Шарфик

С утра я тебя дожидался вчера, Они догадались, что ты не придешь, Ты помнишь, какая погода была? Как в праздник! И я выходил без пальто.Сегодня пришла, и устроили нам Какой-то особенно пасмурный день, И дождь, и особенно поздний час, И капли бегут по холодным ветвям.Ни словом унять, ни платком утереть… Он шёл в сторону её дома, была середина осени и промерзлая земля уже покрывалась инеем, коричневые, грязные листья листья затвердели и хрустели под тяжелыми армейскими ботинками. Он шёл пьяный, ночью, поднимался в горку в сторону её пятиэтажки. Пластиковая бутылка с пивом успела пару раз упасть на землю, и оставила на руках мокроватый мерзкий песок, а мальчик писал своей девочке, что только и хочет что увидеться. Хотябы на пять секунд, постоять у подъезда, увидеть лицо, самое красивое на свете, кругловатое, с тянущимися щёчками и носом картошкой. Посмотреть в зелёные глаза, влюблённые и нежные, грустные и потерянные, немного даже безжизненные. Хотелось прижаться к тёмно - зелёному свитеру, одетому под модный тренч, скрывающий длинное тонкое тело, хотелось прижаться ненадолго, взять за руку, нехотя отринуться и сразу отпустить, и улыбнувшись во всё лицо, счастливый, дрожащий, вдруг обессиливший поднять руку чтобы без слов попрощаться, развернувшись держать эту идиотскую улыбку по всей дороге домой, и упав на кровать прямо в одежде уснуть прямо с этой же гримасой. Как было бы хорошо если бы эта идиотская гримаса никогда не сползала с лица у молодых людей. Это единственная утопия в которой я бы хотел жить. Она была жестока - так ему казалось. Слушала маму - а мама обязательно спросит куда она идёт, а она скрывала от мамы их встречи, она была немножко аутисткой и боялась показывать свои отношения. В школе она миленько убегала,подсобрав книжечки завидев в полном людишек коридоре мальчика, выбившегося из толпы других мальчишек, в яркой рубашке, как у якудза, с зализанными муссом волосами, такого персонажа не заметить в толпе нужно было постараться. Когда никого не было рядом, кроме школьного персонала, она давала ему читать вслух, а сама внимательно слушала, иногда хихикая с плохой дикции, запинок и незнания давно вышедших из повседневнего употребления слов. Когда он одной рукой держа книгу, другой лез погладить её ляшку, выступающую из непомерно коротенькой юбочки, она убирала его руку и отсаживалась чуть подальше, никогда не слишком далеко, чтобы не было совсем грубо. Он сел на лавочке у библиотеки рядом с её домом, и яростно уговаривал всеми правдами и неправдами выйти - мол, принёс пустых пачек из под своих сигарет, эдакий знак любви, этих пачек наверное под сотню уже набралось, мол всего на минутку, я просто хочу увидеть тебя, я разозлюсь если ты не выйдешь. И не соврал ниразу. Это первая любовь - когда читаешь новую элоизу про руссо и видишь в главном герое себя, слушаешь у кино "проснись, это любовь" и плачешь, это - про тебя, когда невозможно смотреть фильмы, потому что там пары целуются - и это не вы, сложно быть одному, практически невозможно, такая любовь в азиатских обществах сравнивается с недугом. Я должен здесь с азиатами согласиться. Эта болезнь - это ветрянка, но без неё жизнь неполноценна. Кого то эта ветрянка убивает, но даже так лучше, чем никогда не заразиться этими вирусами и не мазать чешующиеся прыщи после тяжкого расставания зелёнкой. Ей безумно хотелось выйти - ворох нежнейших чувств к образу яркого, сероглазого длинноволосого, бодрого, вечно с ухмылкой мальчишки в коричневом пиджачке из ГДР, спизженного с костюмерки местного ДК заставлял конечности неметь, а внутренности нагреваться, как духовка. Она, в обычный день, с материнской нежностью гладя кудри мальчика поздней ночью, на лавочке на автобусной остановке, желала только слиться в одно целое в объятии со своим Ромео, однако усталость, поздний час, недавняя ругань с мамой, всё тело и весь мир вокруг требовал сегодня отдыха. Было страшно, что минуты не хватит - лучше уж совсем не увидеться, чем так коротко, совсем чуть чуть прикоснуться к этому, и потом уснуть уже совсем не получится. А завтра среда. Рутина убивает каждую без исключения любовь. Она связала ему шарфик в предверии осени, длинный,плотный, светло - красный шарф, чтобы подходил под его чёрное пальто полный заботы, самый теплый шарф на планете, и подарила беретик - черный, кожаный, как у кондукторов наверное, он ласково назвал этот беретик шарлиз - для такой французской вещи нужно очень французское имечко. Шарлиз он где то подцепил, вроде конфеты так назывались, и беретику пришлось очень кстати - он был очень феминный беретик, и шарфик тоже был такой, но шарфику имя своё не дал - шарфик и так звучит достойно. Он ещё около получаса сидел и уговаривал, написывая, а потом уже изрядно пьяный, постояв у мерцающего фонаря, у ее подъезда, такого красивого тогда, психанул и пригрозил сжечь её подарки в ближайшем скверике. Она попросила:Не надо, пожалуйста, иди домой, а он непреклонно отвечал:если не выйдешь - сожгу, не веришь чтоли? И глазки у неё чучуть взмокли, - "а вдруг и правда сожгёт?". "Ну нет, не будет, я же так старалась, а если сожгёт то я совсем разочаруюсь. Я слишком устала. Лягу я спать." А он пошёл в скверик, скинул подарочки у дерева, поднёс к шарфику зажигалку и сжёг - это был один из самых красивых моментов в его жизни. У мужчин есть непонятная тяга к разрушению всего красивого вокруг себя. Они находят в этом свою красоту, видимо. Может поэтому мужчины так склонны к саморазрушению? Те пара тройка минут, пока подарочки горели, безусловно стоили для него всех тех часов мучений, что Она на него потратила. Он всё таки получил заветную глупую улыбку сегодня, и хоть сомнения ещё терзали его, стоило ли оно того и будут ли меня ещё после такого любить, он сохранил эту улыбку до дома. Но, правда, на кровать упал уже раздевшись. И спал плохо. На следующий день после школы он отвёл её в тот скверик, где ещё лежал пепел от Шарлиз и шарфика, она не верила, думала что шутка это, а когда увидела, то только посмеялась над глупостью мальчика, спросила:"ну ты совсем идиотик?" Грустно улыбнулась, погладила за ушком и пошла домой. А внутри немного чтото сломалось. Сосало пол ложечкой, это вроде называют. Он крикнул:"Я был пьяный! Прости.. я тебе свяжу шарфик сам! Честно - честно! Я тебя очень люблю!", и смотрел ей в спину, пока Она не скрылась. Ему стало стыдно, но решимость и вера в новый день развернули его и отправили в припрыжку домой. Он никогда не сшил новый шарфик. Она часто ему напоминала о его обещании, он поначалу кормил её завтраками, а потом его это стало раздражать, он говорил что занят и сделает когда всё наладится в жизни. Правда в том, что никогда не налаживается. И не наладиться. Они ещё долго вместе промучились. Ругались и были счастливы вместе, оказалось что в этом образе неунывающего удальца скрылась хроническая скорбь, депрессия и рефлексия, они потихоньку эмоционально отдалялись,а в итоге разделились по разным городам, стали видеться всё реже. В одну из последних встреч она также нежно - грустно, как в тот пасмурный день среды у дерева, где покоился пепел её трудов посмотрела на него и спросила: "Может, будем просто дружить? Мне будет очень, очень пре-очень сложно без тебя" У него пошли из глаз слёзы, внутри всё рушилось, уже не первый год. Он ответил: "Я сам не знаю, люблю я тебя всё еще, но лучше я пас. Может, ещё всё исправится?" Ничего никогда не исправилось. Он сохранил переписку с ней, и раз в полгода пьяный читает несколько её и своих сообщений, и урывается плакать в подушку. Она слишком устала от всего, от себя и своей жизни, и вспоминать уже нет ни времени, ни сил. Но я иногда вот что думаю... Может встретились бы они тогда, в ту ночь со вторника на среду, и всё было бы хорошо?