Шовинист

      Очередной вечер подходил к концу совершенно так же, как и многие до него. Одно из немногих развлечений в оккупированном Париже состояло в просмотре кино на больших экранах маленьких кинотеатров, щедро разбросанных по Парижу в каком-то хаотичном порядке. Вообще, «Le Gamar» не особенно ему нравился, но он располагался ближе всех к служебной квартире, и потому Дитер, скрипя зубами, ходил сюда, не видя особой разницы в размере экрана или жесткости кресел. Репертуар был посредственным, но периодически разбавлялся чем-то стоящим, и Хельштром приходил, брал билет на двенадцатый ряд и выпадал из реальности на полтора часа.              Сегодня кино не впечатлило. Симпатичная главная героиня отчаянно переигрывала и пыталась показать себя значимей, чем являлась, конфликт развивался топорно, сюжет тянулся ленивой жвачкой из-за обилия буффонады и слишком плавных переходов.              Ску-ко-та.              Промозглая сентябрьская погода не внушала оптимизма, мысли о зелёных стенах служебной квартиры навевали тоску, хотелось напиться вдрызг и проснуться в родном Берлине, желательно летом. Поэтому Дитер стоял на ступенях, опершись плечом о колонну и лениво стряхивая пепел на каменные плиты, и смотрел, как ветер гоняет листву по мостовой.              Колокольчик над дверью мелодично звякнул, впуская в сырой сентябрьский вечер ещё одну фигуру. Он лениво кинул небрежный взгляд через плечо, надеясь, что не встретит очередного сослуживца из гестапо и тот не додумается подойти с раздражающим трёпом о фильме. Бежевое пальто, похоронным саваном подрагивая на воздухе, заняло место в противоположной стороне от него, у левой колонны. Эммануэль Мимьё. Владелица этого гадюшника. Он услышал знакомое «чирк» зажигалки и нахмурился.              Дитер Хельштром терпеть не мог курящих женщин.              В этом было что-то глубоко неправильное, нарушающее установленный миропорядок. Женщина с сигаретой — это не изящно, как думают о себе все эти парижские модницы, это вульгарно. Это пахнет гарью, дешёвыми духами и претензией на свободу, которую никто им не давал. Фон Хаммерсмарк он ещё мог простить — божественные скулы и статус главной дивы Рейха искупали запах табака от её костюмов и шляпок. В присутствии звезды он сжимал челюсти до хруста эмали и вежливо улыбался, глядя, как тонкая струйка дыма вьётся вокруг её наманикюренных пальцев. Но терпеть эту мелкую лягушатницу, возомнившую себя хозяйкой если не Парижа, то уж точно этого жалкого кинотеатришки?              Шошанна запрокинула голову, выпуская дым в серое парижское небо. Веки её дрогнули, прикрываясь в блаженстве. Тяжёлый день: переговоры с прокатчиками, сломавшийся проектор, из-за которого пришлось отменить утренний сеанс, вездесущие нацисты в зале. Белый стволик сигареты удобно расположился меж её пальцев и пригрелся крохотным тлеющим огоньком.              — Выбрось сигарету, — раздалось сбоку с какой-то непонятной угрозой.              Шошанна обернулась. Она действительно удивилась. На её территории, у её кинотеатра, ей смели приказывать? Её взгляд скользнул по его пальцам, сжимавшим тлеющий окурок. Он стоял и курил сам, возвышаясь в тени, как статуя какого-нибудь божества, но при этом требовал от неё бросить. Да что он о себе возомнил?              — Что? — переспросила она, приподняв бровь. Ей смеет приказывать этот лощёный эсэсовский хлыщ?              Она перевела взгляд с его лица на его руку с сигаретой, затем снова на лицо. В этом молчаливом жесте было столько едкой иронии, что Дитер почувствовал, как к щекам приливает гневная бледность. Она считала себя выше всего этого. Выше него.              Шошанна решила, что уделять внимание и спорить с нацистским сумасбродом — себя не уважать. Она лишь повела плечом, кутаясь в пальто от порыва ветра, отвернулась, поднесла сигарету к губам и глубоко, демонстративно затянулась, выпуская облачко дыма в темноту. Её профиль, подсвеченный тусклой лампой над афишей, был спокойным и равнодушным, как мрамор.              Дитер выпустил дым через ноздри и сломал окурок пополам. Его бесило всё: эта показная независимость, этот французский нос, задранный к небу, этот запах её табака с примесью чего-то приторного, мяты или ванили. Он в несколько шагов — раз, два, три — преодолел расстояние между ними, впечатывая каблуки сапог в камень с особой ожесточённостью.              Сигарету вырвали из её пальцев, заставив отшатнуться назад в попытке удержать равновесие.              — Со слухом проблемы? Брось гадость, что непонятного? — прорычал он ей в лицо.              Он скалился, словно дикий пёс, сорвавшийся с поводка. Бледное лицо с раздувающимися крыльями тонкого носа казалось особенно хищным, бешенство плескалось в сузившихся от ярости глазах. Как же его бесили эти суфражистки, считающие, что раз они могут крутить киноленту, то им дозволено и смолить, как сапожникам, и носить брюки, и вести себя на равных с мужчинами. На войну сходить не хочешь, дорогуша? — пронеслась ядовитая мысль. Он отбросил её недокуренную сигарету далеко в сторону.              Он возвышался над ней горой, лавиной, готовой сорваться.               Но Шошанна осталась равнодушна к грохоту. Её лицо было спокойным, как гладь озера в штиль. Она снова, глядя прямо в его побелевшие от бешенства глаза, невозмутимо запустила руку в карман пальто, извлекла новую сигарету из пачки и щёлкнула зажигалкой. Огонёк заплясал в сантиметрах от его подбородка и осветил её упрямые, плотно сжатые губы.              Зрачки Дитера превратились в узкие щёлочки. Почему-то все женщины были слепо уверены, что им позволено говорить и вести себя так, как им вздумается. Их серьёзное отличие от мужчин заключалось в том, что мужчины прекрасно чувствовали, чем может грозить несдержанность и когда стоит заткнуться. Вторая сигарета была вырвана у неё из губ так же стремительно, как и первая. Жёсткая кожаная перчатка сомкнулась на тонкой шее, впечатывая затылок в холодный камень колонны.              Удар вышел смазанным, на грани укуса. Они стукнулись зубами и на секунду во рту у обоих появился металлический привкус — кто-то разбил губу, но сейчас это не имело значения. Рот её был полуоткрыт от невысказанного возмущения, он вторгся в него с беспощадностью захватчика, и первое, что почувствовали её вкусовые рецепторы — горечь. Густой, тёмный, тяжёлый вкус. Суровый, вяжущий язык немецкий табак, смешанный с чёрным кофе. Он буквально вбил этот вкус ей в нёбо, накрывая её рот своим, не оставляя ни миллиметра свободного пространства.              Когда он, не отдавая себе отчета, провел языком по внутренней стороне её щеки, а затем по кромке зубов, его встретила проклятая, раздражающая, бодрящая свежесть.              Он ненавидел мяту.              И именно эта мята, смешанная с остаточным привкусом легкого табачного дыма, заставила его язык двигаться глубже. Он вылизывал её рот методично и жадно, словно пытался стереть этот вкус, заместить его своим.              Этот контраст сводил с ума. Он пил эту мяту, соскребал её своим языком с её языка, словно пытался уничтожить любое напоминание о её чистоте и невозмутимости. Каждое движение было намеренным, агрессивным, он исследовал её рот ради утверждения власти.              И всё это время смотрел.              Серые, стальные, с крошечными красноватыми сосудами в уголках белков. Расстояние между их лицами было таким микроскопическим, что Шошанна могла разглядеть каждую из длинных ресниц по отдельности, видела, как сокращается и расширяется зрачок, подстраиваясь под скупой свет фонаря над крыльцом. Он не закрывал глаз ни на миг.              Его язык снова задел её нёбо, вызывая непроизвольную дрожь где-то у основания позвоночника. Она попыталась отодвинуть свой язык, спрятать его, но он последовал за ним, прижимая к нижней челюсти, обездвиживая. Стык их зубов снова скрипнул — она дёрнулась инстинктивно, когда его клык надавил на её нижнюю губу с внутренней стороны. Не укус, но угроза укуса. Предупреждение.              Его взгляд в этот момент стал почти стеклянным от концентрации. Он изучал её. Изгиб верхней губы, чуть более пухлой, чем нижняя. Маленький скол на правом верхнем клыке, чуть более колючем, чем левый. Вкус мяты становился всё слабее, уступая место их общему вкусу — смеси его горечи и её сладости, разбавленных слюной и жаром.              Он отстранился только тогда, когда почувствовал, что в лёгких кончился воздух, а её губы под его напором стали податливыми, потеряв первоначальную жёсткость сопротивления.              Казалось, прошла вечность, хотя секундная стрелка на его наручных часах едва ли совершила полный оборот.              — Ты на вкус как пепельница, — прорычал он, не убирая руки с её шеи. Его голос стал тихим, вкрадчивым, и именно эта интимность заставила Шошанну вздрогнуть. — Не смей больше даже в зубах зажимать сигарету.              Он чуть усилил хватку на её шее, заставляя приподняться на цыпочки. Большим пальцем провёл по её влажной, припухшей губе. Его голос упал до низкого, угрожающего шипения, полного грязного обещания:              — Если я замечу это снова, — он наклонился ниже, почти касаясь губами её уха, — вместо сигареты возьмёшь в рот кое-что побольше. И я буду достаточно усерден, чтобы отбить в тебе всю охоту к курению, фройляйн.              Он резко отпустил её, словно обжёгшись. Поправил фуражку, даже не взглянув на ошеломлённую, прижатую к стене Шошанну, и, чеканя каждый шаг, спустился с крыльца. От него остался только запах дорогого одеколона, сигаретного дыма и унижения.              Шошанна стояла, прижав ладонь к губам. Они саднили. Во рту стоял вкус пепла. В ушах звенела его угроза. Проводив удаляющуюся долговязую фигуру в чёрном плаще до изгиба улицы, она улыбнулась. Холодной, медленной улыбкой. Шошанна достала из пачки третью сигарету, с вызовом чиркнула зажигалкой и вдохнула полной грудью.              Посмотрим, майор. Посмотрим.