Оправдано

Славе слава, и героям тоже слава. Слава ближе к героину, чем к героям, но на подвиги горазд. Славочка — сказал Мирошка язвительно, потрепал по голове, как щеночка, и больше не было Мирошки в его жизни. Настоящего то есть не было, потому что без него на экране телефончика это не жизнь, это пародия. Слава не пародист, задатки имеются, но он все равно настоящий, иногда по настроению (чьему-нибудь не своему, настроению). Он постиронист, но кто скажет точно, как им правильно быть. Экранчик светится, Слава судорожно вздыхает. Под кожей мышцы и кости отзываются тупой тянущей болью. Хочется жить вне тела, вольным духом, свободным разумом, но он мозг в коробочке и доспехах, а без доспехов его нет. Но можно схитрить, никто не осудит, а рядом только Ванечка Фаллен, и он не осудит. Они в одной лодке. Не той, которая Миронов ковчег, а той, где повышают дозу и что-то про винтовую лесенку. Слава мычит себе под нос, рядом даже Ванечки Фаллена нет, пусто в квартире, еще и в заначках пусто. Он сейчас, наверно, самый одинокий в мире человек. В одиночестве с ним посоревноваться может только суп в холодильнике, но с ним плесень, а со Славой никого. Суп не человек, даже если в нем жизнь. Тошно. Слава горяч, но это из-за жара, лужа, растекшаяся под холодильником, не имеет никакой связи с его очарованием. — Сука, — шипит по слогам. Как же это охуенно. Будь Слава на грани срыва, был бы последний гвоздь в гроб, но он просто запишет это в список маленьких бытовых неудач. Называть что-то «маленькой неудачей» определённо имеет эффект. Во-первых, уничижительный по отношению к суке, решившей выебнуться, во-вторых, во благо внутреннего равновесия. Совершенное, бесконечное равновесие им, увы, не постигнутое. Ни героям, ни героину не слава. Слава вообще никому. И не даст, и не откроет. Градусник показывает почти тридцать восемь, кто-то настойчиво звонит в дверь третий раз подряд. У Вани ключи, а если нет, то сам виноват, другим тут не рады. Чай не таблеточки, но Слава пьёт чайными ложками, громко сербая, кладёт тяжёлую голову на колени и снова вздыхает. Если долго игнорировать, то когда-то, — возможно, не совсем скоро, но — долбиться в дверь надоест. В дверь не долбятся, но, сука, палец со звонка не убирают. Слава размешивает в чае ложку варенья. Малина — ее останки — косточками всплывает на поверхность, лучше бы оставил как было. Когда к сомнительному душевному самочувствию прибавляется физическое, про это даже не запишешь рэпчик. Никому не интересно, как у грустного мальчика Славика колит горло и нос уже больно тереть. Мелкая лысая паскуда — в том, что на ней парик, сомнений нет — что-то от него хочет. Вообще-то пятый раз за неделю хочет, но сегодня только среда. Анна-Санна — яркая представительница касты соседей, уважаемых настолько же, насколько любимых. Песочек-то с нее уже сыпется, а прилечь всё не тянет. Кажется, требует: «А с вами Вячеслав, иначе никак!» — чтобы кот не орал по ночам, но если не будет орать кот, будет орать Слава. То есть Слава ее понимает, то есть Слава шлёт ее нежно, с напускным почти уважением. Он опускает плечи не потому, что скучает по ней, оставшейся за запертой дверью, а просто. Устал что ли, утомился. Чаечек не в то горло, и таблеточки не в заначках. Мелкая лысая паскуда на пороге — теперь Мирошка. Настоящий зачем-то, не на экранчике. В памяти каруселью проносятся удивительно яркие воспоминания. И видеть Мирона сейчас вживую не так пиздато как могло бы казаться год или два назад. Слава смотрит устало-обреченно сверху вниз и вздыхает: — Совсем ты не вовремя. Не помнится, чтобы напиться успел или вмазаться, но лучше уточнить, может повезёт. — Ты настоящий или я приход словил? Мирон хмыкает понятливо, кивает. — Настоящий. И потом дополняет: — Не пригласишь? Слава косит взгляд себе за спину, думает о холодильнике. — Извини, сегодня не в образе фаната-хейтера. Может, здесь обговорим? Мирон трет подбородок рукой, делает вид, что обдумывает, но таблеточки — у Мирошки в руках таблеточки. И он вдруг видеться начинает приятнее, вроде как гость, пусть что не долгожданный. Чай на столе для него налит — Слава только попробовал чуть-чуть, чтобы горячо сильно не было. Под его пристальным вглядом, Мирон проходит мимо, останавливаясь посреди прихожей. Осматривается, смеривает его оценивающе. — Ну? Ты же не похвастаться пришёл? — нетерпеливо подначивает он. — Фанат-хейтер — образ, который надо поддерживать? Склоняя голову к плечу, Слава как-то очаровательно вымученно растягивает губы в улыбке. Мирон — странный человек, удивительным образом умудряется наполнять его этой едкостью. — Нет, он у меня в базовых настройках. — И вновь возвращается к своему паскудному настроению. — На вот, тапки надень. Аккуратнее будь, там холодильник потек, мне если колеса не зайдут, будешь полы мыть. И холодильник. На кухню он его за собой не зовёт, но не станет же Мирон стоять в прихожей. Было бы славно, реши он оставить на камоде у входа-выхода свои подачки и тихонечко уйти. Мол, на Славка, лечись, вижу тебя хуевит. Но это слишком благородно. Мирон точно пришёл доебаться. Он усаживается напротив, непонятливо смотрит в подвинутый стакан чая. Молчит, наверняка ожидая, что говорить будет Слава, но ему сказать нечего. Слова сейчас все равно что белый шум, шипят на фоне, никаких чувств внутри не поднимают. — Неважно выглядишь, приболел? Хочется съязвить, но от него этого ждут. Слава промаргивается медленно, не осознанно. — Да, — подтверждает разглядывая ногти на вытянутой ладони, как утончённая барышня — есть немного. Стакан с чаем отодвигают обратно ему под нос. Заботливо. В чае его отражение: серое, бесцветное лицо. Надо было проверить отражается ли Мирон. — И? Уловить настроение Славы никак не выходит, он храбрится, но при том выглядит странно растерянным. — Что хотел? Вздёрнув бровь так, будто оказаться ему на этой кухне — самая закономерная вещь во вселенной, Мирон, видимо испытывает его терпение. Слава съёживается, столкнувшись с ним взглядом. Не хотелось сейчас загоняться по всякой хуйне, жаль, что хуйня настигает его сама. Обычно не в Мирошкином пытливом молчании. Со вздохом плечи опускаются, ссутулившись так, будто на них легла вся тяжесть мироздания. — Ну чего ты пришёл. — поубавив спесь нервно выпаливает он. Обиженно! Мирон не сразу понимает, что Слава выглядит обиженно! Неправильно, конечно, но осознание приятное, густое, растекается мягко в теле, вселяя некрасивое удовлетворение. Мирон устраивается удобнее, закидывает локоть на спинку стула, немного даже пытается скрыть как происходящим забавляется. — Не догадываешься? Догадывается. Вот только выводы делает извращено-искаженные. — И что теперь хочешь? Шантажировать меня? «Вот это новость, только представьте Гнойный пидорас», — разводит преувеличено руки в стороны. Мирону нравится такой Слава, злой, язвительный, есть в нем своя неповторимая прелесть. Хотя, признаться, его обида выглядит ни чуть не хуже. — Не поверят. Про тебя столько всякой хуйни разгоняют, никогда не понятно, где правда, а где нет. — Про тебя тоже много че говорят. — А ты веришь всему, что говорят? — Я верю, что ты пидор, и это не о твоих предпочтениях. — складывает руки на груди, чуть сползши вниз, ещё немного и стечёт со стула куда-нибудь подальше. — Сонечка водится только с хорошими мальчиками? — склонив голову к плечу, спрашивает он. — Соне все равно с кем водиться, если платят все одинаково. — Опять о продажных женщинах? — Опять о продажных жидах. — Я продажный, да — Но меня хуй кто купит, — подхватывает Слава, чуть посветлев, но тут же осекается. Острое желание куда-нибудь деться становится жизненно необходимым, он бросает что-то неубедительное про гостеприимство и принимается внимательно копаться в шкафчиках и на полках. Создавать иллюзию занятости тоже искусство. — Раз уж таблетки свои ты зажал, будем пить чай. Вафли будешь? Ответа нет, как и желания обернуться. Слава молчание игнорирует, сжав губы в тонкую линию, даже не вздрагивает стоит стулу за спиной скрипнуть, замирает только. — Слава. — голос его звучит поучительно, ужасно раздражающе — Я за тобой как козочка на привязи бегаю, что за детский сад? — Не надо за мной бегать. Заебал уже честно. — Слава, смотри пожалуйста в глаза когда говоришь. — Показательное «пожалуйста» бьет в спину тупым ножом. Потому что нихуя не «пожалуйста», потому что нихуя не просьба. Сил Славиных нет. — Так это ты стоишь тут распинаешься, я говорить не собирался. В пизду эти таблеточки, как-то удивительно быстро далось забыть данную — ни абы кому, самому себе данную — клятву. Слава-то таблетки не водичкой запивал. Водичкой, то есть, но которая под градусом. И легко ему было так, так... — Мирон, — выдыхает надломленно, когда на шею сзади ложится ладонь. А что, собственно, сказать? Совершенное, абсолютное ничего, в его неиссякаемом запасе ответов на все ситуации в жизни. Ничего из того, что предлагает стандартное пособие для людей, проебавшихся настолько по крупному. Слава не хочет говорить «ты не понимаешь, то была ошибка, просто помутнение», не хочет «накидался как чёрт, извини, Мирош, ничего не помню». Какой же спрос с ничего не помнящего и не соображавшего? Тут ещё и предъявить можно за то, что не остановил, за то, что не сказал «нет, Славик, не буду я тебя бухого и обдолбанного ебать». И в первый раз, и во второй, и в каждый последующий. Мог выловить наутро и этим своим поучительным тоном, которым обычно говорил: «Давай, Слава, разведи ноги шире, не сжимайся так. Умница». Мог наконец-то сказать: «Хватит, Слава, бухать». Но нет в Мироне столько благородства. Мирон прижимается ближе со спины, руки его точно змеи. Слава замирает в их кольце напряженной струной, будто так сможет спастись от укуса. Он читал: «Не убегайте от встретившейся змеи. Сохраняйте спокойствие в решениях, действиях, жестах». Слава запрокидывает голову, когда кусают, когда губы больно целуют синяки на шее и кожи касаются руки. Извивается, приоткрыв рот, слишком откровенный в своей трезвости. Нечем будет потом оправдаться. Внутри скулит что-то похожее на гордость — крошечные крупицы ее останков, похожие на косточки малины. И в этом самом скулеже ясно угадывается издевка: «Не будь сукой, Слава, не хотел бы, чтобы ебали на трезвую, не позволял бы ебать вообще». Но ведь сейчас у него воспален мозг и плывёт сознание, оттого и решения странные. Кто вообще докажет, что Мирошка ему пришёл не в бреду?