День. Месяц. Год. Д.М.Г

      «Я вытащу тебя отсюда», — эта брошенная в густом, удушливом полумраке фраза не давала Гермионе покоя; она прокручивала эти несколько слогов в своём воспалённом сознании снова и снова, беззвучно шевеля пересохшими губами и вторя самой себе, словно эта эфемерная клятва могла служить той самой единственной спасительной мантрой, способной удержать её рассудок на краю зияющей экзистенциальной пропасти.       Драко с ледяной отстранённостью профессионального палача или хирурга, лечил её истерзанное тело ещё несколько бесконечно долгих, слившихся в единую серую массу дней, но вот уже больше недели он старательно избегал любого физического контакта, намеренно не вторгаясь в то хрупкое личное пространство, которое она очертила вокруг своего импровизированного лежбища на продавленном диване. Лишь уходя рано утром, когда бледный свет едва касался покрытых инеем окон, искренне полагая, что она крепко спит под тяжестью шерстяных одеял, он замирал у самого порога и глухо шептал в пустоту комнаты: «Не иди за мной, пожалуйста».       Она так и не смогла переступить через собственную искорёженную гордость и заставить себя признаться в том, что тогда, в ту страшную ночь, она пошла искать его не из праздного любопытства, что ей стало до тошноты невыносимо страшно оставаться одной в этих давящих стенах, что она действительно, волновалась за его остывающее тело, распростёртое на обледенелом крыльце. Но, судя по всему, Малфой, обладая той изощрённой, выработанной годами войны эмпатией хищника, и сам прекрасно это понял, ведь каждый раз перед тем, как повернуть тяжёлую дверную ручку, он всё так же тихо, с едва уловимой, царапающей слух извиняющей ноткой произносил: «Я вернусь».       Она никогда не видела процесса его питания, не имела ни малейшего понятия о том, где именно он спал в этом мёртвом доме, да и спал ли он вообще, учитывая те чёрные, похожие на кровоподтёки тени, что навечно залегли под его глазами.       Она даже не замечала того неуловимого момента его возвращения с бесплодных поисков выхода, лишь иногда, в самые глухие, предрассветные часы, напрягая слух, улавливала сухой, монотонный шелест переворачиваемых страниц, который призрачным эхом доносился из-за наглухо закрытой двери его кабинета. Но пламя в массивном каменном камине гостиной никогда не ослабевало, пожирая невидимые поленья с неестественной жадностью, а когда она, задыхаясь от клаустрофобии, выходила на промёрзшую улицу, плотные согревающие чары мгновенно окутывали её кожу подобно второй одежде, и только тогда она с облегчением осознавала, что он находится внутри дома или где-то совсем неподалёку, незримо контролируя каждый её вдох.       Почти месяц своего украденного времени они провели в этой золотой, но насквозь промёрзшей клетке, и почти месяц она была лишена возможности колдовать, чувствуя себя так, словно ей ампутировали конечность.       В тишине застывшей комнаты она перебирала в голове обрывки прошлого, словно узник, царапающий отметки на камне. Она цеплялась за самые яркие воспоминания — смех Рона в солнечной гостиной, запах старого пергамента в библиотеке, тепло родительских объятий. Но даже они неумолимо тускнели, расползаясь под тяжестью этого проклятого места, словно чернила на мокрой бумаге. Больше всего она боялась забыть — не просто детали, а то, что когда-то составляло её суть.       Каждую ночь, слушая вой метели за окном, она проводила инвентаризацию памяти: повторяла заклинания, вспоминала лица павших, голоса, которые уже никогда не услышит. И всё же среди этого медленного распада сильнее всего она хотела сохранить себя настоящую — здесь и сейчас. Измученную, лишённую сна, сидящую на продавленном диване рядом с человеком, который когда-то был её врагом, а теперь стал единственным якорем в пустоте.       Была ли она искалечена?       Да — жестоко и безвозвратно. И дело было не только в шрамах на теле и клейме, которое до сих пор отзывалось фантомной болью. Её внутренняя сущность изменилась куда сильнее: исчезла прежняя вера в мир, в людей, в свет. Её магия, её способность доверять и открываться — всё было искажено, словно металл, расплавленный войной и застывший в уродливой форме.       Была ли она сломлена?       Тоже да. Её прежние идеалы рассыпались, оставив после себя лишь пыль разочарования и усталость. Она больше не верила в простые истины о добре и зле — слишком многое увидела, слишком многое потеряла. Мир оказался сложнее и жёстче, чем любые книги, и прежняя уверенность в собственной правоте исчезла.       Поначалу её истощённое, изломанное пытками и холодом тело было настолько изнурено, что внутренняя магия затаилась, свернувшись в тугой комок где-то в районе солнечного сплетения, но теперь, когда физические раны затянулись, каждая подавленная эмоция требовала выхода.       Она уже трижды случайно, повинуясь лишь подсознательным импульсам ярости, поджигала читаемые книги, когда во время погружения в текст глухая, первобытная злость на несправедливость по отношению к одному из вымышленных героев романа резонировала с её собственной, невысказанной болью. В последний раз, когда страницы вспыхнули особенно ярко, опаляя кожу, Малфой мгновенно уловил её испуганный вскрик; он ворвался в комнату с перекошенным от ужаса лицом, молча потушил магическое пламя, нанёс на её ожог густую мазь, пахнущую терпкой, землистой центеллой и горькими травами, и, забрав полусгоревший старинный переплёт, спешно ретировался в свой кабинет, оставив после себя лишь запах застарелого пепла.       Ей до физической ломоты в костях, до скрипа стиснутых зубов невыносимо не хватало его присутствия, его голоса, его взглядов. Она проводила бесконечные часы, бездумно уставившись в пляшущее пламя, препарируя в уме его образ, размышляя о том, каким именно человеком он стал, какие невидимые миру механизмы заставляют его поступать столь противоречиво, и ей было жизненно важно узнать, в какой грязи и крови он захлёбывался последние три года, пока они стояли по разные стороны баррикад.       Она уже абсолютно не боялась его присутствия и давно не испытывала того страха перед вероятной смертью от его бледной руки. Гермиона прекрасно понимала, что если бы Драко действительно хотел перерезать ей горло или отравить, она бы уже давно сгнила под толщей снега, но по совершенно необъяснимым, иррациональным причинам этот сломанный аристократ фанатично оберегал не только её физическую оболочку, но и, казалось, пытался склеить осколки её хрупкой, балансирующей на грани безумия души.       Вчерашним днём, поддавшись импульсу, который она сама себе не смогла бы логически обосновать, она пробралась в его пустующий кабинет, обнаружив там не только стопки магловских романов, но и целые горы всевозможных фолиантов, посвящённых древним охранным чарам, механике временных петель и, что поразило её больше всего, два основательных, истрёпанных учебника по глубокому магическому целительству.       Она неуверенно открыла один из них, вглядываясь в убористый текст на пожелтевших страницах: несколько аккуратных закладок из обрывков пергамента покоились у параграфов, подробно описывающих специфические недуги и особенности метаболизма маглорождённых волшебников, чья физиология порой непредсказуемо реагировала на традиционные зелья.       Между плотными страницами обнаружился сложенный вдвое лист пергамента, исписанный его изящным, нервным, но строгим почерком, где чернила местами расплылись, словно от попавших на них капель воды; он скрупулёзно делал сложные расчёты и заметки на случай всевозможных травм: глубоких термических ожогов, рваных ран, сложных осколочных переломов, магической лихорадки. Он, чёрт бы побрал этого невыносимого человека, даже выписал и адаптировал рецепт сложной травяной настойки, купирующей боли во время менструального цикла, тщательно высчитав дозировку.       Гермиона сглотнула подступивший к горлу тугой ком и ещё раз медленно окинула взглядом этот аскетичный кабинет, отчаянно пытаясь уцепиться хоть за какую-то деталь, что могла бы пролить свет на то, кем же на самом деле являлся Драко Малфой в этой новой, искажённой реальности. На спинке тяжёлого кожаного кресла одиноко, словно сброшенная змеиная кожа, покоилась светлая, некогда идеально выглаженная рубашка, правый рукав которой был насквозь пропитан потемневшей, запёкшейся кровью, источающей едва уловимый железистый запах; видимо, она осталась здесь с того самого раза, когда он вытащил её из-под снега.       Сегодняшним пасмурным утром она намеренно ждала его, сидя на самом краю дивана и впиваясь пальцами в обивку. Как и всегда, около пяти часов, когда темнота за окном казалась наиболее плотной, он бесшумно прошёл по коридору, резко застывая, словно натолкнувшись на невидимую стену, при виде её бодрствующей фигуры. Он коротко, дёргано кивнул, старательно уводя потемневший взгляд в пол, и быстро прошёл к выходу, обхватив металлическую ручку двери с такой отчаянной силой, что побелели костяшки пальцев, скрытые тонкой кожей.       — Ты даже не скажешь мне свою заученную фразу о том, чтобы я не шла за тобой? — прошептала она, и звук её голоса, нарушивший многочасовую тишину, заставил его спину рефлекторно напрячься, а шаг — резко оборваться.       — Я вернусь, — ответил он скрипучим голосом, не оборачиваясь.       — Я знаю.       И он действительно вернулся, ввалившись в дом за несколько томительных часов до того, как горизонт почернел и началась ежевечерняя, воющая буря. Она всё так же сидела в той же позе, напряжённо всматриваясь в его заострившиеся, покрытые изморозью черты лица, ища в них хоть малейший проблеск надежды. Он лишь тяжело покачал головой, стряхивая снег с волос и давая понять, что и сегодня, после многочасовых блужданий по ледяному аду, не нашёл ни единой бреши в этой идеальной тюрьме. Его тяжёлые шаги, лишённые привычной лёгкости, глухо отдавались по скрипучим деревянным половицам, и дверь его кабинета вновь с щелчком захлопнулась, отрезая его от неё.       Гермиона бессильно откинулась на спинку дивана, который за этот месяц стал для неё целой вселенной, заменяя и кровать, и кресло для чтения, и единственное безопасное место для уединения. Однообразные сладкие маффины и этот вечно горячий, обжигающий язык чай начали раздражать её до искрящегося в глазах безумия; ей физически хотелось вскочить, перевернуть тяжёлый стол, разбить эту идеальную фарфоровую тарелку вдребезги, крушить всё вокруг себя, раздирая руки в кровь, лишь бы разрушить эту стерильную статику, но она прекрасно понимала, что на звук бьющейся посуды он неизбежно выбежит из своего укрытия, а она категорически не хотела бередить его и без того открытые раны.       Она до боли сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и зажмурила глаза в отчаянной попытке стабилизировать дыхание и успокоить бушующую внутри магию, иначе она рисковала снова поджечь обивку или собственную одежду. Уголок её обветренных губ нервно пополз вверх от внезапной, абсурдной мысли: если этот проклятый камин всё-таки когда-нибудь потухнет, она вполне сможет зажечь его без палочки, просто разозлившись на высокомерие мистера Дарси во время очередного перечитывания «Гордости и предубеждения». Но эта истеричная улыбка тут же спала с её лица, оставив после себя лишь горькое послевкусие осознания собственной зависимости; она не хотела, чтобы этот огонь погас, она до дрожи боялась перестать слышать его тихие, вымученные обещания вернуться и эти громкие, тяжёлые шаги, доказывающие, что он ещё жив.       Дальше так продолжаться просто не могло; эта добровольная изоляция разрушала их обоих быстрее, чем любое проклятие. Она должна была найти выход, разделить эту неподъёмную тяжесть вместе с ним, став его напарником, а не безмолвным грузом. Она пойдёт к нему и докажет, используя всю свою аргументацию, что всё ещё способна приносить пользу, что она не разучилась мыслить критически и остаётся той самой умнейшей ведьмой столетия, чьи мозги не раз спасали им жизни; они обязаны выбраться из этого пространственно-временного гроба только вместе.       Она бесконечно прокручивала эти правильные, логичные мысли, невидящим взглядом наблюдая за тем, как бушующая за окном буря ломает скелетообразные ветви деревьев, закручивая снег в инфернальные воронки, напоминающие эстетику мрачных картин Тима Бёртона. Возможно, лишь теоретически, она была бы искренне, до слёз рада, если бы он просто вышел и поужинал вместе с ней, хотя бы сегодня, в этот конкретный вечер, когда липкие мысли о смерти и безысходности становились страшнее и материальнее обычного.       Возможно, она смогла бы наконец провалиться в нормальный сон без химического привкуса зелий, пока он ещё будет сидеть здесь, в кресле, даря ей иллюзию безопасности и осознание того, что она не покинута, что она больше не одинока в пустой вселенной.       Гермиона резко встала, словно физически стряхивая с плеч налипшую, тяжёлую меланхолию, и неспешным, но удивительно твёрдым шагом последовала по коридору к двери его кабинета. Не утруждая себя стуком, она просто нажала на ручку и толкнула дверь, но так и замерла в проёме, парализованная открывшейся перед ней картиной. Драко сидел в кресле, но его поза была пугающе, неестественно расслабленной, словно у марионетки с обрезанными нитями, а в тонких пальцах была зажата практически пустая бутылка огневиски, которая в следующую секунду выскользнула из его ослабевшей хватки и с оглушительным грохотом ударилась о деревянный пол, раскатившись в сторону.       При звуке открывающейся двери он вздрогнул, мгновенно преодолел разделяющее их расстояние в пару широких шагов и навис над ней, с безумным блеском в глазах осматривая её тело, ощупывая взглядом лицо, шею, разметавшиеся волосы, словно выискивая свежие увечья.       — Ты ранена? Твои старые раны разошлись? — его голос звучал так низко и сбивчиво, словно он разучился пользоваться связками, а расширенные зрачки были затоплены таким первобытным ужасом, что Гермионе стало физически больно смотреть на него.       Она вмиг забыла все свои заготовленные, логически выверенные речи, просто молча всматриваясь в его бледное, заострившееся лицо, которое сейчас находилось непозволительно близко к её собственному, позволяя уловить тяжёлый запах дорогого алкоголя. Это замешательство не укрылось от его воспалённого внимания; она всё ещё сжимала холодную ручку двери, в то время как он тяжело опёрся обеими руками о дверные откосы по обе стороны от её головы, фактически запирая её в ловушку собственного тела.       — Что же с тобой стало, Грейнджер? — он выдохнул этот вопрос так болезненно, с таким надрывом, словно в его пересохшем горле застряло битое стекло, разрывающее плоть при каждом слове.       Гермиона озадаченно, с лёгким испугом подняла брови, не имея ни малейшего, даже отдалённого понятия о том, что именно он имеет в виду, говоря эти слова.       — Как ты вообще можешь смотреть на меня, Грейнджер; как ты, после всего, что я натворил, можешь не ненавидеть меня до рвоты? — он медленно склонился прямо к её виску, обжигая кожу горячим, прерывистым дыханием, и прошептал: — Ты убиваешь меня, Гермиона; твоя святость убивает меня вернее любой Авады.       Она рефлекторно отстранилась, делая шаг назад, в полумрак коридора, пытаясь разорвать это удушающее напряжение. Он действительно считает себя единственным виноватым во всём этом мировом кошмаре?       От того, как именно он только что прошептал её имя, лишив его всякой школьной враждебности, её колени предательски дрогнули, едва не подкосившись; в этом звучании не было ни пошлой нежности, ни наигранного возбуждения, он произнёс её имя как предсмертную молитву, с той же безысходностью, с какой загнанный, истекающий кровью зверь издаёт свой последний, хриплый вздох на морозе.       Её мозг начал прикидывать и анализировать всю доступную информацию, все известные ей доводы и факты, но, глядя на то, как этот сломанный мальчик вновь покорно отводит покрасневшие глаза в пол, скрывая слёзы, как тяжело, словно под весом бетонной плиты, опускаются его плечи, она собрала волю в кулак и ответила голосом, лишённым всяких иллюзий:       — Мои руки по локоть в крови, Драко, и грязи на них ничуть не меньше, чем на твоих; мы давно уже не школьники, играющие в героев.       Он попытался натянуть на лицо свою фирменную, ленивую ухмылку, но мышцы не слушались, и вместо этого получился жалкий, кривой и болезненный оскал человека, которого пытают.       — Завтра на рассвете я попробую ещё раз; я клянусь, что вытащу тебя отсюда, — глухо бросил он, прежде чем с силой захлопнуть дверь прямо перед её носом, отсекая себя от её всепрощающего взгляда.

***

      Утром, когда бледный, почти прозрачный свет едва начал рассеивать ночную тьму, Драко, облачённый в тяжёлую зимнюю мантию, привычно собрался выскользнуть из дома, но у самого порога его встретила Гермиона; она уже была полностью одета в плотное шерстяное пальто, зашнуровала ботинки и теперь решительно, немигающим взглядом смотрела прямо ему в глаза, всем своим видом демонстрируя непреклонность.       — Я иду с тобой, и это не обсуждается!       — Грейнджер, не глупи…       — Я сказала, что это не обсуждается! Я больше не собираюсь сидеть здесь, словно хрустальная кукла, и покорно вверять свою жизнь и свою судьбу в твои трясущиеся руки! Мы выберемся из этого проклятого места вместе, или вместе останемся здесь гнить!       Её тон не терпел возражений; сейчас ему не оставалось абсолютно ничего иного, кроме как, скрепя сердце и мысленно проклиная гриффиндорское безрассудство, кивнуть в знак согласия, чувствуя, как внутри нарастает тугая пружина тревоги.       — Хорошо, но ты будешь идти след в след и не отойдёшь от меня ни на шаг, иначе я лично свяжу тебя Инкарцеро и брошу в гостиной.       Они вышли на морозный воздух, от которого мгновенно перехватило дыхание, и сразу же двинулись вверх по крутому склону, направляясь к заснеженной вершине горы. Идти было невероятно тяжело; глубокий, рыхлый снег предательски осыпался вниз огромными пластами, стоило лишь немного сильнее перенести вес или задеть наст носком ботинка. Гермиона старалась ступать точно в глубокие следы, оставленные Драко, но его размашистые, мужские шаги были намного шире её собственных, поэтому ей приходилось скорее неловко прыгать с одной точки на другую, чем идти, быстро выбиваясь из сил и захлёбываясь собственным, обжигающим лёгкие дыханием.       — Вчера, перед самой бурей, я наткнулся на одну скрытую пещеру чуть ближе к самой вершине хребта, но не успел спуститься и осмотреть её; сейчас мы направляемся именно туда, — тихо, сквозь зубы проговорил он через плечо, не сбавляя темпа, и снова погрузился в своё мрачное молчание.       Гермиона крепко сжимала в замёрзших руках гладкий металлический цилиндр термоса, который сегодня утром так любезно, словно по заказу, материализовался на кухонном столе. Драко то и дело бросал на этот предмет короткие, настороженные взгляды, со странной смесью брезгливости и любопытства разглядывая эту совершенно диковинную для его чистокровного восприятия магловскую вещь. Спустя полчаса изматывающего подъёма его нервная система не выдержала; он резко развернулся на пятках, едва не сбив её с ног, и с откровенным подозрением, прищурив серые глаза, спросил:       — Что это за кусок металла ты тащишь?       — Это обычный термос, — спокойно ответила Гермиона, слегка пожимая плечами, словно речь шла о пергаменте.       Драко высоко, с комичным недоверием поднял светлые брови, картинно качнул затянутой в перчатку рукой в воздухе и уставился на неё с тем самым фирменным, насмешливым прищуром, который она не видела уже много лет.       — О, ну разумеется, это исчерпывающее объяснение... Знаешь, Грейнджер, раньше ты была невыносимо, чересчур многословна, и если кто-то в твоём присутствии чего-то не знал, ты немедленно читала ему многочасовую, занудную лекцию, прямо как Макгонагалл перед сдачей ЖАБА, а сейчас из тебя слова не вытянешь.       Гермиона замерла на секунду, осознавая сказанное, а затем громко, абсолютно искренне расхохоталась, запрокинув голову; это был её первый настоящий смех за всё это бесконечное, чёрное время. Он… он действительно только что пошутил? Даже в мимолётном движении лицевых мышц, в изгибе его губ сейчас проглядывали те самые, почти забытые частички старого Драко Малфоя: надменного, язвительного, немного высокомерного мальчишки, того самого, кто обладал талантом завернуть едкую обиду в оболочку прекрасной, многослойной лести.       — Это такая специальная колба с вакуумными стенками; в ней налит чай, и благодаря законам физики он не остывает очень долгое время, — она открутила верхнюю крышку, аккуратно протягивая металлический сосуд ему. — Видишь пар? Он всё ещё горячий.       Он предельно скептически, словно ожидая подвоха или яда, посмотрел на большую кружку в её руках, не решаясь прикоснуться.       — И всё это работает совершенно без применения магии?       — Да, Малфой, это банальное магловское изобретение, хочешь? Попробуй сам.       Она по глазам видела его брезгливое нежелание касаться этого предмета и уже внутренне пожалела, что вообще предложила; она прекрасно понимала, что он согласится выпить это только для того, чтобы не казаться трусом или не обидеть её отказом. Так оно и случилось: Драко с максимальной настороженностью коснулся холодного металла термоса кончиками пальцев, поднёс к лицу, недоверчиво принюхиваясь, и слишком быстро, не рассчитав температуру, сделал большой глоток, на что глаза Гермионы мгновенно округлились от ужаса.       — Стой, не пей так!       — Твою мать, Грейнджер, какого дьявола?!       Драко выронил бы термос, если бы она вовремя его не перехватила. Он смешно высунул ошпаренный язык, злобно, со слезящимися от боли глазами смотря на неё сверху вниз. Она быстро, пряча улыбку, забрала термос и плотно закрутила крышку.       — Ты шкажала, что он горяший, а это просто чёртов кипяток, плавящий кожу… — он всё ещё стоял с открытым ртом, шепелявя и невнятно наговаривая на неё проклятия, параллельно колдуя палочкой перед своим лицом, накладывая охлаждающие чары на обожжённую слизистую.       Гермиона уже не могла сдерживать рвущийся наружу смех и, запрокинув голову к бледному небу, заливисто хихикала, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение. Малфой, оскорблённый в своих лучших чувствах, ничего ей не ответил; он лишь гневно сверкнул глазами, резко развернулся, взметнув полы мантии, и упрямо двинулся дальше вверх по склону.       По мере того как они поднимались всё выше к скалистой вершине, холодный ветер становился всё свирепее, превращаясь в плотную стену; он безжалостно хлестал по лицу, заставляя Гермиону пригибать шею, втягивать голову в плечи и натягивать шерстяную шапку до самых бровей. Вдруг сквозь вой ветра послышался короткий, неразборчивый шёпот заклинания, и по её телу мгновенно разлилась мягкая, спасительная волна искусственного тепла, блокирующая мороз.       — Мне вовсе не было так холодно, я могла бы потерпеть, — с лёгким упрямством сказала она, но её потрескавшиеся губы всё же тронула небольшая, благодарная улыбка. — И тебе совершенно не обязательно постоянно тратить свой резерв на поддержание согревающих чар ещё и в доме…       — Эту конкретную сеть чар поддерживает магия самого дома, это заложено в его фундамент. Я лишь обновляю вязь заклинаний раз в какое-то время, когда они начинают истончаться, — сухо ответил он, не оборачиваясь.       До самого входа в пещеру они шли в глухом, сосредоточенном молчании, экономя дыхание, но, краем глаза замечая, что она катастрофически не поспевает за его темпом и оступается на камнях, Драко начал идти значительно медленнее, намеренно заслоняя её своей высокой, широкоплечей фигурой от самых жестоких порывов ледяного ветра.       В чёрной, монолитной скале зиял широкий, рваный разлом, похожий на разинутую пасть чудовища, который вёл глубоко вниз, во тьму.       — Стой здесь, не двигайся, подожди меня у входа…       Но Драко банально не успел договорить фразу до конца: Гермиона, движимая исследовательским инстинктом, уже смело шагнула во мрак, аккуратно ступая на хлипкий, покрытый инеем камень, не желая оставаться снаружи.       Вниз, во чрево горы, была грубо вытесана крутая, неровная поверхность, отдалённо напоминающая винтовую лестницу, и, разумеется, на первом же обледенелом крае её нога предательски поехала в пустоту. Она с коротким вскриком зацепилась голыми пальцами за острый каменный выступ, сдирая кожу, а Драко, среагировав с нечеловеческой скоростью, метнулся к ней и резко дёрнул её за воротник пальто, заваливая на себя, чтобы сместить центр тяжести от пропасти. Она тяжело дышала, прижатая к его груди, и виновато, снизу вверх перевела на него испуганный взгляд. Не говоря ни слова, тяжело дыша через нос, он грубо перехватил её дрожащую руку и властно положил её ладонь на жёсткую кожу ремня своих брюк.       — Держись за меня мёртвой хваткой и не смей отходить ни на дюйм, иначе в следующий раз я позволю тебе свернуть шею.       Они долго, в полной темноте, освещаемой лишь тусклым Люмосом, спускались к самому дну расщелины, пока перед ними не открылось место невероятной, гипнотической и поистине потусторонней красоты.       Огромное подземное озеро с кристально чистой, чёрной водой было плотным кольцом окружено тысячами мелких, пульсирующих мягким неоновым светом цветов, чьи стебли пробивались прямо сквозь твёрдую породу.       — Мерлин, да это же Моли; настоящие, живые цветы Моли! Абсолютно такие же когда-то росли за хижиной Хагрида на третьем курсе!       Гермиона восторженно выкрикнула это, забыв об осторожности; она вырвала свою руку, проходя вперёд к самой кромке воды, и заворожённо провела онемевшими пальцами по гладким лепесткам; растения тут же отреагировали на тепло живой плоти, вспыхнув ещё более интенсивным, фосфоресцирующим свечением, заливая пещеру призрачным голубоватым светом. Здесь, под толщей камня, было удивительно, ненормально тепло, воздух был густым и влажным, а над зеркальной гладью чёрной воды поднимался густой, клубящийся пар, пахнущий минералами и землёй.       — Это что, природный геотермальный горячий источник? — заворожённо спросила она, не в силах отвести взгляд от воды.       Малфой бесшумно подошёл ближе, присел на корточки и крайне осторожно, словно ожидая, что вода окажется кислотой, коснулся ровной водной глади кончиками пальцев, после чего медленно кивнул. Пока он методично, квадрат за квадратом, сканировал пространство поисковыми заклинаниями и выискивал на голых стенах хоть какие-то магические аномалии или рунические зацепки, Гермиона как заворожённая смотрела в чёрную, манящую воду, чувствуя, как в груди зарождается странное, почти непреодолимое, пугающее желание просто снять с себя тяжёлую одежду и войти в неё. Погрузиться с головой, позволить тяжёлой, тёплой жидкости заполнить лёгкие, смыть с себя всю грязь, кровь и память о войне, и провести здесь вечность, растворившись среди этих сладко, одурманивающе пахнущих светящихся цветов.       — Здесь абсолютно пусто, нет следов магии; пошли вон отсюда, немедленно, — голос Драко прозвучал неожиданно грубо, резко, с нотками нарастающей паники, разбивая её гипнотический транс.       — Но подожди, мы же находимся здесь даже меньше часа, ты уверен, что тщательно всё осмотрел? Может, на дне скрыта какая-то дверь?       Но Малфой, проигнорировав её слова, уже стремительно, перепрыгивая через ступени, поднимался к выходу на поверхность; едва выбравшись из удушливого тепла пещеры на морозный воздух, они отправились дальше вдоль хребта.       — Что именно ты знал о Регулусе Блэке? — неожиданно спросила она, пытаясь перекричать ветер, вспомнив детали из найденного дневника.       — Он был Пожирателем Смерти, принял метку, — слишком односложно, холодно и подчёркнуто отстранённо ответил Драко, не сбавляя шага.       — Я знаю этот исторический факт, но он же твой прямой кровный родственник, брат Сириуса, неужели в вашей семье не сохранилось больше никаких личных записей или воспоминаний о нём?       Драко резко остановился и обернулся; его лицо исказила гримаса такого искреннего, неконтролируемого раздражения и боли, что она невольно отшатнулась.       — Он сдох в муках ещё до моего чёртова рождения; какую именно трогательную семейную историю ты рассчитываешь от меня услышать, Грейнджер?! — он с силой зажмурил глаза, делая глубокий, судорожный вдох морозного воздуха, словно физически стирая все неподобающие эмоции со своего бледного лица. — Разговор окончен. Впереди виднеется дом, пошли быстрее, скоро стемнеет, и начнётся буря.       — Что значит стемнеет?! Да сейчас едва ли прошёл полдень, и… — она запнулась на полуслове, чувствуя, как внутри закипает долго подавляемая ярость на его закрытость, на эту проклятую клетку, на всю эту ситуацию; она решила больше не фильтровать слова. — Знаешь что, пошёл ты к дьяволу, Малфой; ищи свой выход в одиночестве, а я найду его сама, без твоей помощи, и уберусь отсюда как можно дальше, подальше от тебя и твоих тайн!       Она резко развернулась на пятках и, проваливаясь в глубокий снег, бросилась бежать в сторону дома, скользя на льду, позволяя ледяному ветру безжалостно разносить горячие, злые слёзы по её щекам, радуясь лишь одному — тому факту, что Драко сейчас не видит её слабости.       Драко, окончательно измученный, сломленный и пустой изнутри, молча стоял на пронизывающем ветру и неподвижным взглядом наблюдал за тем, как её хрупкая фигура, спотыкающаяся в сугробах, постепенно тает вдали на фоне белой пустоши. Дождавшись того момента, когда последняя тёмная прядь её каштановых волос окончательно скроется за поворотом заснеженной тропы, он, словно из него вытащили внутренний стержень, тяжело рухнул на колени прямо в снег. Тяжесть зимней мантии бесформенной грудой слетела с его опущенных плеч, и весь окружающий мир мгновенно сузился, схлопнувшись до размеров невыносимого ада, сконцентрированного в его левой руке.       Тонкая ткань рубашки натянулась на воспалённом предплечье, в считанные секунды превратившись в мокрый, липкий от свежей крови бинт, а боль, испускаемая Меткой, была такой жгучей, такой первобытной и невыносимой, словно кто-то безжалостно вскрыл его вены и залил в кровеносную систему поток расплавленного, шипящего свинца. Он, сорвав ткань, коснулся оголённым, изуродованным, сочащимся кровью участком руки спасительного холодного снега, оставляя на девственной, искрящейся белизне наста дымящийся алый след.       Драко изо всех сил цеплялся за последние, ускользающие крохи сознания, прекрасно зная: если он позволит себе закрыть глаза, если сдастся и провалится в спасительную, манящую тьму обморока, то замёрзнет здесь насмерть, и тогда клятва, данная Гермионе, навсегда останется невыполненной, обрекая её на одиночную смерть.       Превозмогая эту дикую боль, он с нечеловеческим трудом поднялся на трясущиеся ноги, неуверенными, пьяными шагами ступая в гущу леса, туда, где плотный мрак переплетённых ветвей казался хоть сколь-нибудь надёжным убежищем от чужих глаз. Там, оказавшись наедине с собой и своим персональным демоном, он решился на отчаянный, абсолютно безумный с точки зрения медицинской магии шаг.       Грубо сорвав с себя остатки окровавленной рубашки, он скомкал ткань и с силой зажал её зубами, чтобы не выдать своего присутствия случайным животным воплем, и до побеления костяшек стиснул в правой руке гладкое древко волшебной палочки. Острый, искрящийся кончик палочки с точностью коснулся самого центра чёрного, извивающегося черепа на воспалённой коже предплечья. Сильно зажмурив глаза, он принялся, словно фанатичную молитву, мысленно, раз за разом произносить формулы спасительных, разрушительных заклинаний.       Безмолвный крик его истерзанной души, облечённый в мощный, концентрированный Глациус, моментально, с хрустом заморозил его разорванную плоть, даруя краткое, долгожданное, почти наркотическое блаженство онемения. Но вслед за этим ледяным покоем пришёл настоящий, животный ужас: непростительный Круциатус, направленный не на врага, а прямо на самого себя, взорвал перед закрытыми глазами ослепительную россыпь кровавых искр.       Он, как никто другой, прекрасно знал академическую истину о том, что слишком частое, неконтролируемое применение этого проклятия к собственному телу необратимо разрушает нервные ткани и ведёт к неминуемому распаду и некрозу. Но сейчас ему было плевать; раз за разом, стирая зубы в крошку, он обрушивал пыточное проклятие на своё собственное предплечье, выжигая магию Лорда своей собственной болью, пока физические силы не покинули его совершенно, заставив рухнуть лицом в снег. Однако, когда конвульсии наконец отступили, он, тяжело дыша, с удивлением почувствовал себя пугающе, ненормально лучше; он посмотрел на свою руку — Метка превратилась в уродливое, смазанное, покрытое химическими ожогами месиво, но она больше не транслировала ту жгучую, парализующую агонию призыва.       Драко, тяжело опираясь о ствол дерева, встал на ноги, небрежным взмахом палочки вернув своей разорванной одежде изначальный, целый вид, скрыв следы самоистязания, и, наконец, направился по своим же следам к дому, где его ждала она.

***

      Внутри небольшого дома царила мертвенная тишина; расставленные повсюду восковые свечи не горели, а в просторной гостиной было ощутимо холоднее, чем он привык ощущать за последний месяц. На деревянной стене, прямо над камином, змеилась и расползалась глубокая, чёрная трещина, словно дом гнил изнутри; сколько бы магических усилий, шёпотков и сложных восстанавливающих чар Драко ни прикладывал, направляя на неё палочку, она упрямо, словно живой паразит, оставалась на своём месте, безмолвно насмехаясь над его магическим бессилием и предвещая скорый коллапс их убежища.       Из непроглядной темноты коридора, ведущего в спальню, совершенно бесшумно вышла Гермиона, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за его безнадёжными попытками отремонтировать стену.       — Держи, ознакомься с этим.       Она сделала шаг вперёд и протянула ему небольшую, сильно потрёпанную от времени книгу в потемневшем кожаном переплёте. Драко, нахмурившись, поспешно открыл хрупкие страницы и начал, скользя глазами по строчкам, читать текст, написанный знакомым почерком:       «Мне, путём долгих изысканий, удалось создать идеальную, абсолютно непроницаемую защиту для этого уединённого места. В качестве фундамента я использовал древнейшую магию крови, а куполом служит концентрированная сила Патронуса. Мой дом теперь под абсолютно надёжной защитой; он будет окружён непроницаемым куполом, отрезающим его от хода времени и пространства, ровно до тех пор, пока я лично его не сниму.»       Он снова и снова, с колотящимся сердцем перечитывал эти короткие строки, не в силах поверить в иронию судьбы и в тот капкан, в который они угодили.       — Именно поэтому при активации портала тебя перенесло именно сюда, в эту забытую Мерлином глушь, — тихо, но чеканя каждое слово, произнесла Гермиона; её карие глаза ни на секунду не отрывались от его побледневшего лица, скрупулёзно следя за малейшим изменением его мимики и реакцией зрачков. — Это старинная магия крови, привязанная к роду, а ты по линии матери наполовину Блэк, дом признал в тебе наследника. И если это место действительно, как пишет Регулус, питается чистой, светлой энергией Патронуса для поддержания тепла и стабильности, то чем дальше мы оба находимся от счастья, чем больше в нас отчаяния и тьмы, тем хуже и холоднее здесь будет с каждым днём. Эта трещина — физическое отражение нашего состояния.       Он онемевшими пальцами пролистал старый дневник до самой последней страницы, выискивая хоть какие-то схемы или формулы отмены. Но эта короткая запись оказалась единственной — она обрывалась на полуслове, оставляя их в полном неведении. Всё выглядело слишком очевидным, почти подозрительно простым. И всё же, возможно, именно голос Гермионы — тот самый, что ещё со школы звучал уверенно и строго, опираясь лишь на факты, аргументы и её собственные выводы — сыграл решающую роль.       Всё это время он видел в ней лишь сломленную войной девушку с тяжёлым характером. Но, как оказалось, он совершенно забыл, кто она на самом деле. Этот день помог ему вновь разглядеть в ней её коварное упрямство, острый ум и до боли притягательную внутреннюю опору, которой она так искусно пользовалась.       — Где конкретно ты умудрилась её найти?       — В твоей спальне, спрятанную в тайнике под рассохшимися половицами.       Драко изумлённо, с толикой возмущения поднял на неё тяжёлый взгляд, не ожидая подобной дерзости.       — И я, к слову, буду весьма признательна, если ты, закончив чтение, соизволишь вернуть все мои личные вещи и книги на их законные места…       Он медленно, признавая своё поражение, кивнул, собираясь молча пройти мимо неё в свой холодный кабинет, чтобы обдумать эту катастрофическую информацию в одиночестве, но её следующий, тихий вопрос заставил его словно врасти ногами в пол. — Драко, подожди. Не уходи, давай сегодня поужинаем здесь, вместе.       Он крайне медленно, словно боясь спугнуть иллюзию, развернулся, заворожённо наблюдая за тем, как Гермиона с удивительной, совершенно забытой им домашней непринуждённостью и мягкостью раскладывает выцветшие подушки на старом диване, аккуратно сдвигает на край стола свои недочитанные книги и освобождает деревянную поверхность для трапезы.       — Ты не мог бы зажечь свет?.. — она многозначительно кивнула на почерневшие, погасшие фитили свечей в канделябрах.       Одно небольшое, изящное движение его палочкой, и холодная, мрачная гостиная мгновенно наполнилась мягким, тёплым, дрожащим золотистым светом. Он, стараясь не делать резких движений, осторожно опустился на край дивана напротив неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от непривычной близости.       Гермиона прикрыла глаза, глубоко вздохнула, мысленно вызывая нужный образ, концентрируясь на воспоминаниях о мирном времени. Резкий, одуряюще уютный аромат свежей выпечки, щедро сдобренной корицей и чем-то неуловимо пряным, терпким, напоминающим азиатские специи — запах настоящего дома, лишённого страха — ударил ему в нос, заставив рот наполниться слюной.       Она по-детски изумлённо, с искренним восторгом посмотрела на фарфоровую тарелку с огромным куском горячего, источающего пар яблочного пирога, появившуюся прямо перед ней из ниоткуда, радуясь своему маленькому, созданному силой мысли чуду, и вопросительно перевела взгляд на застывшего Малфоя.       — А как же ты? Что ты будешь есть?       — Я совершенно не голоден, спасибо, — ответил он тихо, почти шёпотом, боясь даже пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую, неестественную для них идиллию.       — О, да брось эту пустую аристократическую браваду, мы же бродили по этим сугробам на морозе целый день, сжигая калории и магию. Ты просто обязан поесть, чтобы восстановить силы.       Она снова упрямо закрыла глаза, морща лоб и полностью сосредоточившись на удержании в памяти сложного мысленного образа. Спустя мгновение перед ошеломлённым Драко материализовалась тарелка с горячими, пышными тыквенными булочками, точь-в-точь такими, какие подавали на осенних пирах. Его изумление, смешанное с пугающей нежностью, было поистине безграничным.       — Откуда ты вообще могла знать…       — Откуда я узнала про твои вкусы? — она мягко, обезоруживающе улыбнулась, нежно перебив его на полуслове и откусывая небольшой кусок своего пирога. — Ещё на шестом курсе в Хогвартсе мы с Гарри постоянно подозревали тебя во всём на свете, поэтому пристально, почти маниакально следили за каждым твоим шагом в Большом Зале. И да, ты ел слишком много тех кислых зелёных яблок, это бросалось в глаза.       Он смущённо, чувствуя, как горят кончики ушей, опустил взгляд на тарелку. Школьные времена, насквозь пропитанные его собственной желчью, неконтролируемой болью, взращённым в семье фанатичным высокомерием и глухой, подростковой тоской, навевали сейчас лишь жгучий, разъедающий душу стыд; он искренне злился на того слепого, трусливого глупца, которым он был.       Они ели в наступившей, комфортной тишине, нарушаемой лишь завыванием бури за окнами, но Драко постоянно, против собственной воли ловил себя на том, что жадно, украдкой наблюдает за ней — за тем, как она изящно держит чашку, как медленно пьёт горячий чай, как хмурится, не отрываясь от строк своей книги. Она, обладая прекрасным периферийным зрением, конечно же, заметила его пристальный, тяжёлый взгляд и, чёрт возьми, снова слабо улыбнулась, демонстративно подняв книгу чуть повыше, словно шутливо прячась от него за печатным текстом.       — Знаешь, ты вполне можешь остаться спать сегодня в нормальной кровати, в спальне. Я всё равно давно привыкла и сплю только здесь, на диване, возле огня, мне так спокойнее.       — Грейнджер, ты совершенно не обязана уступать мне…       — Малфой, прекрати спорить, — с мягким, но абсолютно непререкаемым укором она посмотрела на него поверх книжных страниц.       Он покорно поставил пустую фарфоровую тарелку на деревянный стол, и та, подчиняясь магии дома, мгновенно растворилась в воздухе. Драко тяжело поднялся с дивана, чувствуя навалившуюся усталость, и медленно направился к спасительной темноте коридора, собираясь уйти.       — Я для тебя всё ещё просто грязнокровка, чья жизнь ничего не стоит? — её вопрос, заданный в спину, прозвучал тихо, но ударил наотмашь.       Она отложила книгу, её взгляд стал предельно серьёзным, лишённым всякой мягкости, но в глубине карих глаз, где-то на самом дне, всё же отчётливо сквозила застарелая нервозность и плохо скрытый страх перед ответом.       — А я для тебя всё ещё безжалостный Пожиратель смерти, садист и убийца? — вопросом на вопрос тихо ответил Драко, не моргая смотря в её глаза, отчаянно пытаясь расшифровать и запомнить каждое, даже самое мимолётное выражение её лица, каждый микростимул.       — Нет, и, признаться честно, именно этот факт пугает меня сейчас больше всего остального.       Она не отводила взгляда, не разрывала этот натянутый, искрящийся зрительный контакт, и в этот бесконечно долгий момент Драко физически, до боли в стиснутых челюстях мучительно захотелось нарушить все негласные правила и быть ближе. Преодолеть эти жалкие несколько футов, коснуться дрожащими пальцами её мягких, спутанных волос, низко склониться над ней, ощутить на своей щеке тепло её прерывистого дыхания, вдохнуть полной грудью её особенный, уникальный, пахнущий пергаментом и домом запах, стирающий из памяти вонь гниющей плоти… Но он лишь сжал кулаки, загоняя свои желания на самое дно, и, сделав шаг назад во тьму, тихо произнёс:       — Спокойной ночи, Гермиона.       — Спокойной ночи, Драко…