…ничей.
10 апреля 2026 г., 00:41
❝ Вот такая дребедень у меня вместо жизни. ❞
— кошмары аиста Марабу.
Ебучий две тысячи лохматый год. Гламурные тусовки – это всегда очень дорогой цирк уродов. Стразы, кокаин на бачках унитазов, фальшивые улыбки и прочая пластмассовая дрянь. И посреди всего этого блядства – они, вылизанные до пальцев ног покорители поп-эстрады. Соколовскому шестнадцать. Мелкий белокурый пиздюк, которому по-хорошему еще мамкину титьку сосать, уже звезда. Дима старше. Дима типа умнее. У Димы за плечами нет гастрольного детства, он не рождался с золотой ложкой в заднице и вообще, кажется, был не от мира сего, когда рядом мелькал выряженный и до жути энергичный Соколовский. Отельный коридор пропитан дешевым стиральным порошком. Ковролин серый, как сопли, и такой же склизкий под ногами. Дима ведёт плечом, скидывая с себя Владовы руки, но тот не отпускает. Потому что, если отпустит, Дима рухнет в сопливый ковролин своим модельным лицом. Соколовский тащит это обмякшее, воняющее дорогим алкоголем и сигаретами тело по этажу, пока неоновые лампы бьют по глазам желтушным светом. Вот оно, мясо для камер. Диме насрать. Диме вообще насрать на всё. Ему двадцать? Двадцать один? Ему можно, он взрослый. Он пьёт, сколько хочет. Он трахает, кого хочет. Он сам себе хозяин. А Владу шестнадцать, Владу нельзя. Владу вообще ничего нельзя, кроме как тащить этот вялый мешок по коридору и ненавидеть его за то, что он напился. И ненавидеть себя за то, что всё равно смотрит. Всё равно замечает, как под футболкой ходит лопатка, когда Дима дышит. Всё равно вдыхает его запах, когда тот приваливается в лифте. И Влад почти трезв, если не считать той больной, гнилой хуйни, которая бродит у него в башке. Неправильная, извращенная тяга к товарищу. В России за такое пиздят ногами в подворотнях, и правильно делают. Но у Соколовского внутри зудит, свербит блядской занозой. — Давай, блять, перебирай копытами, — шипит Влад, подхватывая Бикбаева под мышки. Благо, мышцами тот обделен, да и рассудком сейчас тоже. Запах у Димы поганый. Пот, прокисшее шампанское, туалетная вода, которую продюсер подарил на Новый год, и ещё что-то сладковатое, перебиваемое выкуренным парламентом… Видимо, малиновый гель для душа, которым он, наверное, не мылся уже дня три. Влад вдыхает это и чувствует, как сосёт под ложечкой. — Ключ, — сухо говорит Соколовский. Дима мычит что-то про карманы, шарится в левом заднем особенно долго. Влад ждёт. Коридор жутко длинный и мрачно пустой, для полноты картины не хватает перекати-поле или ковбойской музыки и усатого дуэлянта с револьвером. Где-то внизу хлопает дверь лифта, слышен женский смех, абсолютно пластиковый, который записывают на плёнку для порно. Влад хочет курить. И сдохнуть. В любом порядке. Дверь пищит. Соколовский толкает ее плечом и шагает внутрь, щелкает выключателем, оборачивается. Вовремя. Бикбаев пытается повторить Владов успех с умелым проникновением на свою же территорию, но его замызганные кеды цепляют носками порог и заставляют Диму упасть вперёд, прямо на Соколовского, всем телом. Наощупь Бикбаев легкий, мягкий, никакой. Влад замирает, потому что теперь лицо Димы у него на шее, губы – на пульсе. Дыхание – горячее, влажное, с перегаром и слюной, липкое. Влад увязает. Он не думает: мысли – роскошь, на которую у него не осталось денег. Он просто хватает пальцами Димин подбородок и целует. Не в щёку, в угол губ. Почти в рот. Губы у Димы сухие, потрескавшиеся, с привкусом табака и той дряни, которую они пили за кулисами. Влад чувствует прилипшую к ним стразу – напоминание о том, что всё, чем сейчас наполнена их жизнь, это свет софитов и искусственный блеск. Это поцелуй – жадный, мерзкий, отчаянный укус чужой территории. Секунда. Две. Мозг Бикбаева, плавающий в алкогольном желе, вдруг дает искру. До него доходит, что именно здесь происходит. Какая-то генетическая, инстинктивная ненависть к пидорству, присущая каждому гетеросексуальному мужику в России, пробивает пьяный угар. — Ты охуел? Дима не целует в ответ, Дима бьёт. Коротко, со всей своей пьяной злобой – метит в челюсть, но мажет выше. У Влада искры из глаз, рот наполняется железом. Он не падает, просто отшатывается, царапая спину острым углом комода, глотает кровь и чувствует, как она, тёплая и солёная, начинает пьянить уже его. — Пошел нахер отсюда! — Дима вяло (потому что все свои силы потратил на преисполненный ненавистью удар) толкает Соколовского в грудь, дверь захлопывается перед самым его носом. Влад сползает по стенке, вытирая рукавом кровь с разбитой губы. Владу шестнадцать. И он в первый раз в жизни получил в морду. Позорище. Ебаное, жалкое позорище.
