безопасность. Мать учила его не ходить никуда с теми, кого знаешь меньше года. А этого парня он знал всего ничего, пару часов, не больше. И все, что о нем знал, умещалось в несколько фактов: двадцать три года, разрабатывает игры, друзья сидят вон за тем столиком, любит болтать без остановки и целует чужие пальцы при знакомстве.       Но почему-то механизм дал сбой.       Потому что Субин смотрел на него без навязчивости. Как будто ответ Енджуна ничего не менял в его планах на вечер, но в то же время значил больше, чем он показывал.       — Ладно, — услышал брюнет собственный голос и сам удивился тому, как спокойно он прозвучал. — Уговорил.       Субин расплылся в улыбке, широкой и чуть нелепой, которая делала его похожим на подростка, получившего неожиданный подарок.       — Отлично. Тогда...       Енджун уже потянулся было к краю стола, чтобы подозвать официанта жестом, но Субин опередил. Он просто взял черную папку со счетом, которая все это время лежала незамеченной рядом с вазой с лилиями, мельком глянул на цифры и сунул в нее свою серебристую карту, с матовым покрытием, без видимого банковского логотипа. Все. Без лишних движений, без вопроса «можно я заплачу?», без обсуждений.       — Что ты... — начал было Енджун, но слова застряли в горле.       Он смотрел на то, как официант принимает папку, как кивает с почтительной улыбкой, как исчезает и возвращается уже через минуту с чеком и ручкой. Субин расписался, даже не глядя на итоговую сумму, поднялся из-за стола и только тогда посмотрел на застывшего парня.       — Ты идешь? — спросил он так буднично, будто ничего не произошло.       А брюнет не мог пошевелиться. В голове билась одна мысль: сколько это стоило? Ресторан с тремя звездами Мишлен, пару бутылок вина, десерт, который Субин заказал не глядя в меню. Сумма наверняка была такой, что у самого Енджуна ухнула бы половина месячного бюджета на жизнь.       — Я... — голос не слушался. — Ты не должен был. Я бы сам.       — Успеешь еще, — отмахнулся Субин и, взяв со спинки стула Енджуна его легкое пальто — откуда он только запомнил, где оно висело? — протянул его младшему. — На улице прохладно.       Енджун принял пальто механически, все еще не веря в происходящее. Он чувствовал себя так, будто кто-то выдернул у него из-под ног опору.       — Спасибо, — выдавил он наконец, накидывая пальто на плечи. Пальцы дрожали, то ли от неожиданности, то ли от вечерней прохлады, которая уже чувствовалась у выхода.       — Не за что, — Субин уже стоял у двери, придерживая ее для Енджуна.       Они вышли на rue de Castiglione, и ночной Париж накрыл их с головой.       Воздух оказался прохладнее, чем Енджун ожидал. Октябрь в этом году выдался щедрым на холодные вечера. Он запахнул пальто плотнее и поднял воротник, чувствуя, как свежий ветер треплет выбившиеся пряди волос.       Улица была почти пуста. Редкие прохожие попадались навстречу: пара, держащаяся за руки, мужчина в длинном пальто с портфелем, женщина, ведущая на поводке маленькую собачку, которая тыкалась носом в каждую трещину в мостовой. Где-то вдалеке слышался приглушенный шум большого города. Сигналы машин, обрывки разговоров, музыка из открытых дверей кафе.       Субин шел рядом, широким шагом, но не обгонял, подстраиваясь под ритм Енджуна. Он засунул руки в карманы своих черных джинс и смотрел прямо перед собой, иногда поворачивая голову, чтобы бросить взгляд на спутника.       — Ты молчишь, — заметил он. — Жалеешь, что согласился?       — Нет, — ответил Енджун честно. — Просто... думаю.       — О чем?       Тот пожал плечами, глядя на то, как фонари отбрасывают золотистые круги на мокрый асфальт. Ночью где-то прошел дождь, хотя днем было сухо. В Париже такая погода, обычное дело.       — О том, что ты странный.       Субин усмехнулся, но ничего не ответил. Они свернули в узкий переулок, где стены старых зданий были исписаны граффити, а из приоткрытого окна на втором этаже доносился чей-то смех и звон посуды. Пахло кофе и чем-то сладким. Может быть, из пекарни, которая уже закрылась, но не до конца выветрила свой аромат.       — Я, кстати… — продолжил Енджун, чувствуя, как язык развязывается сам собой, — действительно думал, что ты из тех, кто весь день в клубах пробивает. Ну, знаешь... тусовщик. А ты оказался…       — Я и то, и другое, — перебил Субин. — Просто сегодня я выбрал второе. Или первое? — он нахмурился, будто сам запутался. — Неважно.       Они вышли на небольшую площадь, вымощенную брусчаткой, которая блестела в свете уличных фонарей. В центре стоял старый фонтан, давно не работающий, но красиво подсвеченный снизу. На скамейке рядом сидела компания молодых людей, которые громко смеялись, передавали друг другу бутылку вина и говорили по-французски так быстро, что Енджун не успевал разбирать слова.       — Туда, — Субин кивнул на угол здания, где виднелась неброская вывеска с названием бара, написанным от руки. Из-за двери доносилась приглушенная музыка. — Никаких пьяных драк, обещаю.       Енджун остановился на секунду, разглядывая вывеску. Белые буквы на черном фоне, никаких неоновых огней, никакой пошлости. В окнах горел мягкий, приглушенный свет, и внутри угадывались силуэты людей. Их немного, но уютно.       — Ладно, — выдохнул он, чувствуя, как внутри наконец отпускает последнее напряжение. — Пошли.       Субин толкнул дверь, пропуская Енджуна вперед, и когда тот проходил мимо, тихо, почти шепотом, сказал:       — Ты не пожалеешь.       Дверь закрылась за ними с тихим щелчком, и звук ветра, редких машин, обрывки французской речи отсекли, будто их и не было. Внутри играла другая музыка. Не такая, как в ресторане, не приторно-классическая, а живая, теплая: гитара перебирала струны, скрипка вторила ей где-то на заднем плане, и все это звучало так, будто музыканты играли не для публики, а для самих себя.       Енджун сделал шаг внутрь и замер, осматриваясь.       Помещение оказалось неожиданно просторным, хотя с первого взгляда этого не скажешь, глядя на скромный фасад. Потолки высокие, с лепниной, которую не стали закрашивать, а только подсветили снизу теплым светом. Стены из темного дерева, кое-где зеркала в массивных рамах, отражающие огоньки свечей на каждом столике. У стен мягкие диваны из велюра цвета бордо и угольно-черные кресла с высокими спинками. На полу паркет, потертый, но не бедно.       У окна, в окружении штор цвета слоновой кости, сидела пожилая пара. Женщина в жемчугах, мужчина с тростью у ноги. Они негромко разговаривали и улыбались друг другу так, будто прожили вместе лет пятьдесят и не устали. В углу, на низком диване, расположились трое молодых людей, в виде девушки в вязаном свитере и двух парней, один из которых что-то увлеченно показывал на экране телефона. Еще несколько посетителей сидели поодиночке или парами, вполголоса беседуя или просто слушая музыку.       Это выглядело дорого. Не показной, кричащей роскошью, от которой у Енджуна свело скулы в Le Meurice. Здесь богатство было молчаливым, уютным, почти домашним. Как старая книга в кожаном переплете, которая не выставляется напоказ, но стоит целого состояния.       Енджун не успел разглядеть больше. Субин, оказавшийся сзади, мягко коснулся его плеч.       — Дай помогу, — сказал он, и прежде чем младший успел сообразить, что происходит, чьи-то руки аккуратно сняли с него пальто.       Тот дернулся было — рефлекторно, от неожиданности, — но Субин уже отступил на шаг, держа пальто на весу, и направился к вешалке у двери. Кованая, массивная, с парой свободных крючков. Он повесил пальто Енджуна, потом снял свою черную куртку и повесил рядом.       — Никто не украдет, — бросил тот через плечо, заметив взгляд брюнета.       Он вернулся так же быстро, как и ушел, и вдруг оказался совсем близко. Енджун почувствовал тепло его тела — или ему показалось? — и запах. Что-то древесное, с легкой горчинкой, мужское. Хотелось вдохнуть еще раз, чтобы понять.       Блондин обошел его слева, и в тот же миг младший почувствовал на своей талии легкое прикосновение ладони, твердо и уверенно, словно она придерживала его, чтобы направлять. Или оберегая от падения, хотя пол был ровным, а Енджун стоял твердо.       — Сюда, — сказал Субин, чуть наклоняясь к самому уху, потому что музыка стала громче. — У барной стойки есть места.       Он повел его вперед, не убирая руки. Сопротивляться не хотелось. Просто... это было так заботливо. Как будто Субин делал так всегда.       Они подошли к длинной барной стойке из цельного куска темного дерева, с медной столешницей по краю. За ней стоял бармен в простой белой рубашке с закатанными рукавами, без галстука, и протирал бокалы. Увидев их, он кивнул и отложил полотенце.       Субин наконец убрал руку с талии Енджуна и оперся локтями о стойку, повернув голову к нему. В полумраке бара его светлые волосы казались почти серебряными, а глаза черными, глубокими.       — Что будешь пить? — спросил он, и голос прозвучал громче, чем нужно, ведь музыка заглушала, и приходилось повышать тон. — Тут хороший выбор. Виски, ром, коктейли. Могут сделать почти что угодно.       Енджун растерялся. Он не успел разглядеть меню, не успел понять, чего хочет. Мысли путались от музыки, от света.       — Возьми... — начал он и запнулся. — Возьми то, что и себе выберешь.       Субин удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал. Только кивнул и повернулся к бармену, делая заказ. Енджун не разобрал слов, они говорили слишком тихо, а может, он просто перестал слушать.       Вместо этого он смотрел на профиль Субина. На линию челюсти, чуть заостренную, на то, как тот прикусил нижнюю губу, обдумывая выбор, на его длинные пальцы, которые барабанили по стойке в такт музыке.       В баре было хорошо. Тепло. Не душно, как в ресторане, а по-домашнему уютно. Пахло деревом, воском от свечей и чем-то пряным, вроде корицы. Где-то за спиной засмеялась девушка, и смех ее вплелся в музыку, сделав ее еще живее.       Енджун вдруг подумал, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно. Не нужно было поправлять волосы, следить за осанкой, притворяться тем, кем он не был. Можно было просто стоять у барной стойки, слушать скрипку и ждать напиток, который выбрал для него почти незнакомый парень.       Субин закончил заказ и повернулся к нему, снова оказавшись слишком близко. Их разделяло всего несколько сантиметров. Енджун почувствовал его теплое, с легким оттенком вина, которое они пили в ресторане, дыхание на своей щеке.       — Ты уверен, что доверяешь мне выбор? — спросил парень напротив, с усмешкой в голосе. — А вдруг я закажу что-то ужасное?       — Тогда разделишь со мной ответственность, — ответил Енджун, и сам удивился тому, как легко это прозвучало.       Субин посмотрел на него секунду, потом улыбнулся, но не широко, как раньше, а как-то по-новому, мягко и чуть удивленно.       — Договорились, — сказал он.       Бармен за их спинами звякнул льдом, и музыка сделала еще один поворот, став чуть медленнее и глубже. Енджун закрыл глаза на секунду, просто чтобы почувствовать этот момент.       Он не знал, зачем согласился прийти сюда, хотя обычно говорил «нет» в ста случаях из ста. Так же не знал, кто такой Субин на самом деле.       Бармен оказался проворным. Не прошло и пяти минут, как перед ними возникли два низких одинаковых бокала с толстым дном, в которых переливалась жидкость цвета закатного неба. Ярко-розовая, почти алая, с тонкой полоской пены сверху и долькой засахаренного цитруса на краю.       — «Fraise et Paradis», — объявил бармен с легким акцентом, который выдавал в нем не француза. — Клубника, лайм, немного кампари и сироп из розового перца. Приятного вечера.       Субин взял свой бокал и вопросительно посмотрел на Енджуна, как бы спрашивая разрешения попробовать первым. Тот кивнул, и Субин сделал небольшой глоток, причмокнул, оценивая, и одобрительно хмыкнул.       — Должно зайти, — сказал он, пододвигая второй бокал к собеседнику.       Тот взял его в руки, чувствуя прохладу стекла. Провел пальцем по краю, стирая крошечную капельку конденсата, и сделал осторожный глоток.       Вкус оказался сложнее, чем он ожидал. Клубника чувствовалась отчетливо, но не приторно, а свежо, как будто ягоду только что сорвали с грядки. Потом приходила легкая горчинка, травянистая, наверное, от кампари, но сладость тут же накрывала ее снова, не давая закрепиться. А в конце, уже на послевкусии, проступали нотки цитруса и еще что-то… перечное? Да, розовый перец, который приятно щипал язык, не обжигая.       — Вкусно, — сказал Енджун и удивился тому, как искренне это прозвучало. — Неожиданно.       Субин довольно улыбнулся, будто это он сам приготовил этот коктейль, а не бармен.       — Я же говорил, тут хорошие ребята работают.       Они переместились чуть дальше от бармена, почти в самый конец стойки, где никого не было. Два высоких стула с бархатными сиденьями стояли рядом, почти вплотную. Енджун забрался на один, чувствуя, как ноги едва достают до перекладины, — вечно эти стулья делают для высоких, — и поставил бокал на стойку.       Субин сел рядом, чуть развернувшись к нему, и теперь они оказались лицом к лицу, разделенные лишь парой десятков сантиметров.       Разговор потек сам собой. Енджун сам не заметил, как начал задавать вопросы. Много вопросов. О том, как Субин вообще пришел в игровую разработку. О том, нравится ли ему то, что он делает. О том, скучает ли по Корее. Акцент у него был почти идеальный, но иногда в его речи проскальзывали интонации, которые выдавали его истинное происхождение.       Субин отвечал охотно, даже с каким-то облегчением, будто ему редко задавали такие вопросы. Рассказывал, что начал программировать в шестнадцать, потому что хотел создать игру, в которую самому было бы интересно играть. Что родители не понимали, но он все равно уехал в Париж, потому что здесь были лучшие курсы. Что стартап — это его детище, он верит в него, даже когда не спит по трое суток перед релизом.       Енджун слушал и кивал, иногда вставляя короткие замечания. Он заметил, что говорит мало потому, что хотелось слушать. Голос Субина, когда тот рассказывал о своем, становился тише и глубже, и в нем пропадала та дурашливая нотка, которая была в ресторане.       В какой-то момент брюнет поймал себя на том, что поправляет волосы. Провел рукой по затылку, убрал выбившуюся прядь за ухо. Он сделал это машинально, даже не подумав, и только потом заметил, что Субин замолчал на полуслове.       Енджун не придал этому значения. Он аккуратно закинул ногу на ногу, чтобы не задеть сидящего рядом, и чуть выгнул поясницу, поправляя осанку. Спина слегка затекла от долгого сидения, и он потянулся, опираясь одним локтем на край стойки. Вторая рука осталась лежать на столе, пальцы лениво перебирали бокал, поворачивая его то в одну, то в другую сторону. Лед внутри тихо звенел, и этот звук смешивался с музыкой. Теперь там играло что-то джазовое с протяжным фортепиано.       Он посмотрел куда-то в сторону, на пару у окна. Пожилые люди о чем-то тихо беседовали, и женщина положила голову на плечо мужчине, а он гладил ее руку. Красиво.       Он повернул голову обратно, чтобы спросить Субина о чем-то еще, и замер.       Субин смотрел на него.       Не так, как смотрят, когда слушают собеседника. Не так, когда оценивают внешность или разглядывают детали одежды. Он смотрел так, будто увидел что-то, что заставило его забыть дышать. Его рот был чуть приоткрыт, глаза широко распахнуты и неподвижны, а пальцы, лежавшие на стойке, застыли в полусогнутом положении, не донеся бокал до губ.       Он выглядел так, будто его парализовало.       Енджун моргнул. Потом еще раз.       — Субин? — окликнул он тихо, потому что тот не подавал признаков жизни.       Субин вздрогнул. Весь. Как человек, которого внезапно разбудили. Его щеки мгновенно залились румянцем, и даже в тусклом свете бара это было заметно. Потом он резко отвернулся, сделав огромный глоток коктейля, почти половину за раз.       — Просто… — пробормотал он, вытирая губы тыльной стороной ладони, — задумался.       Енджун не поверил. Но не стал спрашивать.       Вместо этого он сделал вид, что не заметил, и продолжил:       — Ты когда-нибудь жалел, что не пошел по пути, который хотели родители?       Субин сглотнул, все еще глядя куда-то в сторону, на ряд бутылок за спиной бармена. Его уши покраснели, Енджун заметил это, потому что светлые волосы не скрывали кончиков.       — Каждый день, — ответил Субин наконец, и голос его прозвучал хрипловато. — Но потом я открываю ноутбук, вижу код, который работает, и понимаю, что не променял бы это ни на что.       Он все еще не смотрел на Енджуна.       А тот улыбнулся краем губ, едва заметно, и сделал еще один глоток. Клубника и перец. Сладкое и горькое.       Он снова поправил волосы, просто потому что привык. И краем глаза заметил, как Субин судорожно вцепился в свой бокал, будто тот мог спасти его от чего-то.       Музыка текла медленно, свечи мерцали, а за окнами бара ночной Париж жил своей жизнью.       Они допивали коктейли медленно, почти лениво. Вкус стал привычным, уже не удивлял, а просто согревал изнутри. Енджун крутил в пальцах пустой бокал, слушая, как звенит лед, и не знал, о чем еще спросить. Да и спрашивать, казалось, больше не хотелось.       Субин молчал тоже. Сидел, уставившись в стойку, и водил пальцем по влажному следу от своего бокала, вырисовывая какие-то круги. В тишине между ними вдруг образовалась неловкость, которая возникает, когда оба сказали уже достаточно, чтобы почувствовать близость, но недостаточно, чтобы чувствовать себя уверенно.       Енджун украдкой бросил взгляд на блондина. Плечи его напряжены, хотя лицо расслабленное, пальцы чуть дрожат. Может, замерз? Или это просто музыка так действует?       А она тем временем сменилась. Фортепиано, которое играло что-то джазовое и размеренное, вдруг уступило место чему-то медленному, под которое хочется закрыть глаза и качаться в такт, даже если стоишь на месте.       Енджун узнал мелодию. Кажется, это был старый вальс с мягким ритмом и долгими нотами, которые тянулись, словно карамель.       По залу пробежал шорох. Кто-то засмеялся, кто-то отодвинул стул. Пара у окна — та, пожилая — поднялась с места, и мужчина галантно подал женщине руку. Она улыбнулась, поправила жемчуг на шее и положила ладонь поверх его ладони. И они задвигались. Плавно, почти не отрывая ног от паркета, но это был танец.       В углу молодые люди тоже встали. Девушка в вязаном свитере смущенно хихикала, пока один из парней обнимал ее за талию, а второй делал вид, что отворачивается, но краем глаза всё равно следил. Они двигались неуклюже, наступали друг другу на ноги, но улыбались так широко, будто ничего прекраснее в жизни не видели.       Еще несколько пар поднялись со своих мест. Кто-то у дальней стены, кто-то у столика у входа. Даже бармен отложил полотенце и смотрел на танцующих с легкой улыбкой, чуть покачивая головой в такт.       Енджун смотрел на все это и чувствовал, как внутри что-то щемит.       И тут Субин пошевелился.       Он спустился со своего стула так легко, что это было почти неслышно, и оказался стоящим рядом, чуть сбоку. Енджун поднял на него глаза, и тот посмотрел в ответ.       — Давай, вставай, — сказал он. Голос его прозвучал громче, чем нужно, перекрывая музыку, но в нем не было сомнений. Уверенность и… нетерпение? Или волнение, которое он прятал за этой напускной смелостью.       Парень протянул руку. Ладонью вверх. Пальцы чуть согнуты, словно он приглашает на танец и не ждет отказа.       Енджун нахмурился. Не потому, что не понял. А потому, что понял слишком хорошо. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, и в горле вдруг пересохло, хотя минуту назад он допил коктейль.       — Я… — начал он и запнулся.       Субин не убрал руку. Не отвел взгляд. Не сказал «не хочешь — не надо». Просто стоял и ждал, и в его позе не было ничего навязчивого, но было что-то такое, от чего отказаться казалось невозможным.       «Почему бы и нет?» — подумал Енджун и сам испугался этой мысли.       Он медленно, очень медленно спустил ноги с перекладины стула. Пол под ботинками оказался твердым паркетом, чуть скользким, натертым до блеска. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла.       Субин все еще держал руку протянутой.       Енджун поднял свою ладонь. Пальцы дрожали, и он надеялся, что в полумраке это не заметно. Положил ладонь поверх ладони Субина, чувствуя тепло его кожи, и сжал, но скорее для того, чтобы удержаться, чем чтобы ответить на жест.       Тот крепко сомкнул пальцы.       — Я помогу.       Субин мягко потянул его на себя, и Енджун, потеряв равновесие на секунду, сделал шаг вперед. Так близко, что мог разглядеть крошечную родинку на шее парня, там, где воротник футболки не закрывал кожу.       — Вот так, — услышал он над ухом. — Не бойся. Я держу.       Енджун поднял глаза. Субин смотрел на него сверху вниз, из-за разницы в росте это было неизбежно, и в его взгляде не было насмешки.       Он стоял, чувствуя чужую ладонь в своей, и не знал, куда девать вторую руку. Музыка текла медленно, пары кружились вокруг, а он просто стоял и смотрел на человека, который зачем-то вытащил его из-за барной стойки в центр зала.       — Я не умею танцевать вальс, — сказал Енджун тихо, почти шепотом.       Субин мягко усмехнулся, без издевки.       — А я умею. Так что просто расслабься и смотри на меня.       Он не спрашивал разрешения. Просто сделал то, что должен был сделать ведущий в танце — положил руку на талию Енджуна, и сделал это так, будто его ладонь всегда там и была. Пальцы легли чуть выше бедра, без тени смущения, и он потянул младшего к себе.       Енджун тихо охнул, потому что между ними вдруг не осталось места. Грудь Субина оказалась в нескольких сантиметрах от его плеча, дыхание где-то у виска, а тепло чужого тела накрыло так внезапно, что у Енджуна перехватило дыхание.       — Ты чего… — начал было он, но партнер уже двинулся.       Шаг. Еще шаг. Медленно, плавно, словно они репетировали это сотню раз. Субин вел уверенно без сомнений, никаких «прости, если наступил». Он просто двигался, увлекая Енджуна за собой, и тот, подчиняясь, шел следом, пытаясь угадать ритм.       Вальс оказался не таким сложным, как думал Енджун. Три четверти. Раз-два-три, раз-два-три. Шаг, приставка, шаг. Субин делал это так естественно, что тело само начинало повторять, даже если голова сопротивлялась.       А она сопротивлялась.       Енджун чувствовал себя нелепо. Он никогда не танцевал вальс (ну, разве что в детстве на уроках бальных танцев, которые мать заставила его бросить после третьего занятия). Его руки не знали, куда себя деть: одна зажата в ладони Субина, вторая зависла в воздухе, пока Субин не перехватил ее и не положил себе на плечо.       — Держись, — сказал он коротко, и Енджун послушно сжал пальцы на ткани футболки.       Так лучше. Так было за что ухватиться, когда Субин делал очередной поворот и мир вокруг начинал кружиться вместе с ними.       Они двигались по краю зала, туда, где было больше свободного места. Пары расступались, кто-то улыбался им, кто-то не замечал, ведь все были заняты собой, музыкой, своими людьми. Свечи мерцали на столиках, паркет блестел, а в воздухе пахло деревом, вином и чем-то сладким. Может, тем самым коктейлем, который Енджун допил несколько минут назад.       Енджун старался не улыбаться. Честно старался.       Он сжал губы, глядя то на бармена, то на танцующую пару у окна, то на свои ботинки, которые двигались почти правильно. Он чувствовал себя по-детски глупо. Взрослый парень, двадцать лет, дизайнер одежды, а танцует как подросток на первом свидании, со сжатыми плечами, напряженной спиной, и слишком ровной осанкой.       Субин ничего не говорил. Он просто вел, иногда чуть сильнее сжимая талию, когда Енджун сбивался с ритма, иногда делая шаг назад, чтобы дать ему пространство. Он не смотрел на лица окружающих, не следил за тем, кто на них оборачивается. Он смотрел только на Енджуна.       И это было странно. Слишком пристально, слишком внимательно, слишком.       Енджун все еще пытался не улыбаться.       Он отвернул голову в сторону, делая вид, что рассматривает узор на обоях. Губы сжаты в тонкую линию, щеки горят. От вина? От танца? От того, как близко чужое лицо?       Субин сделал поворот, и Енджун, не удержав равновесие, ткнулся носом ему в грудь.       — Ой, — сказал он глупо.       И тут же почувствовал, как Субин тихо рассмеялся. Беззвучно, только грудью, вибрацией, которая передалась Енджуну через ткань футболки.       — Ничего, — услышал он над собой. — Я держу.       Енджун поднял голову, чтобы посмотреть на него, и в этот момент заметил, как дрожат ресницы Субина. Как тот слегка прикусил нижнюю губу, пытаясь сохранить серьезное лицо. Как в уголках его глаз собрались смешинки, которые он отчаянно пытался спрятать.       И его прорвало.       Сначала слабо. Уголки губ дрогнули, потом он закусил щеку изнутри, пытаясь удержаться, но в следующий момент блондин сделал еще один поворот, более резкий, чем нужно, и Енджун, потеряв равновесие, наступил ему на ногу.       — Прости! — выдохнул он, и в голосе уже дрожал смех.       — Ничего страшного, — ответил Субин, но его голос тоже дрожал.       Енджун посмотрел на него. Субин посмотрел на Енджуна. И в следующую секунду они оба громко рассмеялись, нелепо, совсем не по-ресторанному, привлекая внимание окружающих.       — Я не умею! — выкрикнул младший сквозь смех, чувствуя, как слезы выступают на глазах от этой дурацкой, абсолютно детской радости. — Я вообще не умею танцевать!       — А я говорил, что умею, но не говорил, что хорошо! — ответил Субин, и его смех заглушал музыку.       Они остановились посреди зала, тяжело дыша, все еще держась за руки. Енджун утирал глаза свободной ладонью, а Субин смотрел на него с таким выражением, будто только что выиграл в лотерею.       — Ты сейчас такой… — начал Субин и замолчал.       — Что? — спросил Енджун, всё еще улыбаясь.       Субин покачал головой, сжимая его ладонь чуть сильнее.       — Ничего. Просто…       Он не закончил. Вместо этого он сделал шаг назад, потянув Енджуна за собой, и музыка снова подхватила их, закружила, понесла куда-то в сторону, где свечи горели ярче.       Енджун больше не пытался скрывать улыбку. Она жила на его лице сама по себе.       Он танцевал. Плохо, не в такт, наступая на ноги своему партнеру, но ему было все равно.       Рядом с Субином почему-то переставало быть важно, как он выглядит. А смеяться хотелось все сильнее.       Похоже, это не последняя их встреча.