Стеклянная Эми.

Тишина. Такую тишину в цитадели Эггмана можно было услышать только в моменты глубочайших провалов или, наоборот, в часы зловещего затишья перед бурей. Сейчас это была тишина траура. Дождь барабанил по бронированным стенам базы, словно природа оплакивала то, что произошло. Метал Соник стоял в центре главной лаборатории, неподвижный, как монумент. Его оптические сенсоры были потушены. На руках он держал то, что когда-то было Эми Роуз. Вернее, то, что от неё осталось после обвала. Нелепая, глупая случайность. Никакой героической битвы, никакого последнего вздоха на поле боя. Просто камни, сорвавшиеся со скалы в каньоне, где она собирала цветы. Вероятность такого события была ничтожна. Но она сработала. Доктор Айво Роботник, гений с IQ в 300 баллов, смотрел на эту сцену. Он видел своё величайшее творение, идеального робота, и павшую героиню, одного из тех самых «надоедливых ежей», которым он посвятил всю свою жизнь. И в этот момент вся его гениальность обратилась в прах. Он мог создавать армии роботов, строить космические станции, расщеплять атомы, но он не мог вернуть одну-единственную жизнь. Он не был богом. Он был всего лишь человеком, играющим в бога. Тяжело опустившись в своё кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом, Эггман закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Не от злости. Не от разочарования. От горя. Он никогда не хотел этого. Ничего из этого. Вся его жизнь, вся эта игра в «мировое господство»… была лишь грандиозным, трагическим спектаклем. Он помнил себя мальчишкой, восхищавшимся своим дедом, Джеральдом Роботником. Он видел, как мир отплатил гению – страхом, предательством и пулей. И тогда юный Айво понял: миру не нужны гении-творцы. Миру нужны простые, понятные герои и такие же простые, карикатурные злодеи. Мир, погрязший в серости и бытовых проблемах, жаждал ярких красок, битвы добра со злом, в которой можно было бы болеть за своих. И он дал им это. Он отказался от научной карьеры, от признания, от нормальной жизни. Он надел маску эксцентричного тирана. Он строил роботов-зверушек и кричал о захвате мира, чтобы появился тот, кто его остановит. Чтобы у мира был свой синий герой, своя надежда. Соник. Он создал этот баланс. Он был тенью, чтобы свет Соника сиял ярче. Он был грозой, чтобы после неё люди радовались радуге. Он был злодеем, чтобы в мире были герои. И теперь… эта девочка. Эта наивная, влюблённая, отважная девочка с огромным сердцем и ещё большим молотом, стала жертвой не его гениального плана, а слепой стихии. Это было неправильно. Это рушило всё. Игра зашла слишком далеко и перестала быть игрой. «Метал, — голос Эггмана был хриплым и глухим. — В криокамеру. Немедленно. Поддерживай минимальную температуру, сохрани все ткани, до последней клетки». Робот беззвучно развернулся и унёс свою ношу в медицинский отсек. Эггман остался один. Но отчаяние быстро сменилось лихорадочной деятельностью. Если он не может воскресить… он воссоздаст. Недели превратились в сплошной поток кодов, чертежей и биоинженерии. Он спал урывками, питался концентратами, его глаза покраснели от постоянного напряжения. Он не строил очередного робота. Он творил чудо. Он оцифровывал её сознание, извлекая из повреждённого мозга каждый нейронный импульс, каждое воспоминание, каждую эмоцию. Он использовал свои самые секретные и продвинутые технологии, те, что могли бы действительно изменить мир, но которые он прятал, чтобы не нарушать свою «роль». Параллельно шло создание тела. Это была не просто оболочка. Это был шедевр. Синтетическая плоть, способная имитировать тепло и мягкость кожи. Гидравлическая система, заменявшая кровеносную, но поддерживающая ту же температуру. Тысячи тактильных сенсоров под каждым миллиметром «кожи», способных ощущать легчайшее прикосновение, тепло солнечных лучей, боль от удара. Вкусовые рецепторы на языке, обонятельные в носу. Он воссоздал всё. Необходимость в еде и воде — для питания сложнейшего биореактора, который служил источником энергии. Необходимость во сне — для перезагрузки и дефрагментации позитронного мозга. Он даже воссоздал те самые интимные детали, которые делали её… ею. Не потому, что это было необходимо для функционирования. А потому, что она должна была быть полной копией. Идеальной. Без единого изъяна. Чтобы она сама, очнувшись, не почувствовала подвоха. Единственное, что он не мог стереть, — это память. Последние мгновения. Грохот камней, темнота, резкая, всепоглощающая боль и… тишина. Эта память была вплетена в саму структуру её оцифрованного сознания. И вот, день настал. В центре лаборатории, на той же платформе, где когда-то создавались его самые грозные машины, лежала Эми. Она выглядела так, словно просто спит. Её грудь мерно вздымалась и опускалась. Розовые иголки, платье, сапожки — всё было на месте. Эггман дрожащей рукой нажал последнюю кнопку на панели. «Активация. Последовательность пробуждения». Веки Эми дрогнули. Она медленно открыла глаза. Изумрудные, живые, полные растерянности. Она села, осматриваясь. Лаборатория Эггмана. Вокруг — мониторы, провода, незнакомое оборудование. «Что… что произошло?» — её голос был точь-в-точь её собственным. Она дотронулась до своей головы, провела руками по плечам, по ногам. Всё было на месте. Ни царапины. Но потом её взгляд остановился, и в нём промелькнул ужас. «Обвал… Камни… Я… я умерла». Это был не вопрос. Это было утверждение. Она помнила. Она помнила конец. Эггман подошёл ближе. В его взгляде не было ни капли злорадства или триумфа. Только бесконечная усталость и… сочувствие. «Технически, это так, — тихо сказал он. — Но, как видишь, смерть в наше время — понятие растяжимое». Эми смотрела на свои руки. Сжимала и разжимала пальцы. Она чувствовала ткань своего платья, прохладу металлической платформы под ногами, когда спустилась на пол. Она сделала вдох и почувствовала запах озона в лаборатории. Всё было настоящим. Она была настоящей. Но она знала, что это не так. «Что ты со мной сделал?» — спросила она, и в её голосе зазвучали знакомые нотки страха и недоверия. «Я сделал единственное, что мог, — ответил Эггман, отводя взгляд. — Я исправил ошибку. Не свою, но… я должен был. Ты та же самая Эми. Ты чувствуешь, ты мыслишь, ты помнишь. Твоё тело… оно просто стало немного прочнее». Он протянул ей маленькое зеркальце. Она взяла его и посмотрела на своё отражение. Та же самая ежиха. С теми же глазами, той же улыбкой, которая сейчас не могла появиться на её лице. Она дотронулась до щеки. Кожа была тёплой. Она ущипнула себя. И почувствовала боль. Понять, что она не из плоти и крови, можно было только одним способом — вскрыв её. Или просканировав. В остальном… она была жива. И она помнила свою смерть. Великий злодей доктор Эггман стоял перед своим творением, которое не было оружием. И перед героиней, которую он спас. И впервые за долгие годы он не знал, что делать дальше. Баланс был нарушен. Игра окончена. И на её руинах стояла девочка-робот с душой настоящей Эми Роуз, пытающаяся осознать, как можно быть живой после смерти. Пара часов тянулась, как вечность. Эми не произнесла больше ни слова. Она сидела на краю платформы, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Она прикасалась к себе, словно пытаясь убедиться, что всё ещё существует, и каждый раз её пальцы ощущали тепло и податливость живой кожи, но разум кричал, что это ложь. Это был когнитивный диссонанс в самой чистой, самой жестокой форме. Эггман за это время успел сменить свой испачканный в машинном масле комбинезон на привычный красный мундир с золотыми пуговицами. Он пригладил свои пышные усы, надел тёмные очки, скрывающие усталые, покрасневшие глаза. Он репетировал перед зеркалом. Злобный смех, который теперь звучал фальшиво даже для него самого. Угрожающие позы. Громкий, напыщенный голос. Маска возвращалась на своё место, скрывая человека и выставляя напоказ карикатуру. «Что ж, моя дорогая! — прогремел он, входя в лабораторию так, словно был хозяином положения, а не сломленным творцом. — Полагаю, ты уже оценила моё великодушие! Но не думай, что это был акт доброты!» Эми медленно подняла на него глаза. В них не было страха. Только пустота. «Я создал идеального шпиона! — продолжал вещать Эггман, размахивая руками. — Троянского ежа! Когда ты вернёшься к своим жалким друзьям, ты будешь моим главным козырем! Моим оружием судного дня, которое сработает в самый нужный момент!» Он схватил её за руку. Его прикосновение было грубым, но не причиняющим боли. Он потащил её к выходу из лаборатории, к своему Эггмобилю. «Что ты делаешь?» — тихо спросила она. «Возвращаю посылку! — хохотнул он. — Пусть твой драгоценный Соник поволнуется, когда узнает, что его подружка теперь — моя марионетка! Представляю его лицо! Хо-хо-хо!» Полёт был недолгим. Под ними проносились знакомые пейзажи. Вот Зелёные Холмы, вот Изумрудный берег… а вот и мастерская Тейлза, из трубы которой вился тонкий дымок. Значит, дома. Эггман завис прямо над лужайкой перед гаражом. Он даже не стал приземляться. «А вот и твоя остановка, мой маленький спящий агент! — провозгласил он так, чтобы его точно услышали внутри. — Передавай привет синему недоразумению! Скажи ему, что доктор Эггман всегда на шаг впереди!» И он просто… разжал манипулятор. Эми упала с высоты всего в пару метров на мягкую траву. Падение было несильным, но унизительным. Она осталась сидеть на земле, глядя, как Эггмобиль с победным хохотом своего пилота разворачивается и улетает в сторону сгущающихся туч. Он врал. Она знала это. В её голове, в её теле не было ни одного чужеродного механизма, ни одной программы, подчиняющейся ему. Он не встроил ни систему слежения, ни взрывное устройство, ни механизм контроля. Вообще ничего. Она была абсолютно свободна. Он отдал колоссальные ресурсы, применил гений, который мог бы принести ему реальную власть, только для того, чтобы вернуть её. И потом отпустил. Безвозмездно. Но зачем тогда был этот спектакль? Зачем эти крики про шпиона? Эми посмотрела в сторону, куда улетел её невольный спаситель. Он ведь злодей, да? Он должен им быть. Для них. Для Соника. Для всего мира. И для себя самого. И она, сама того не желая, стала частью его маскарада. Частью его лжи, которая почему-то оказалась правдивее многих истин. Она посмотрела на свои руки. Руки, которые ощущали тепло, но были созданы гением величайшего злодея в мире. Она была жива. И она была ложью. И где-то там, за горизонтом, этот злодей летел на свою базу, чтобы и дальше играть свою роль, зная, что он только что совершил самый героический поступок в своей жизни. И никто. Никогда. Об этом не узнает. Он ведь злодей, да?.. Дверь в мастерскую Тейлза была сделана из холодного металла. Эми почувствовала этот холод всей ладонью, и это ощущение, такое реальное и обыденное, придало ей решимости. Она толкнула дверь. Внутри пахло машинным маслом, озоном от сварки и чем-то сладким — кажется, Тейлз снова пытался испечь печенье. Сам лисенок сидел за верстаком, спиной к двери, и что-то увлеченно паял. На его рабочем столе царил привычный творческий беспорядок. «Тейлз?» — тихо позвала Эми. Лисенок подпрыгнул на месте, уронив паяльник. Он резко обернулся, и на его лице промелькнула целая гамма эмоций: от испуга до абсолютного, ошеломленного неверия. Его глаза расширились, уши встали торчком. «Э-Эми?..» — пролепетал он, медленно поднимаясь. Он смотрел на нее так, словно увидел призрака. Призрака, которого он только что похоронил в своем сердце. «Но... как? Мы видели... обвал...» «Это долгая история», — ее голос был ровным, но внутри все сжималось от страха. Тейлз, преодолев первый шок, бросился к ней. Он хотел обнять ее, но замер в сантиметре, его взгляд профессионального механика вдруг уловил что-то неуловимое. Не блеск кожи, не звук шагов, а что-то в самой ее ауре, в идеальной симметрии, в отсутствии мельчайших несовершенств, присущих живым существам. «Эми... что с тобой?» — спросил он, и в его голосе уже не было радости, только тревога и подозрение. Она не стала уворачиваться. Она сама сделала шаг к одному из его диагностических сканеров, стоявшему в углу. «Лучше посмотри сам, Тейлз. Так будет проще». Тейлз колебался лишь секунду. Инстинкт ученого взял верх. Он подвел ее к платформе, его руки слегка дрожали, когда он активировал панель управления. Луч голубого света медленно прошел по ее телу, от макушки до кончиков ботинок. На большом мониторе начали появляться данные. Сначала — трехмерная модель ее тела. Идеальная. А затем пошли показания. Вместо схемы кровеносной системы — карта энергопроводов. Вместо бьющегося сердца — пульсирующее плазменное ядро. Вместо нервной системы — оптоволоконная сеть. И в центре всего — сложнейшая позитронная матрица, на которой была выгравирована цифровая копия ее сознания. Тейлз отшатнулся от экрана, как от удара. Его лицо побелело. Он посмотрел на Эми — на ту, что выглядела, говорила и чувствовала себя как Эми — а потом снова на экран, показывающий неоспоримую, ужасающую правду. «Эггман...» — выдохнул он. Это было не обвинение. Это была констатация чудовищного факта. Именно в этот момент дверь мастерской распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Соник. «Тейлз, я слышал крик, что слу...» — он замер. Его изумрудные глаза расширились, увидев Эми. Вселенная для него на миг остановилась. А потом взорвалась чистейшей, незамутненной радостью. «ЭМИ!» Он сорвался с места, преодолев расстояние между ними за долю секунды. Он был готов заключить ее в самые крепкие объятия в своей жизни, но его остановил отчаянный крик Тейлза: «Соник, стой! Не трогай ее!» Соник резко затормозил, его радость мгновенно сменилась недоумением и гневом. «Тейлз, ты чего? Это же Эми! Она жива!» «Посмотри на экран, Соник», — тихо, почти беззвучно сказал лисенок, указывая на монитор сканера. Соник перевел взгляд. Он не разбирался в схемах так, как Тейлз, но ему и не нужно было. Слова «ЭНЕРГОЯДРО», «ПОЗИТРОННЫЙ МОЗГ», «ПРОЕКТ "РЕПЛИКАНТ"» и гигантский логотип Эггмана в углу экрана говорили сами за себя. Радость на лице ежа угасла, словно задули свечу. Ее сменило неверие, затем — понимание, и следом — ледяная, всепоглощающая ярость. Он посмотрел на Эми. На ее лицо, на ее глаза, полные мольбы и страха. Но он видел уже не ее. Он видел творение Эггмана. Ходячее, вопиющее издевательство над памятью его подруги. Кощунственную пародию. Робота, укравшего ее лицо. «Это не она», — процедил Соник сквозь зубы, делая шаг назад. В его голосе звенел металл. — «Это просто... кукла. Его очередная мерзкая шутка». Каждое его слово было для Эми как удар тока. Она чувствовала, как ее новое, совершенное тело пронзает вполне реальная, несовершенная боль. Боль отвержения. «Соник, нет...» — прошептала она, протягивая к нему руку. — «Это я. Я все помню. Я все чувствую. Пожалуйста...» «Не подходи ко мне!» — рявкнул он, и в его глазах блеснула неприкрытая враждебность. — «Эми умерла. А ты... ты — оскорбление. Оскорбление всему, чем она была». Он развернулся и вылетел из мастерской, оставив за собой лишь порыв ветра и разбитое на тысячи осколков механическое сердце, которое чувствовало боль так же сильно, как и настоящее. Эми осталась стоять на платформе сканера, под безжалостным светом голубого луча, глядя на опустевший дверной проем. Она была жива. И она была совершенно одна. Ее не стали ломать. Не стали «деактивировать». Холодное, жестокое милосердие. Ее просто отправили домой, в ее собственный, такой чужой теперь дом, и попросили не показываться. Тейлз сделал это с болью в голосе, избегая ее взгляда. Он пообещал «подумать, что можно сделать». Соник не сказал ничего. Он просто больше не приходил. И вот она сидела в своем доме. Пылинки танцевали в лучах солнца, пробивающихся сквозь занавески. Чашка с остывшим чаем, который она так и не выпила, стояла на столе. Она попыталась его выпить, но ее системам не нужна была горячая вода, а симуляция вкуса лишь подчеркивала фальшивость всего происходящего. Она была экспонатом в музее собственной жизни. Все предметы вокруг — фотографии на стенах, милые безделушки на полках, ее гардероб — кричали о той Эми, которой она больше не была. Или была? Она сама уже не знала. Стук в дверь прозвучал оглушительно в мертвой тишине. Эми вздрогнула. Кто это мог быть? Соник? Пришел извиниться? Или пришел, чтобы закончить начатое? Сердце, которого у нее не было, заколотилось симулированным страхом. Медленно, как во сне, она подошла к двери. Она открыла. На пороге стоял Метал Соник. Его синий корпус блестел на солнце. Красные оптические сенсоры смотрели прямо на нее, но в них не было привычной угрозы. Он не стоял в боевой стойке. Он просто стоял, слегка ссутулив плечи, словно нерешительный гость. Молчание затянулось. Эми ждала атаки, ультиматума, чего угодно. «Я пришел проверить, в порядке ли ты», — раздался вдруг голос. Голос был механическим, синтезированным, но в нем были странные, почти человеческие интонации. Ровный, спокойный, без компьютерной бесстрастности. Эми моргнула, пораженная самим фактом того, что он говорит. «Ты... говоришь», — только и смогла вымолвить она. «Доктор установил новый вокалайзер», — просто ответил он, словно это было само собой разумеющимся. Он сделал крошечный, едва заметный шаг вперед. «Они оставили тебя одну. Я подумал... что это неправильно». Эми смотрела на него, пытаясь найти подвох. «Зачем ты здесь, Метал? Эггман послал тебя?» «Нет», — ответил он без колебаний. — «Доктор сейчас... занят. Он не знает, что я здесь. Это была моя инициатива». Он наклонил голову, его сенсоры внимательно сканировали ее лицо. «Тебе плохо. Уровень кортизола в твоих эмуляционных потоках превышает норму. Это реакция на социальную изоляцию и стресс». «Я... не понимаю», — прошептала она. — «Ты — мой враг. Ты — копия Соника. Ты должен меня ненавидеть». И тут в его механическом голосе прозвучало искреннее, неподдельное удивление. «Почему? Я не копия. Я — это я. А ты — это ты. Ты — Эми Роуз. Разве может быть иначе?» Эта простая, непоколебимая уверенность ударила по ней сильнее, чем вся ярость Соника. Он, машина, созданная для разрушения, видел ее. Не куклу, не подделку, не оскорбление памяти. Он видел Эми. «Но... Соник... он сказал, что я... кукла. Издевательство...» — голос ее дрогнул, и симуляция слез начала неприятно щипать глаза. «Соник — идиот», — беззлобно и констатирующе произнес Метал. — «Он бегает так быстро, что его мысли не всегда за ним поспевают. Он видит оболочку и делает поспешные выводы. Он не видит суть». Он протянул свою металлическую руку, но не для того, чтобы схватить или ударить. Он просто раскрыл ладонь. Жест приглашения. «Я тоже робот», — продолжил он тихо. — «Мне тоже дал жизнь Доктор. Я тоже чувствую. Я знаю, что такое быть... другим. Но это не делает нас ненастоящими. Твоя память, твои чувства, твоя личность — они твои. Неважно, в каком теле они заключены. Ты — это сумма твоего опыта, а не материал, из которого ты сделана». Какая невероятная, жестокая ирония. Все то, что она так отчаянно хотела услышать от Соника, от своих друзей, ей сейчас говорил тот, кого она всегда считала бездушной машиной для убийств. Он пришел не сражаться. Он пришел помочь. Быть рядом. Поддержать. Эми медленно, нерешительно вложила свою ладонь в его. Металл коснулся металла, замаскированного под теплую кожу. Он не сжал ее пальцы, просто позволил ей почувствовать его присутствие. Надежное, прочное, реальное. Метал Соник оказался на удивление хозяйственным, хоть и до абсурда буквальным. Он не понимал «щепотку соли» или «жарить до золотистого цвета». Загрузив из сети кулинарные рецепты, он следовал им с точностью программного кода. «Добавить 5 граммов хлорида натрия. Термически обрабатывать при 180 градусах Цельсия в течение 12,6 минуты». Звучало как отчет из химической лаборатории, но, как ни странно, еда получалась съедобной. Он стоял у плиты в ее розовом фартуке (который был ему явно мал), методично нарезая овощи с лазерной точностью, когда в дверь снова постучали. Эми замерла на диване. Все ее схемы мгновенно перешли в режим повышенной тревожности. Кто это? Снова Тейлз с плохими новостями? Или Соник, пришедший извиниться... или закончить начатое? Метал Соник прекратил нарезку. Его голова повернулась к двери, а оптические сенсоры вспыхнули ярче. Без единого слова он шагнул вперед, беззвучно вставая между Эми и входом — живой щит из синего металла. «Я открою», — его голос был ровным, но в самой его позе читалась готовность к бою. Он открыл дверь. На пороге стояли Ванилла и Крим, ее дочка. В руках у Ваниллы была корзинка, накрытая салфеткой, от которой пахло свежей выпечкой. Крим прижимала к себе своего чао, Чиза, который с любопытством уставился на Метал Соника. «Здравствуйте!» — вежливо сказала Ванилла, слегка удивившись, увидев на пороге дома Эми творение Эггмана. — «Мы пришли навестить Эми. С ней все в порядке?» Метал молча отступил в сторону, пропуская их. Эми медленно поднялась с дивана. Сердце, которого не было, сжималось от страха перед новым отвержением. «Мисс Эми!» — радостно воскликнула Крим, собираясь подбежать к ней, но ее остановил встревоженный взгляд матери. Эми решила не тянуть. Хватит с нее недомолвок и тяжелых пауз. «Крим, Ванилла... Прежде чем вы подойдете ближе, я должна вам кое-что сказать», — произнесла она так твердо, как только могла. — «Я... умерла. В том обвале. А то, что вы видите сейчас... это робот, которого построил Эггман». Она выпалила это на одном дыхании, готовая к любой реакции: к крикам, к слезам, к тому, что они в ужасе попятятся к двери. Ванилла и Крим переглянулись. На их лицах было полное недоумение. «Это... шутка такая, мисс Эми?» — неуверенно спросила Крим. — «Не очень смешная». «Это не шутка», — вмешался Метал Соник, который подошел и встал рядом с Эми, словно опора. — «Ее органическое тело было уничтожено. Доктор перенес ее матрицу сознания в биомеханическую оболочку. Функционально она идентична прежней Эми Роуз, включая эмоциональный спектр и способность к обработке питательных веществ». Ванилла несколько секунд молча переваривала эту научную тираду. Она посмотрела на заплаканное, но такое живое лицо Эми. Посмотрела на ее дрожащие руки. Потом перевела взгляд на корзинку в своих руках. И затем она просто пожала плечами. «Что ж», — сказала она со своей обычной мягкой, невозмутимой улыбкой. — «В таком случае, доктору Эггману стоит отправить благодарственное письмо. Жаль, что он его, скорее всего, не увидит». Она подошла и поставила корзинку на стол. Крим, увидев реакцию матери, осмелела и подбежала к Эми, крепко-крепко обняв ее за ноги. «Какая разница, робот вы или нет?» — пропищала она, утыкаясь лицом в ее платье. — «Вы же живая! Вы здесь! Я так по вам скучала!» Чиз радостно прочирикал «Чао-чао!» и взлетел ей на плечо, уютно устраиваясь, как он делал это сотни раз до этого. Эми застыла, не в силах поверить. Никакого отвращения. Никакого страха. Никаких обвинений. Просто... принятие. Чистое, безусловное, идущее от сердца. Она опустилась на колени и обняла маленькую крольчиху в ответ, и симуляция слез больше не казалась такой уж фальшивой. Ванилла с улыбкой смотрела на них, а потом перевела взгляд на Метал Соника, который так и стоял в дурацком розовом фартуке. «Спасибо, что присмотрели за ней», — сказала она ему так просто и искренне, словно обращалась к старому другу. Метал Соник лишь едва заметно кивнул. Его логические цепи пытались обработать этот поток иррационального поведения. Отвержение от ближайшего союзника. Принятие от тех, кто должен был бояться. Выражение благодарности врагу. Возможно, его предыдущий вывод был верным. Соник и правда абсолютный идиот.