красное на белом

Никола не сразу понимает, в какой момент это перестает быть просто навязчивой идеей. Ну, знаете, есть такое, когда само желание кажется до абсурдного странным, что даже попытка его воплотить была бы чем-то почти показательным для его сексуальности, точно в здравом уме назвавшимся пограничным расстройством. А он что, на сумасшедшего так сильно похож, а, А? Потому сидишь вот, пялишься в светлый потолок в вашей общей спальне и вздыхаешь тяжело, будто последний кусок хлеба отбирают. На самом деле... К чему тут это странное ощущение подкравшейся неожиданно благородной сдержанности, не присущей им в отношении друг друга. Где было это праведное чувство раньше, если сейчас с Ильей у них на счету разве только в церкви... Грехи не отмаливались... Еще и зная мелкого, на колени его ставить пришлось бы с особой осторожностью, а то рот там затыкать не конкретно абстрактной молитвой, а членом довелось бы при таких-то исповедях... ТАК. Он сейчас на осквернение святыни самое настоящее зарится? Боже упаси... Просто правда, а чего он так? Тут и приходит этот легкий, моросящий на коже осадочек своих личных заскоков, проработанных тщательно, - ага, да, - с очень классным и дорогим психологом. — О чем сегодня хотите поговорить? — Контроль, мне нравится контроль, хочется контролировать, хочется власти, власть-владеть-управлять. Нет-нет-нет, подсознательно это первое, что вылезло наружу с дурацкими мыслями о веревках и узлах, а на самом-то деле, как там говорил Мистер-Психолог... искреннее в своей невинности желание не возникает из плоскости любого животного ощущения. По крайней мере Ковачу ну-у очень хочется верить в непосредственно чистую, доверительную почву этого навязчивого тяготения связать своего любимого мальчика, обездвижить, забрать себе все его вечные дерганья нетерпеливые и беснующую натуру. Ведь по-другому он никак оправдать больше не сможет свою совесть. И вообще, это всё мелкий виноват со стонами своим на грани оргазма, которые постоянно скатываются в знакомо-сладкое «Нико-ла», звучащее как прямое приглашение коснутся его, доставить удовольствие. Как при таком раскладе не думать о контрасте кроваво-бордовых веревок на бледной коже, что усмирили добровольно бы изворотливое, красивое тело, скользящее по белым простыням так по-блядски сексуально. Да и как бы эти же веревки подсвечивали бы его щемящую нежность на тле тканей, как славно бы ложились всё ниже, на выступающие подвздошные косточки, потом с усилием впивались в мягкую кожу ягодиц, вычерчивая там багровый след, который он потом выцеловывал бы часами... Ковач, боже, уверуй в себя или как там? “Предай Господу путь твой и уповай на Него, и Он свершит”. Только вместо Господа у него его мелкий бесеныш, который не откажет в благих намерениях. Илья же не откажет. Он знает, что не откажет, знает, что скажи он в слух, забросив выглаживать фантазии, мальчик только будет подначивать довольно и скашивать глаза в его сторону, когда на тонком запястье будет оказываться его удачливый Louis Vuitton с красной ниткой. Или лыбиться, как тогда, в Киото, в момент когда заядлый экскурсовод решил свести свою витиеватую теорию на ломаном английском в практику, бормоча что-то о “...техниках связывания как способ удержания…”, скользя меж рядов туристов, выбирая подходящую жертву для демонстрации своих весьма самурайских навыков. Илья тогда поставил запястья едва ли сомневаясь, наверняка замышляя просто позабавится... а у Ковача к внизу живота уже потек самый настоящий жар и все эмоции туда же потянуло. И жаркий опыт с наручниками был у них, и руки вдоль и поперек измотанные с красивыми шелковыми лентами, но вот красный этот, провокативный красный в руках другого мужика... ...похоже стал началом Откровения Николы Ковача (Апокалипсис). Постепенно всё свободное время у него умещалось в скроллинг сайтов и просмотр стремноватых видео по ночам, которые он раньше даже не решился бы открыть в инкогнито. В те редкие часы, когда Илья, благо ложащийся в постель поздно и просыпающийся точно так же, видел десятый сон, Никола занимался просвещением. Он выучил вдоль и поперек нюансы вязки гребанных двойных столбцов, перечитал пару книг о безопасном шибари, запоминая, где нельзя, как нельзя, проверки, стоп-слова, где заканчивается доверие и начинается уже настоящее преступление против плоти. Естественно в месте, где Илья знать не знал, материализовалось несколько мотков красной веревки, самой мягкой из всевозможных, такой, чтобы врезалась красиво и оставляла следы якобы ненадолго... Так он себя успокаивал, боясь думать о своих наклонностях психопатических. Лгал, конечно. Иногда он ловил себя на том, что уже даже в тех редких мокрых снах, которые, видимо, приходили вместе с его сумасшествием, видит эти красные нити, ложащиеся на бледную кожу, их узор на впалом животе и тонкие запястья, что бессильно лежат над головой... А потом просыпался с дыханием, рвущимся из глотки кусками, и ощущением вины, смешанной с таким острым возбуждением, что хотелось или встать на колени перед Ильей и вымолить у него прощение за ту ерунду, что видел перед глазами. Или просто взвыть. И да, это начало влиять на них. На секс. Секс у них будто стал жарче, но одновременно… откровенно кощунственнее. Никола ловил себя на том, что чересчур долго держит руки Ильи над головой, жадно прижимая запястья к подушке, слишком голодно при этом наблюдая, как бесстыдно тело мальчика откликается на его животную грубость. Он замирал так на несколько долгих секунд, глядя, как при каждом рваном вдохе под бледной кожей натягиваются ребра и, пока он медленно вжимался в это тесное, горячее нутро, чувствуя, как его до боли сдавливают мышцы, реальность, перетянутая удовольствием, в голове перечеркивалась одной и той же богохульной картинкой. И, вместо того чтобы кончить быстрее, он наоборот замедлялся, растягивал момент, не признавая себе, что в голове словно уже репетировал то желаемое, что мелькает перед глазами. Илья же в такие моменты окончательно терялся. А кто бы не, если ты кончаешь без рук, выжимая из себя всё здравие вместе с густыми белыми каплями на животе? Мне-всё-нравится-продолжай-пожалуйста. Именно поэтому, вопреки своему всегдашнему неисчерпаемому любопытству, Илья не задавал вопросов, не делал странностью вдруг появившийся контраст в постели, не связывал ничто-ни-с-чем. Да ладно, плевать, пока для Нико, - глупый, наивный Нико, - это слепое молчание служило лучшим доказательством того, что Илье всё тоже пиздец как нравится, начиная их не оговоренной грубостью, заканчивая немым обещанием чего-то более интересного в глазах. Ковач сам тихо посмеивался над собой, помня, как когда-то боялся даже подумать о том, чтобы поставить мелкого на колени и затолкать в глотку член поглубже, теперь тайком изучает искусство полной власти над телом. Ой, то есть как «правильно вязать хиши», чтобы не отправить любимого к прямо к физиотерапевту. Очень благородная цель. Господи, прости меня, грешного, или хотя бы подожди с прощением до утра... ...Илья ведь сейчас лежит на нем совсем расслабленный, как котенок, тянется к губам с тихими выдохами и нисколько не подозревает, что одним своим существованием провоцирует свершение того, что, потомившись в адском котелке, окутывало их спальню неизбежным.  Еще и Илья, чуткий к малейшим переменам в настроении Николы, явно почуял неладное в напряженных мышцах под ним, в нервных движениях вдруг похолодевших кончиков пальцев, что скользили по его обнаженному боку. Не зная, чего ожидать, специально выждал ещё несколько долгих секунд, прежде чем голос вышел глухо, почти неслышно: — Что-то случилось? Никола молчит дольше, чем следовало бы, просто пялясь в эти светлые, слишком проницательные глаза. Ибо блять, сколько раз он уже прокручивал в голове эту рубрику «вопрос-ответ»? Типа «я-хочу-тебя-связать-так, чтобы ты вообще не мог пошевелиться, а потом выебать тебя, пока ты будешь дергаться и стонать мое имя». Нет, не так, боже, звучит как дешевое порно из разряда «50 оттенков для нищебродов», то есть ещё хуже, чем если бы он просто сказал «давай-я-тебя-веревками-затяну-и-оттрахаю». И вот попробуй сказать мягче – сразу будет казаться, будто он сам в этом желании до конца не уверен. Скажи прямо и, не дай боже, одним махом спугнет к чертовой матери и это густое, скопившееся возбуждение, подтекающее с самого мозга в пах; откатит парочкой слов еще и собственное желание что-либо делать, а что уж говорить о мальчишке... Тот ведь хрупкий, тот ведь «его ангелочек». Ага, как же. Ну, если сейчас пошлет, значит пошлет, сам виноват. Не то чтобы он нервничал прям, нет... Просто куда пуще стоял уже, - член, - вопрос того, выдержит ли он сам, когда получит то, что хочет. Потому что сказать это одно, а вот услышать в ответ смешливое «серьезно?» или, хуже того, отвращение на милом личике... Это уже совсем другой уровень грехопадения. Последний круг, Никола, прыгай! …но язык предательски выскальзывает сам, раньше, чем мозг успевает включить режим самосохранения: — Если скажу, что хочу связать тебя... пошлешь? Тишина повисает в комнате ровно на одну секунду, но такую бесконечно длинную, что за неё, кажется, все ангелы успевают отпеть его душу. Стоит ли уже начинать жалеть, что вообще открыл рот? Прямо сейчас бы откатить всё назад, буркнуть невнятное «забей», перевести в тупую шутку, да хоть в тот же секс броситься, лишь бы не чувствовать себя таким ничтожно маленьким и несчастным под этим взглядом. Взглядом, который, кажется, видит весь его внутренний тупеж насквозь. «Господи, прости меня, ибо опять блудные помыслы привели меня прямиком в ад…» — Веревки, значит… – неожиданно спокойное. Никола буквально каменеет. Ни намека на «ты ебанулся?», ни тени брезгливости, ни даже нормального человеческого удивления, которое бы в такой ситуации прилагалось в комплекте со здоровой психикой. Мальчишка, видимо, тоже окончательно слетел с катушек, раз в светлых глазах плещется только одно голодное, почти извращенное любопытство. И что теперь делать, что говорить, когда ожидаешь плевок в лицо, а получаешь… приглашение? — А я-то думал, ты еще поиграешь немного в «ничего не происходит». Слова из под этого языка, что лезет куда надо и не надо, выходят со смешком, который цепляется улыбкой за щеку и стекает вниз, заставляя уголки губ дернутся у обоих. Смешно ему. Видите ли, нашему маленькому снайперу чертовски весело наблюдать, как великий-и-сдержанный Ковач медленно рассыпается под лишенным всякого стыда мальчиком. И от этого «смешно» у Николы сладко, до тупой боли скручивает низ живота. — Малыш, я… я правда не знаю, что это за... — Пожалуйста, – перебивает почти шепотом Илья. — Только попробуй меня разочаровать. Мелкий медленно, нарочито плавно облизывает губы, не сводя глаз с Николы, словно впечатывая этот момент ему под корку. Вот оно где, его истинное Откровение. Все те украдкой брошенные взгляды на руки, все те мысли, вся эта долгая внутренняя борьба застывает влажным, манящим следом на пухлой нижней губе. Никола сглатывает вязкий ком в горле, чувствуя, как его окончательно ведет от неизбежности происходящего. Господи, если Ты всё еще там и Ты действительно всё видишь, то лучше отвернись прямо сейчас, закрой глаза, заткни уши, уйди из этой комнаты. Пожалуйста. Никола в режиме я-самый-внимательный-и-заботливый – буквально отдельный вид искусства. Особенно когда этот режим включается лишь для того, чтобы не дать окончательно съехать кукухе от вида голого Ильи на их общих простынях. Минут десять он затирал слегка обескураженному, но возбужденному от одной лишь перспективы мальчику про кровоток, про нервы и про то, что стоп-слово «красный» теперь не просто цвет, а священная граница между удовольствием и болью, которой обычно нету места в этой спальне. Ну, если оно не по обоюдному... Илья сидел на краю их кровати, на этих девственно белых, еще не смятых простынях, и выглядел настолько вызывающе-правильным в своей наготе. Тонкие плечи, острые коленки, вечная нетерпеливая манера кусать губы. Никола смотрел на него и чувствовал, как в груди сдавливает до одури, до какой-то саднящей боли пробирает доверием. Мелкий же не просто позволил, а именно отдался, зная, что за всеми узлами стоит не маньяк с заскоками, а любящий его человек. — Понял? Если хоть на секунду станет не по себе, ты мне говоришь, – и сжал тонкие пальцы в своих ладонях, пытаясь унять собственную дрожь. — Понял, Никола, понял… – Илья выдохнул почти со стоном. И взгляд, то самое лукавое «ну когда уже, Ковач?», сидевшее на дне голубых глаз, не оставляло шансов на дальнейшее самобичевание. На миг задержавшись, чтобы коснуться губами слегка влажного лба Ильи, больше для успокоения себя, мол, смотри, я здесь, я всё еще твой Никола, я всё буду контролировать и тебя я не сломаю – он совсем исчез из поля зрения мальчика. А когда вернулся... Ох, бля. Уже в ладонях веревки смотрелись вызывающе, а когда упали на хрустящие простыни небрежным мотком, явно уже перевязанным несколько раз в целях каких-то собственных, ебучий яркий красный стал похож на само воплощение того, что на коленях уже не отмаливают. Илья молчал. Молчал и, вопреки всем ожиданиям, не стал дерзить. Только ресницами хлопнул, почти с каким-то детским, пугающим энтузиазмом потянувшись к красному безобразию перед ним. Никола чувствовал, как по виску медленно скатывается капля пота, верный признак того, что остатки его вымоленной выдержки стекают куда-то туда же вниз, где в штанах уже не просто жало, а яйца отдавали навязчивым нытьем в такт рваному ритму груди мальчишки. И смотрит ведь как дурачок в эти светлые глаза, ловя ответный взгляд, а чуть ниже сумасшедший контраст бледного и кровавого, абсолютной беззащитности и голода, что проявлялся в закушенной до той же крови губе. Боже, это уже та помощь твоя или нет, а? И Илью же долго убеждать, уговаривать, уламывать уже не надо. Удивительно как он быстро принимает положение дел и только кивает сам себе, прерывисто дыша, и откидывается на простыню, будучи таким искренним и такой невыносимо красивым в этой своей нагой честности. Давай, Ковач, соберись и ты. Конец веревки оказался меж пальцев падающей алой сетью, - как же напрашиваются метафоры о пауках и их жертвах, - и подчеркнуто, ни-капли-не-дрожаще, выходит из сухого горла: — Руки, – почти командующе. — Просто вытяни вперед, малыш. Тонкие за запястья на фоне чужих широких ладоней всегда казались хрупкими, но сейчас эта не всем известная чувственность подчеркивалась еще больше. Никола прочувствовал под своими пальцами бешеный, загнанный ритм пульса, бьющийся прямо в подушечки, только-только мягкий красный материал лег на запястья Ильи, обнимая их несколькими аккуратными витками. Двойная обвязка, что была зазубрена ночами, сейчас ложилась на бледную плоть как вторая кожа. Виток, виток, снова виток. Нико медленно фиксирует узел по центру, проверяя натяжение мягким движением вверх, к самым подушкам на секунду придавливая ладонью чужие запястья, проверяя, не слишком ли. И вместо, блять, того, чтобы пальцы проверить, мелкий чуть ведет бедрами на простынях, пока его член тяжелый, аккуратно лежащий между стройных бедер непроизвольно подергивается, реагируя на этот первый эпизод чужого откровения. Ковач не может проигнорировать тот алчный прилив эгоистичного довольства в груди, пытаясь выдавить из себя адекватно-заботливое: — Всё нормально? — Да… пока да… – звучит нетерпеливо. — Продолжай… пожалуйста… Тонкие пальцы судорожно впиваются в ткань подушки настолько просительно, что Ковач на секунду зажмуривается, едва справляясь с горячим комом в горле. Никаких проблем, милый. Никаких. Сейчас только мозги в кучу соберу, а то ты такой беззащитный, почти распятый на белой постели, с полностью открытым доступом к телу, выглядишь как самое прекрасное и запретное, когда либо являвшееся на моей-то памяти. Он проводит кончиками пальцев по коже Ильи от самых торчащих ключиц, мимо сосков, которые тверды от его прикосновений, и вниз, к плоскому, до чертиков сексуальному животу. Кожа здесь такая нежная, нетронутая, что Никола на мгновение забвение ловит, почти благоговейно выглаживая бледную плоскость там, где она еще не обернута веревкой, кончиками пальцев собирая неровный, рваный ритм мурашек. Он чувствует мальчишеское сумасшедшее доверие каждым сантиметром, пока тот не просто позволяет себя трогать, а еще и подставляется под ладонь, ища опоры в абсолютно осознанной беспомощности. — Ты такой красивый… И как бы не хотелось прямо сейчас штаны стянуть только от одного захлебывания этим чистым концентратом из возбуждения и вины, что витает в воздухе, и потянутся к задранным вверх рукам, насладившись первой, пугающе-сладкой дрожью под своей ладонью, которая появляется от неожиданности... Ну, не хочет он. Легким детским баловством в виде раздвинутых Илюшиных бедер и члена в податливой заднице, он может насладиться в любой другой день. А вот вряд ли мальчишка позволит ему второй раз изучать японскую культуру настолько косвенно... К черту всё благородство, к черту психолога с его советами. Сейчас в этой комнате остался только один закон, и он пахнет красным хлопком и желанием. Потому, когда ладонь с теплой кожи соскальзывает на новый моток, Никола чувствует только подкатывающую сладость к корню языка. Первый горизонтальный виток ложится на саму узкую грудь, а красный хлопок беспардонно перечеркивает линию по самым соскам. Красивый, безумно красивый и доступный, всегда послушный мальчик не дергается даже, только ловит кожей жар чужой ладони, когда Нико, ничего не стоящим движением на самом деле, приподнимает его податливое тело одной рукой, другой плотно проходя между матрасом и горячей, влажной кожей, туго обтягивающей выпирающие позвонки. Веревка скользит следом, следующий виток идет ниже, обхватывает ребра одним невесомым движением, что жадно съедают всю жесткость волокна. Илья ощущает что-то неописуемо странное, когда грубый ворс всерьез елозит по животу, цепляя чувствительные волоски и заставляя мышцы противно сладко сжаться, будто всё в нем пытается сбежать от этого щекочущего раздражения. Новый слой ложится на талию, с силой впиваясь в мягкие бока так, что кожа над и под веревкой аппетитно вспухает; последний оказывается у самого паха, веревка там едва не задевает член с нежной головкой, что первой вязкой каплей испачкал кожу чуть выше пупка. И блядский боже, Нико коротит. Он видит, как эта смазка тянется тонкой нитью, стоит мелкому чуть двинуть тазом, а потому ему до судорог хочется накрыть эту влажность ладонью, размазать ее, втирая в плоть, а потом вылизать всё дочиста, чувствуя на языке вкус соли и сладкого возбуждения, чтобы Илюша скулил и захлебывался слюной от этого перегруза повсюду... И... — Никола… ну чего ты… – раздается наполовину-стон-наполовину-капризное-нытье, что сводит челюсть. О Господи, спасибо, что снова напомнил, что на тебя нельзя сейчас так смотреть, нельзя так реагировать. «Узлы, Нико. Сначала узлы, остальное потом». Пальцы стягивают их через секунду, точно на пике рваного вдоха. Мальчишка давится воздухом, когда красный впивается в ребра, оставляя фантомное ощущение асфиксии, слишком похожей на то, к чему он уже привык с чужой ладонью на горле. Илье нравится. Нравится до спазмов в паху, до того, что он даже не помышляет останавливать пальцы, что сейчас делают последние витки прямо над ключицами. Нико дергает чуть сильнее, чем диктует необходимость, и тонкие лопатки с легким, характерным хрустом вжимаются в матрас, плечи фиксируя фактически замертво. Всё. Теперь он лежащий на простынях херувим, чьи руки зафиксированы в вечном, - десятиминутном, - жесте мольбы. — Потерпи, еще немного, – и почему-то от Николы это звучит пугающе нежно на фоне того, что он делает. Он перемещается к ногам, голодной псиной впиваясь взглядом в тело, где еще недавно была лишь гладкость и мальчишеская худоба, а теперь расцветают сложные следы его «работы». Перехватывая острую коленку, Ковач разводит тонкие ноги еще шире, чем позволяет приличие, и фиксирует их в этом бесстыдно открытом положении. Контраст между грубой веревкой и идеально гладкой кожей открывшейся задницы заставляет его выдохнуть рваное «Боже…», в котором больше богохульства, брошенного в лицо святоше, чем истинной молитвы. Ну же. Двойной столбик впивается в самую мякоть бедра. Узел, снова виток. Еще один. Методично красным обрастает сначала левая, потом правая нога. Мелкий добровольно теряет еще одну возможность управлять своим телом. Да и что там осталось от его воли, если тело тут же бьет ощутимо крупная дрожь, ведь Нико даже не задумывается, когда проходит веревкой в опасном, сука, миллиметре от яичек, едва не задевая чувствительную кожу. Илья стонет неприкрыто, по-блядски тягуче, закидывая голову назад и выгибая шею так, что на ней натягиваются пульсирующие жилки, а кадык судорожно подпрыгивает, пытаясь сдержать очередной хрип. Бедный мальчик пытается сообразить, где заканчивается его стыд и начинается удушающий восторг. Концы веревки с лодыжек Ковач протягивает вперед, без особых усилий крепя их к нижнему витку на талии. Мелкий невольно выдыхает что-то нечленораздельное от того, как беспардонно его тело заставляют принять нужную форму. Мышцы бедер рефлекторно сокращаются, под давлением беспомощно расходятся в стороны, почти позорно раскрывая его наружу, фиксируя в «лягушачьем» положении. Теперь всё. Илья не может ни свести ноги, ни выпрямиться, подставленный под горячий взгляд и тяжелые руки во всей своей пугающей доступности. Он лежит, тяжело дыша, и всё, что ему остается это смотреть, как Нико, чей член в штанах уже напоминает о себе очевидным бугром под тканью и откровенно влажным пятном, медленно оглаживает его тело, покрытое тонкой сетью испарины. И как же дико выглядит идеальный красный узор, что впивается в бледную плоть. Пока все клеточки тела орут о сдавливании, посылая в мозг сигналы об опасности, Илюша, судя по расширенным, почти черным зрачкам, успешно переплавляет их в концентрированный кайф. Если Бог и правда создал человека по своему образу и подобию, то Никола готов служить ему вечно. Ковач оседает у изножья кровати, тяжело и шумно выдыхая, прежде чем его пальцы, горячие и чуть влажные от сдерживаемого напряжения, обхватывают ступню Ильи, добираясь до пальцев на ногах. Ну Никола, ну, блять... Эта его долбаная, вызубренная до автоматизма техника безопасности даже тогда, когда его милому-любимому-и-единственному ничего не угрожает; даже тогда когда в глазах темнеет от вязкого возбуждения. Ну прям вообще не к месту эта изощренная форма садомазо. Большой палец с нажимом вдавливается в подушечку на ноге мальчика. Он смотрит, как кровь уходит, оставляя после себя неестественное белое пятно, а затем резко отпускает, завороженно следя, как кожа за долю секунды снова наливается лихорадочным розовым. Чистая анатомия, банальная проверка, но Илью, чье сознание схлопнулось до одной единственной точки пульсации в паху, каждый выверенный жест коробит, как пыточного. Еще и жесткая веревка тут же вгрызается в лодыжку, отрезвляя, напоминая, что сейчас он лишь послушный ком скованных мышц, пульсирующих вен и изголодавшихся нервных окончаний в любимых руках. — Пальцы… чувствуешь? – голос Николы вибрирует где-то на нижней границе слышимости... — Тёплые… всё чувствую, Никола, – хриплое. — Пожалуйста, прикоснись ко мне. Я сейчас с ума сойду... А Ковач не слушает. Он не... Что? Сухие губы обжигают кожу, покрытую волосками, где-то на середине голени, ровно в узком зазоре между двумя тугими витками алого. Мелкий судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, когда тепло чужого рта сталкивается с кусачей фактурой веревки. Он мог бы просто трахнуть его уже. Мог бы. Но нет. Он продолжает свой мучительно медленный путь вверх, игнорирует всё остальное тело, которое захлебывается и требует внимания, целуя только эти крошечные промежутки открытой плоти. Губы мажут по подколенной ямке, там, где кожа тончайшая, а пульс бьет прямо в губы, заставляя ногу Ильи мелко, дробно дрожать. Затем выше, к внутренней стороне бедра, оставляя влажные, горячие следы в тех местах, где бледная кожа слегка выпирает над узлами. Пиздец. Какой же это тягучий, анатомически выверенный пиздец. Илья извивается некрасиво, рвано, таз подбрасывает вверх в неосознанном рефлексе, слепо ища хоть грамм полноценного трения, но Нико, сука, Ковач, расчетливо обходит пах стороной, игнорируя подрагивающий член. Увы, это было бы слишком предсказуемо. Он ползет выше, губами с изнуряющим нажимом выводя влажную дорожку по впалому животу, словно у него самого яйца не поджимаются, заворачиваясь раскаленным узлом от одних только звуков захлебывающегося дыхания мальчишки, эхом отдающегося в ушах. — Никола... Я... Илья сам не знает, о чем он просит: то ли прикоснуться наконец, прекратить играть с и так отсутствующим терпением, или наоборот никогда не останавливаться, но, увы, договорить не особо получается, потому голос срывается, потому что хочется выть. Может, он уже, просто не слышит этого из-за того, что на грани болючего Ковач оставляет укус прямо над левым соском, точно там, где сердце Ильи херачит о ребра с бешеной скоростью. Вот это именно оно, воплощение чистого, незамутненного голода, лишенного слащавости, что обычно умещается в их спальне. Контраст и та жадность, что с самого начала была заложена в связывание. Нахуй сантименты, когда перед глазами расширенные до предела зрачки, лихорадочный жар, влажная кожа, намертво пропитавшаяся соленым адреналиновым потом и горечь следов от хлопковых нитей. Еще и Илья судорожно всхлипывает, выгибая шею так отчаянно и удобно, что испуганно колотящаяся сонная артерия сама ложится под зубы. Нико прикусывает и её, держит, смакует бешеный ритм крови под тонкой кожей. И не останавливается. Просто отрывается от узкой груди, оставляя после себя мокрый след от укуса и внезапный, неприятный холод на разгоряченной коже. Это невыносимый тактильный диссонанс, когда только что жгли зубами и языком, а в следующую секунду уже бросают, будто вдруг стало мало просто кусать. Сильные, широкие ладони скользят туда, за запрокинутую голову мальчишки, где его тонкие запястья стянуты сложным узлом. Пальцы безошибочно находят слегка охладевшие, онемевшие косточки Илюшиных рук, сжимают сильнее, заставляя его рвано втянуть воздух и дернуть связанными руками почти инстинктивно навстречу. И вот тогда Нико опускает взгляд ниже. Зря. Илюшино лицо сплошное лихорадочное месиво: щечки горят алым, ресницы слиплись от влаги, искусанные до мелких трещинок губы приоткрыты, а в мокрых, подернутых мутной пеленой глазах стоит такое дикое, голодное «умоляю-умоляю-умоляю», что у Ковача окончательно и так невинно сносит к хуя-ям все оставшиеся тормоза. Не сводя глаз с этого плывущего лица, его правая рука спускается вниз и впивается в резинку домашних спортивок. Ткань стягивается вниз с издевательски громким шорохом и щелчком резинки по задней стороне бедер. Тяжелый, налитый член, твердый, с рельефным переплетением вен и уже размазанной по стволу полоской липкой смазки, наконец освобождается, болезненно, резко дергаясь. Он хочет одним резким толчком войти в эту приветливо открытую задницу и трахать до тех пор, пока Илья не начнет рыдать от переизбытка ощущений. Но нельзя, мелкий просто не выдержит всей этой дикой новизны и стянутого волей-неволей тела. Оставим это к лучшим временам. Никола перехватывает себя у основания, сжимая до белых пятен перед глазами пальцы, лишь бы хоть лишнюю секунду этого горячего удовольствия выхватить и не кончить совсем позорно. Тяжелой ладонью он ведет по внутренней стороне худенького бедра снова, туда, где аккуратный член, налитый до пунцового, нетерпеливо вздрагивает в такт его сбитому пульсу. Головка сладко-глянцево блестит, а на самом ее кончике уже скопилась крупная, тягучая капелька смазки. Если она сорвется вниз, то лениво смажет нижний виток красного шелка, впившегося в талию... Боже, хватит. Тяжелый и пульсирующий, ковачевский член ложится прямо на Илюшин. Прямо так, горячая, бархатная кожа к такой же горячей коже, головка к головке, ствол к стволу. Нико больше не тянет. Он плотно, с силой протягивая кулак к верху, тут же большим пальцем задевая чувствительную уздечку на идеально ровном стволе мальчишки. Тот сразу выдыхает высокий, скулящий звук, задыхаясь, и его тело отвечает каким-то конвульсивным спазмом. Мышцы разведенных бедер дрожат настолько, что веревка на лодыжках натягивается с противным шорохом. Никола физически чувствует под кожей эту резонирующую пульсацию, видит, как по напряженному, раскроенному алыми нитями прессу пробегает крупная дрожь, что выглядит как честность, которую невозможно отыграть, но всё же... — Никола… – сумасшедше влажный выдох, призыв к действию. ...но всё же какое там действие, если Нико чувствует, что естественной смазки катастрофически мало. Она слишком быстро сохнет, оставляя только противное, цепляющее трение, которое вместо удовольствия дает лишь раздражение. Он ворчит недовольно сквозь зубы, до скрипа сжимая челюсти, ведь ему, - им двум, - нужно, чтобы было мокро, скользко, чтобы эта абсолютная отдача ощущалась каждым сантиметром. На секунду он ослабляет хват ладони, заставляя Илью разочарованно и протестующе всхлипнуть, дернув носиком, словно щенка обиженного распахнуть глаза, и тут же замереть. Ковач, не сводя глаз с румяного лица, густо, тягуче сплевывает прямо в свою раскрытую ладонь. Бля-ять, спасибо. Ему и так много не надо было, а тут... Мелкий вздрагивает, видя, как Нико коротким, жадным движением размазывает эту влагу по своей ладони, меж пальцев, а затем снова берет их в кулак и возобновляет движение. Оно. С тягучим нажимом, распределяя влагу по длине обоих стволов, пока пальцы едва смыкаются вокруг. Идеальное, сумасшедшее давление, что делает ладонь еще мокрее, и каждый толчок рождает громкий, постыдный звук, от которого даже у Ильи горят уши. Его же тело само не слушается, только мелко, судорожно подергивается, отчего веревки врезаются глубже, оставляя свежие пятна на бледной коже. Никола знает, где прижать, где задержаться, где специально большим пальцем, медленно, с нажимом пройтись по их головкам, круговыми движениями прямо по самым кромкам, размазывая скользкие прозрачные капли, что непрерывно выступали из щелей, делая с их измученными телами что-то невероятное. На долго их не хватило. Спинка Ильи спустя несколько долгих, растянутых в какое-то бесконечие, минут выгибается идеальной, дрожащей дугой, пока грудь замирает на вдохе. У него в ушах звенит натурально, пока густая обжигающе-горячая сперма толчками бьет в ладонь Николы, заливая оба члена и красные нити на талии. Тело мальчика дрожит в конвульсиях, рефлекторно пытаясь сжаться, но узлы держат, заставляя его принимать разрядку в максимально уязвимом, открытом положении. Никола с ума сходит от того, что чувствует каждую эту пульсацию своим собственным членом. Это конечная. Точка невозврата. Белые капли на натянутых красных веревках, сорванное до хрипа дыхание и абсолютно беспомощное, бьющееся в послеоргазменной неге тело под ним. Его хватает всего на несколько резких, коротких движений собственной рукой и он кончает следом, срываясь глухой стон, так и не выпустив из кулака чувствительный, всё еще подергивающийся член Ильи. Их общая сперма смешивается в горячей ладони, ленивыми дорожками стекает на гладкое бедро. Ковача словно всего разом покидают силы, здравомыслие и всё-всё-всё то, что можно было бы придумать. Он тяжело оседает вниз, едва успевая упереться свободной рукой в матрас прямо у светловолосой головы, чтобы не раздавить мальчика своим весом и, жадно ловя ртом воздух, утыкается горячей, мокрой от пота щекой в дрожащее плечо. Несколько долгих секунд просто застывает в этой позе, намертво прижавшись к своему выжатому до капли, милому чертенку. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. — Ты же мой… – шепчет Никола едва слышно, целуя мокрый висок. — Только мой. Кажется, веревки пора разрезать.