Армагеддон. Тень над Хогвартсом.

Рождество осталось позади, но тепло, которое оно принесло в подземелья Слизерина, не рассеялось. Наоборот — оно окрепло, разрослось, превратилось в нечто живое и пульсирующее, что сами слизеринцы называли братством, а все остальные — стаей. Северус Снейп был её вожаком, и стая росла с каждым днём. Он вернулся к учёбе другим. Не тем мальчиком, который в сентябре осторожно прощупывал почву, примеряя маску короля. Теперь он знал, что маска приросла к лицу, и перестал её замечать. Он вёл себя так, как будто Хогвартс принадлежал ему по праву рождения — и, может быть, так оно и было. Его свита, которая теперь имела имена и лица, неотступно следовала за ним: Ойген Мальсибер, его правая рука, здоровенный и медлительный, но преданный до гроба; Эверетт Эйвери-младший, худой и вертлявый, с вечно мокрыми от пота ладонями и языком без костей; Амикус Кэрроу, который научил Северуса делать светящиеся шары из ничего и поджигать чужие мантии на расстоянии; Эван Розье, тихий и опасный, с глазами мертвеца и улыбкой удава; и девчонки — Виктория Синклер, Эмма Ванкурт, Скарлетт Рейвенвуд, Ирма Стоун. Четыре неразлучные подруги, которые смотрели на Северуса так, будто он был единственным мужчиной на свете. — Король идёт, — шептались в коридорах, когда он появлялся. И Северус шёл, расправив плечи, с хищной улыбкой на губах, и принимал поклонение как должное. На уроках он уже не просто блистал умом — он вёл себя похабно. Не грубо, нет. Похабно. С той особенной, ленивой развратностью, которая в одиннадцать лет выглядит одновременно отвратительно и неотразимо. На зельях он придвигался к напарнице — любой, неважно, слизеринка или нет, — так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее, и шептал: «Дорогая, если ты продолжишь так неправильно резать корни мандрагоры, я вынужден буду взять твою руку в свою и показать, как надо». Напарницы краснели, заикались и резали ещё хуже. Северус усмехался и делал всё сам — идеально, безупречно, заставляя профессора Слизнорта рыдать от умиления. На трансфигурации он превращал спичку не в иголку, а в нечто, заставлявшее МакГонагалл поджимать губы и говорить: «Мистер Снейп, в следующий раз, пожалуйста, воздержитесь от… анатомических подробностей». Северус смотрел на неё честными глазами: «Профессор, я просто хотел продемонстрировать полный спектр моих способностей». МакГонагалл не знала, плакать или смеяться. Она выбирала суровое молчание, и Северус записывал это в свой актив. На заклинаниях Флитвик, который был слишком маленьким и слишком добрым, чтобы делать замечания, просто заливался краской и отворачивался, когда Северус шёпотом объяснял соседке по парте, какое заклинание лучше всего подходит для «некоторых личных моментов». Соседка хихикала и просила повторить. Северус повторял это каждый раз с новыми, всё более непотребными подробностями. — Ты когда-нибудь думал о чём-то другом? — спросила его однажды Лили, когда они случайно столкнулись в библиотеке. Она смотрела на него с укором — тем самым, от которого у него внутри всё переворачивалось. — О чём, например? — спросил Северус, развалившись в кресле и закинув ноги на стол. — О смысле жизни? О бренности бытия? О том, почему у тебя такие красивые волосы? Лили закатила глаза. — Ты невыносим. — Знаю, — он улыбнулся своей королевской улыбкой. — И тебе это нравится. Она не ответила. Встала и ушла, забрав свои книги. Северус смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то ноет. Что-то, что он никак не мог заглушить ни пошлыми шутками, ни вниманием девчонок, ни властью над слизеринцами. Но он отгонял эту боль. Не сейчас. Сейчас нужно было быть королём.

***

На переменах Северус набирался опыта у старшекурсников. Слизеринская гостиная по вечерам превращалась в школу жизни, где учителями были семикурсники с квадратными челюстями и красными от огневиски глазами. Они учили его не заклинаниям — они учили его ругаться. Северус впитывал мат, как губка. Сначала это были простые конструкции — односложные слова, которые старшекурсники вставляли через каждое слово. Потом — фразы, от которых у домовых эльфов плавились уши. После — целые монологи, которые можно было произносить, не повторяясь, минут по пять. Северус запоминал всё. Он был гением не только в зельях и тёмных искусствах — он был гением в сквернословии. К концу января его словарный запас обогатился настолько, что он мог описать процесс варки оборотного зелья, используя только нецензурную лексику, и при этом быть абсолютно понятным. Слизеринцы аплодировали. Старшекурсники плакали от умиления. Северус кланялся. Помимо мата, старшекурсники научили его вульгарным жестам. Средний палец стал его вторым «Люмосом» — он показывал его Поттеру при каждой встрече, Блэку — когда тот орал что-то с другого конца коридора, а иногда и учителям, но только за их спинами. Он целовал напарников или напарниц в щёчку при встрече — всех подряд, независимо от факультета и возраста, — и делал это с таким видом, будто оказывал им величайшую честь. Девчонки визжали. Некоторые — особенно с Пуффендуя — падали в обморок. Северус пожинал лавры. А ещё он дрался. Не всерьёз — так, по-петушиному, с мальчишками из своей же свиты. Это были не битвы, а ритуалы: кто кого повалит на пол, кто кого прижмёт к стене, кто кому наставит синяк под глазом. Они катались по полу гостиной, брызгали слюной, орали матом и хохотали. Северус получал по своим сальным волосам — и от этого они пушились, становились ещё более непослушными, и он с диким визгом носился по комнате, крича: «Ах ты, ублюдок херов!», а потом догонял обидчика и валил его с ног, и все вместе они падали в кучу-малу, и это было счастье. Не то счастье, о котором пишут в книгах, а другое — грубое, живое, мальчишеское. Северус не любил мыться. Это знали все. Он мыл голову раз в неделю, а то и реже, и его чёрные сальные волосы висели сосульками, падая на лицо. Он не пах — защитные чары Хогвартса, наложенные на все подземелья, делали своё дело, — но выглядел так, будто только что вылез из котла с маслом. Девчонок это не смущало. Наоборот — они находили это… пикантным. «Лорд Снейп такой естественный», — шептались они. «Он не притворяется, как эти гриффиндорские принцы». Северусу было плевать. Он мылся, когда хотел. А хотел он редко. Его свита, видя, что учителя закрывают глаза на выходки короля, повторяла за ним. Ойген Мальсибер начал показывать средний палец пуффендуйцам. Эверетт Эйвери целовал всех девчонок подряд, независимо от их желания. Амикус Кэрроу дрался с первокурсниками из других факультетов и выходил победителем. Виктория Синклер, Эмма Ванкурт, Скарлетт Рейвенвуд и Ирма Стоун освоили искусство язвительного комментария и могли уничтожить репутацию любой девушки одним предложением. Учителя смотрели на это сквозь пальцы. На одном из педсоветов, который созвал Дамблдор в середине февраля, тема Снейпа и его влияния на слизеринцев всплыла снова. — Он скатился, — сказал Флитвик, теребя бородку. — У мальчика блестящий ум, я такого не видел со времён… ну, вы понимаете. Но его поведение становится всё хуже. Он ведёт себя, как… как хулиган с помойки. — Он перенял манеры старшекурсников, — добавила МакГонагалл сухо. — И, боюсь, не только манеры. Вчера я видела, как он пробрался в кабинет директора и показывал средний палец портрету Финеаса Блэка. Портрет был в шоке. — А что вы предлагаете? — спросил Слизнорт, который, несмотря ни на что, продолжал считать Северуса своим любимчиком. — Отчитать его? Наказать? Лишить очков? Мальчик — приёмный сын Тома Реддла. Вы хотите иметь проблемы с Тёмным Лордом? Наступила тишина. Проблем с Тёмным Лордом не хотел никто. Даже Дамблдор, который не боялся ничего, предпочитал не дразнить змею без нужды. — Он понимает всё лучше нас, — вздохнул Флитвик. — Он умнее любого из нас, кто был в его возрасте. Но он выбрал путь… деградации. Сознательной деградации. И это самое печальное. — Оставим его, — сказала МакГонагалл после долгой паузы. — Пока он не переходит границы. Пока не причиняет никому серьёзного вреда. Пусть бесится. Может, перебесится. Дамблдор, который всё это время молчал и смотрел в потолок, наконец подал голос: — Я не разделяю вашего оптимизма, Минерва. Но я устал спорить. Делайте как знаете. Он поднялся и вышел из-за стола. Педагогический совет остался в недоумении.

***

Весь Хогвартс считал поведение Северуса крутым. Даже те, кто его ненавидел, в глубине души завидовали — его наглости, его свободе, его способности делать то, что другие боялись. Он стал самым популярным мальчиком в школе. Не самым любимым — самым популярным. О нём говорили везде: в гостиных, в библиотеке, в Большом зале за завтраком. Даже учителя иногда шептались о нём за своими столами. Девчонки сходили с ума. Не только слизеринки — все. Гриффиндорки, которые должны были ненавидеть его по долгу факультетской чести, тайком рисовали его профиль на полях тетрадей. Когтевранки придумывали заклинания, чтобы случайно «оказаться» с ним в одном коридоре. Пуффендуйки — самые тихие и скромные — краснели и заикались, когда он проходил мимо. Даже некоторые старшекурсницы — семикурсницы, которые были на шесть лет старше, — косились на него с интересом, который трудно было назвать материнским. Северус наслаждался этим вниманием. Оно пьянило его лучше любого вина — сладкое, дурманящее, бесконечное. Он купался в нём, как в горячей ванне, и не хотел вылезать. Девчонки визжали — он улыбался. Девчонки падали в обморок — он подхватывал их с грацией принца. Девчонки писали ему записки — он читал их на переменах, иногда вслух, комментируя с едкой усмешкой. Самые смелые получали от него поцелуй в щёчку. Остальные — только улыбку. Но улыбки хватало, чтобы они грезили о нём ночами. Но всё это — визги, обмороки, записки, поцелуи — было не для них. Северус знал это, даже если не признавался себе. Всё это было для неё. Для Лили. Для зелёных глаз и рыжих волос. Для той, которая не визжала, не падала в обморок и не писала записок. Которая закатывала глаза, когда её подружки пищали: «О боже, Снейп снова идёт! Смотри, какой он крутой!» — Он просто показушник, — говорила Лили, не глядя в его сторону. — Думает, что если нацепляет маску крутого парня, все будут его бояться и любить. — Но мы же его боимся и любим! — возражала Мэри Макдональд. — Вот именно, — вздыхала Лили. — Боитесь и любите. А нужно просто видеть, кто он на самом деле. Она считала его другом. Не больше. И Северус это знал — чувствовал каждой клеткой своего сального тела. Друг. Товарищ. Тот, с кем можно поговорить по душам, а потом разойтись в разные стороны. Не возлюбленный. Не герой. Не король. Просто Северус. И это было хуже всего, потому что он хотел быть для неё кем-то большим. Намного большим. Ночами, когда гостиная пустела, и спальня погружалась в тяжёлый мальчишеский сон, Северус лежал с открытыми глазами и думал о ней. О том, как она улыбается — не той улыбкой, которую он видел в зеркале, целующейся с Поттером, а своей, настоящей, тёплой. О том, как она смотрит на него — с укором, с заботой, с той странной смесью раздражения и нежности, которая сводила его с ума. О том, что она никогда не станет его. Потому что он — монстр. Потому что он — Дитя Тьмы. Потому что он — приёмный сын Тома Реддла, которого все боятся и которого никто не любит по-настоящему. — Зачем я это делаю? — шептал он в подушку. — Зачем я притворяюсь? Она всё равно не видит. Или видит, но не хочет замечать. Ответа не было. Только голоса в голове, — те, что вернулись после зеркала и теперь не замолкали ни на минуту, — шептали: «Она не для тебя. Ты не для неё. У неё будет Поттер. А у тебя — тьма. Так было всегда. Так будет всегда». Северус зажимал уши подушкой, но голоса были внутри. Они не затыкались. И под их аккомпанемент он продолжал играть свою роль — короля, хулигана, идиота, которого все обожают. Потому что если остановиться, то придётся смотреть правде в глаза. А правда была проста: он был одинок. Бесконечно, бездонно одинок даже в окружении свиты, которая смотрела на него как на бога. И только когда он думал о Лили — о её глазах, её голосе, её улыбке — одиночество отступало. Ненадолго. На секунду. Но этого хватало, чтобы прожить ещё один день. А днём он снова был королём. Он носился по коридорам со своей свитой, гонялся за мальчишками, которые осмеливались ему перечить, показывал средние пальцы Поттеру и Блэку, целовал девчонок в щёчки и собирал урожай визгов и обмороков. Учителя закрывали глаза. Однокурсники восхищались. Старшекурсники гордились. А сам Северус, самый популярный мальчик Хогвартса, ловил на себе взгляд зелёных глаз — и внутри у него всё переворачивалось. — Снейп! — кричали ему вслед. — Снейп! Снейп! Снейп! Он оборачивался, улыбался своей хищной улыбкой, и в этой улыбке было всё: и сила, и страх, и одиночество, и надежда, которую он никогда никому не покажет. Особенно ей.

***

Вечер в слизеринской гостиной всегда был особенным временем. Камин горел серебристым огнём, отражаясь в тёмной глади Чёрного озера за окнами, и воздух был наполнен запахом старых книг, дорогого пергамента и чего-то ещё — неуловимого, змеиного, принадлежащего только им. Сегодня, однако, в этой размеренной атмосфере ощущалось напряжение. Старшекурсники, которые обычно лениво растекались по диванам после ужина, сегодня сидели сгруппированными и переглядывались. В центре, у камина, стоял Люциус Малфой — староста Слизерина, шестикурсник с платиновыми волосами и аристократической бледностью лица, которое ещё не знало морщин, но уже знало власть. Он был воплощением породы: высокий, тонкий, с ледяными серыми глазами, которые умели смотреть сквозь человека, как сквозь чистое стекло. В руках он держал трость — не для ходьбы, а для статуса, — и постукивал ею по полу с терпением человека, привыкшего ждать. — Они должны были быть здесь десять минут назад, — сказал Люциус, не повышая голоса. Его голос был тихим, но в гостиной сразу стало тихо. Даже первокурсники, которые копошились у дальней стены, замерли. Свита Северуса — та, что обычно следовала за ним по пятам, — стояла отдельно от остальных первокурсников. Ойген Мальсибер, Эверетт Эйвери, Эмма Ванкурт, Скарлетт Рейвенвуд, Виктория Синклер и Ирма Стоун — все они были здесь. Но не было Северуса. Не было Эвана Розье. Не было Райли Морган. Люциус пересчитал их взглядом. Потом снова. — Где Снейп? — спросил он ледяным тоном. — И где Розье? И где Морган? Ойген Мальсибер стоял с самым невинным лицом, на которое был способен — а способен он был на очень невинное лицо, потому что его квадратная челюсть и тяжёлый подбородок совершенно не располагали к хитрости. Он открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из него вырвалось нечто среднее между всхлипом и фырканьем. Он зажал рот кулаком, но было поздно. Эверетт Эйвери, стоявший рядом, зашёлся беззвучным смехом, трясясь всем телом, как студень. А за ним — словно плотину прорвало — заржали все. Эмма Ванкурт сползла по стене, держась за живот. Скарлетт Рейвенвуд спрятала лицо в ладонях, но плечи её ходили ходуном. Виктория Синклер, которая обычно была серьёзной до скуки, давилась смехом, пытаясь сохранить остатки достоинства. Ирма Стоун просто села на пол, потому что ноги отказались её держать. Люциус смотрел на это представление с выражением, которое могло означать всё, что угодно — от глубокого разочарования до искреннего любопытства. Он постучал тростью по полу громче. — Я жду объяснений, — сказал он. Голос его стал ещё тише. Это было страшнее крика. Ойген открыл рот — и в этот момент из коридора, ведущего к девчачьим спальням, раздался визг. Не просто визг, а настоящий, пронзительный, на грани ультразвука вопль, от которого у присутствующих заложило уши. — А-А-А-А-А! ПОМОГИТЕ! ГРАБЯТ! УБИВАЮТ! Из прохода вылетела Райли Морган. Она была в пижаме — тонкой, шёлковой, совершенно не подходящей для демонстрации публике, потому что пижама была короткой, а Райли была длинной. Её тёмные волосы растрепались, лицо горело румянцем, а глаза метали молнии. Она вбежала в гостиную, споткнулась о ковёр и едва не упала, но удержалась на ногах и ткнула пальцем в сторону спален. — Там! — завопила она. — Там два придурка! В нашей спальне! Они… они… Она не договорила. Потому что из того же коридора, неторопливо, как будто у них было всё время мира, вышли двое. Северус Снейп шёл впереди. Его сальные волосы свисали на лицо, на губах играла та самая улыбка — хищная, наглая, всезнающая. В одной руке он держал что-то кружевное, розовое, что он ловко спрятал в карман, когда заметил, что на него смотрят. За ним плёлся Эван Розье — тихий, опасный, с глазами мертвеца, которые сейчас сияли от неподдельного веселья. Розье тоже что-то прятал в кармане, но делал это менее изящно, и уголок чёрного кружева всё же выбивался наружу. Северус остановился посреди гостиной, обвёл взглядом застывших старшекурсников, замерших первокурсников, покрасневшую Райли и Люциуса с тростью — и громко, на весь зал, передразнил: — А-а-а, спасите-помогите! Педофилы ворвались в спальню! Он сложил руки на груди, изобразил ужас на лице и добавил писклявым голосом: — Ой, мамочки, что же делать, трусики украли! Эван Розье не выдержал. Он заржал — громко, по-лошадиному, запрокинув голову так, что стало видно его острый кадык. Его смех был заразным — через секунду Ойген, который уже едва держался, рухнул на диван и забился в конвульсиях. Эверетт схватился за сердце и упал на колени, как будто его подстрелили. Девчонки визжали уже не от ужаса, а от смеха. Даже старшекурсники, которые пытались сохранять серьёзные лица, начали подкашливать и отворачиваться. Райли Морган не смеялась. Она подошла к Северусу — быстрым, решительным шагом, который не предвещал ничего хорошего — и залепила ему пощёчину. Звонкую, мокрую, на всю гостиную. Голова Северуса мотнулась в сторону, на щеке расцвело красное пятно, но улыбка не исчезла. Наоборот — стала шире. — Заслуженно, — сказал он, потирая щеку. — Могу я получить ещё от вас, милая леди? Райли замахнулась снова, но Люциус щёлкнул пальцами, и её рука замерла в воздухе — не магией, а силой воли, тем особым даром аристократов, который заставляет людей подчиняться без единого заклинания. — Довольно, — сказал он. — Райли, иди оденься. Ты не в том виде, чтобы участвовать в разбирательствах. Райли посмотрела на свою пижаму, на десятки глаз, уставившихся на неё, и снова залилась краской. Она развернулась и выбежала из гостиной, бормоча что-то неразборчивое, в чём, однако, отчётливо угадывались слова «придурки», «ублюдки» и «я им покажу». Когда её шаги затихли в коридоре, Люциус повернулся к компании, которая всё ещё хихикала, утирая слёзы. — А теперь, — сказал он очень, очень спокойно, — я хочу услышать объяснения. Что вы делали в девчачьей спальне, Снейп? И ты, Розье? И почему… — он обвёл взглядом Ойгена, Эверетта, Эмму, Скарлетт, Викторию и Ирму, — …эти шестеро оказались там же? Наступила тишина. Смех стих. Все уставились на Эмму Ванкурт, которая, как самая старшая из девчонок и самая близкая к Северусу, взяла на себя роль защитника. — Мы караулили, — сказала она с достоинством, которое плохо сочеталось с её растрёпанными волосами и засмеянным лицом. — Караулили? — переспросил Люциус. — Ну да. — Эмма пожала плечами. — Чтобы никто не зашёл. Пока они… ну… делали своё дело. — И какое же «дело» делали мистер Снейп и мистер Розье в женской спальне? — голос Люциуса сочился сарказмом. Эмма открыла рот, но не успела ответить. Потому что Северус и Эван синхронно — как будто репетировали — запустили руки в карманы и вытащили добычу. Северус извлёк на свет кружевной розовый лифчик, который он до этого прятал, и пару трусиков в тон — таких маленьких, что они поместились у него на ладони. Эван, не отставая, продемонстрировал чёрный комплект — более взрослый, с кружевом и какими-то загадочными завязками. Оба держали свои трофеи с таким невинным видом, будто это были учебники по трансфигурации. — Сувениры, — пояснил Северус, не моргнув глазом. — На память, — добавил Эван, кивая. Гостиная взорвалась. Старшекурсники, которые до этого сдерживались, дали волю эмоциям. Семикурсник с косичкой, тот самый, который учил Северуса мату, упал с дивана и катался по полу, сотрясаясь в беззвучном хохоте. Шестикурсница с короткой стрижкой вытирала слёзы, повторяя: «О боже, о боже, я не могу». Даже Люциус, несмотря на все попытки сохранить достоинство, дёрнул уголком губ — и это была высшая награда. Первокурсники, которые ещё не до конца понимали, что происходит, но чувствовали общую атмосферу, тоже засмеялись. Ойген Мальсибер, который всё это время сидел на диване с видом человека, который вот-вот лопнет от напряжения, наконец выдохнул и захохотал так громко, что его, наверное, было слышно в Гриффиндорской башне. В этом грохоте, когда никто не слышал никого, Северус наклонился к Эвану и прошептал — холодно и очень тихо, но так, чтобы тот услышал: — Эван, я тебе анал порву. Пидорас. Из-за тебя мы спалились. Эван попытался сделать серьёзное лицо, но не смог. — А я-то в чём виноват? — прошептал он в ответ. — Ты слишком громко сопел! — прошипел Северус. — Она услышала твоё дыхание и пришла! Сегодня в твою кровать залезу и вставлю тебе! Понял? Эван сглотнул. И кивнул. Но на лице его по-прежнему сияла улыбка. Люциус, который, несмотря на шум, обладал превосходным слухом, услышал достаточно. Он поднял трость и стукнул ею об пол три раза. Тишина наступила не сразу, но наступила. — Я понял, — сказал Люциус, глядя на Северуса. — Наши уроки не прошли даром. Ты делаешь успехи, Снейп. Северус поклонился — театрально, с рукой на сердце. — Благодарю вас, белобрысый чёрт! Я стараюсь. — Старайся дальше, — Люциус повернулся и направился к выходу из гостиной. На пороге он обернулся. — Но чтобы в следующий раз вы не спалились. Это позор для Слизерина — попадаться на такой мелочи. Он вышел. Дверь за ним закрылась. И тогда гостиная взорвалась снова. Смех, свист, аплодисменты. Кто-то крикнул: «Снейп — король!» Кто-то добавил: «Розье — молодец!» Девчонки визжали и просили показать трофеи поближе. Северус и Эван, как фокусники, крутили кружевными трусиками, демонстрируя их со всех сторон. — Вот это, — сказал Северус, поднимая розовый комплект над головой, — принадлежит одной старшекурснице с Пуффендуя. Она даже не знает, что мы заходили в её комнату. — А это, — Эван помахал чёрным, — нашей, слизеринской. Но имя называть не буду. Не из благородства — из страха. Снова взрыв хохота. Старшекурсники хлопали по спинам первокурсников и требовали подробностей. Северус рассказывал — привирая, приукрашивая, превращая обычную кражу белья в эпос, достойный пера самого Барда Бидля. Эван вставлял комментарии. Ойген и Эверетт подтверждали — хотя они сами были в коридоре и ничего не видели. Это была ночь триумфа. Северус стоял в центре своей стаи, со следами пощёчины на щеке и кружевным лифчиком в руке, и чувствовал себя живым. Настолько живым, что мог разорвать этот мир голыми руками. А в углу гостиной, забившись в кресло, сидела Райли Морган — уже переодетая, с мокрыми от слёз глазами, но с лёгкой, почти незаметной улыбкой на губах. Потому что, несмотря на всё, это было весело. А с Северусом Снейпом всегда было весело. Даже когда он крал твои трусы. — Король! — скандировали слизеринцы. — Снейп! Снейп! Снейп! Северус кланялся, махал рукой, целовал кружевные трофеи и строил планы на следующую ночь.

***

Ночь в подземельях Слизерина была тяжёлой. Не потому, что было душно или темно — наоборот, вода за толстыми стёклами окон создавала ощущение прохлады и покоя, а зелёный свет от ламп, погашенных до минимума, напоминал глубины океана, куда не проникает солнце. Тяжёлой ночь была по другой причине: после вечерних событий — кражи белья, визга Райли, пощёчины и всеобщего хохота — никто не мог успокоиться. Возбуждение висело в воздухе, как электричество перед грозой. Но постепенно, час за часом, спальня погружалась в сон. Эван Розье уснул последним. Он долго ворочался, перебирал в голове детали сегодняшнего вечера — как они с Северусом пробирались в девчачью спальню, как шарили по сундукам, выбирая самые интересные трофеи, как Райли пришла и заверещала, как потом они стояли перед всей гостиной с трусами в руках и чувствовали себя богами. Хороший день. Один из лучших. Эван улыбнулся в подушку и закрыл глаза. Ему приснилось что-то тёплое и липкое — может быть, тот самый розовый лифчик, который Северус так и не отдал владелице. А потом сон начал меняться, превращаясь в ощущения. Кто-то рядом дышал. Тяжело, размеренно, почти в самое ухо. Кто-то лежал с ним на одной кровати — тесно, вплотную, обнимая за талию. Чья-то рука лежала на его животе, тяжёлая и горячая, и чьё-то дыхание щекотало шею. Эван не открывал глаза. Он подумал, что это всё ещё сон. Что ему просто снится что-то странное — потому что в реальности никто не мог забраться в его кровать. Спальня первокурсников находилась в самом сердце подземелий, дверь запиралась на заклинание, которое знали только мальчишки. Никто чужой не мог проникнуть внутрь. Никто, кроме… — Снейп? — прошептал Эван, не поворачивая головы. — Это ты? Дыхание за его спиной стало глубже. Рука на животе сжалась чуть сильнее — не больно, а скорее утвердительно, как будто говоря: «Да, это я. И я никуда не ушёл». — Да, я, — раздался голос — тихий, хриплый со сна, но неоспоримо принадлежащий Северусу Снейпу. — А кто ещё, по-твоему, будет с тобой в кровати посреди ночи, Розье? Любовь всей твоей жизни? Эван наконец открыл глаза. В спальне было темно — только зелёное свечение из-за окон давало смутные очертания кроватям, на которых спали остальные. Мальсибер сопел на соседней постели, раскинувшись как морская звезда. Эйвери свернулся калачиком и причмокивал во сне. Уилкис лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и издавал звуки, похожие на работу старого мотора. — Ты чего пришёл? — спросил Эван шёпотом, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от страха — от напряжения. От того странного, незнакомого чувства, когда чужое тело оказывается слишком близко, а ты не знаешь, что с этим делать. — Я же обещал, — ответил Северус, и в его голосе послышалась усмешка. — Анал порвать. Я дал слово Снейпа. Если сказал — значит сделаю. Эван замер. Сердце его заколотилось где-то в горле. Он знал, что Северус шутит — наверное, шутит, — но в голосе его была такая уверенность, что Эван на секунду усомнился. Он попытался повернуться, чтобы посмотреть в лицо другу, но рука на животе не пускала — держала крепко, почти собственнически. — Ты спятил, — прошептал Эван. — Слезь с меня. — Не хочу, — ответил Северус. — Мне тут удобно. А тебе разве нет? Эван не знал, что ответить. Удобно ли ему? Тело Северуса было тёплым — слишком тёплым, как будто у того внутри горела печка. Его дыхание на шее было ровным и спокойным, и это спокойствие передавалось Эвану, заставляя мышцы расслабляться против воли. Несколько минут они лежали так — неподвижно, в тишине, нарушаемой только храпом Мальсибера и мерным дыханием Северуса. А потом Эван почувствовал. Что-то твёрдое и маленькое упёрлось ему в ногу. Не в бок, не в спину — именно в ногу, чуть выше колена. Оно было твёрдым, но не острым, и оно тыкалось ритмично, как будто жило своей собственной жизнью. — Снейп, — прошептал Эван, напрягаясь всем телом. — Что это у тебя там? Северус молчал несколько секунд. Потом вздохнул — тяжело, с лёгким раздражением, как будто Эван задал самый глупый вопрос на свете. — Расслабься, чел, — сказал он. — Это моя палочка и книга. — Палочка? — переспросил Эван. — И книга? Какая книга? — Учебник по тёмным искусствам, — ответил Северус всё тем же ровным, спокойным тоном. — Я решил почитать перед сном. А палочка… ну, волшебная палочка всегда со мной. Ты же знаешь. Эван хотел сказать, что палочка не может быть такой… твёрдой. И что учебники обычно не тычутся в ноги с такой настойчивостью. Но он не успел. Потому что над его ухом раздался звук — тихий шелест страниц, и через секунду его ослепил яркий свет. Северус открыл книгу. Прямо над плечом Эвана. И в этом свете — магическом, бело-голубом, режущем глаза — стало видно всё. И руку Северуса, лежащую на его животе. И своё собственное лицо, отражённое в стекле окна — испуганное, растерянное, с огромными зрачками. И чёрный переплёт книги, парящей в воздухе. И палочку, которую Северус зажал между ними — обычную, деревянную, совсем не страшную. Но Эван не смотрел на палочку. Он смотрел на лицо Северуса — на его сальные волосы, свисающие на лицо, на его тёмные глаза, которые в этом странном свете казались бездонными, на его хищную улыбку, которая говорила: «Я тебя разыграл. И ты купился». — Ты… — начал Эван. Северус щёлкнул пальцами — книга закрылась, свет погас. Снова стало темно, только зелёное свечение за окнами. — Что я? — спросил Северус невинным голосом. — Ты пришёл сюда просто почитать? — прошипел Эван. — Посреди ночи? В моей кровати? Обнимая меня? — А что, нельзя? — Северус притворно вздохнул. — Друзья должны поддерживать друг друга. Я тебя поддерживаю. Теплом. И знаниями. — Какими знаниями?! — Вот этой самой книгой. — Северус похлопал по чёрному переплёту, который лежал теперь на подушке между ними. — Ты не поверишь, но там есть глава о том, как незаметно проникать в чужие спальни. Очень познавательно. Я как раз дочитывал, когда ты проснулся. Эван открыл рот — и закричал. Не от страха, нет. От возмущения. От несправедливости. От того, что его разбудили посреди ночи, напугали до полусмерти, а теперь ещё и высмеивают. Крик его был пронзительным, как у Райли несколько часов назад — мальчишеским, звонким, полным неподдельной обиды. — А-А-А-А-А! СНЕЙП! ТЫ ПСИХ! УБИРАЙСЯ! Спальня ожила мгновенно. Мальсибер подскочил на кровати так резко, что ударился головой о балдахин и снова рухнул. Эйвери скатился с постели и запутался в одеяле. Уилкис, который спал на животе, поднял голову и заморгал, ничего не понимая. Кто-то из мальчишек включил свет — настоящий, магический, от которого глаза заболели окончательно. И в этом свете все увидели Эвана Розье, сидящего на своей кровати с растрёпанными волосами и дикими глазами. И Северуса Снейпа, лежащего рядом с ним — в пижаме, с книгой в руках и самой невинной улыбкой на лице, какую только можно было вообразить. — Что случилось? — спросил Мальсибер, потирая шишку на лбу. — Кто кричал? — Он! — Эван ткнул пальцем в Северуса. — Он ко мне в кровать залез! Обнимал меня! И палочкой тыкал! — Палочкой? — переспросил Эйвери, поднимаясь с пола. — Какой палочкой? — Волшебной, — ответил Северус, не меняя выражения лица. — Я читал книгу. Мне нужен был свет. А палочка — источник света. И, между прочим, я никого не обнимал. Я просто лежал на своей половине кровати. — Это моя кровать! — заорал Эван. — А я думал, наша, — пожал плечами Северус. — Коммунальная собственность. Социализм, знаешь ли. Мальсибер смотрел на эту сцену с открытым ртом. Потом медленно, очень медленно, его квадратная челюсть начала подрагивать. А потом он засмеялся. Громко, раскатисто, так, что стены задрожали. — Ты… ты… — он давился смехом, показывая пальцем то на Северуса, то на Эвана. — Вы… вы точно два… два… придурка! Эверетт Эйвери, который наконец сообразил, что произошло, присоединился к нему. За ним — Уилкис. Потом и остальные. Вся спальня хохотала, глядя на Эвана, который сидел на кровати в позе оскорблённой невинности, и на Северуса, который с видом великомученика поднялся, отряхнул пижаму и направился к своей кровати. — Ты мне за это заплатишь, Снейп! — крикнул Эван ему вслед. — Уже заплатил, — бросил Северус через плечо, плюхаясь на свою постель. — Я подарил тебе незабываемые впечатления. Они дороже любых галлеонов. Он натянул одеяло до подбородка, повернулся на бок и закрыл глаза. Улыбка не сходила с его лица. — Спокойной ночи всем, — сказал он в темноту. — И сладких снов. Особенно тебе, Розье, любовь моя. Надеюсь, тебе приснится что-нибудь приятное. С палочками. Эван что-то буркнул в ответ — неразборчивое, но явно нецензурное — и уткнулся лицом в подушку. Спальня постепенно успокаивалась. Мальсибер всё ещё всхлипывал от смеха. Эйвери бормотал что-то о том, что ему теперь никогда не уснуть. Северус лежал с открытыми глазами в темноте и улыбался. Хороший день. Один из лучших. Он украл трусы, получил пощёчину, разыграл Розье, и теперь, кажется, вся спальня считает его сумасшедшим. Но это было неважно. Важно было другое: он не думал о Лили уже целых три часа. Три часа без боли. Три часа свободы. — Снейп, — прошептал Эван через несколько минут. — Что? — Ты всё-таки псих. — Только сейчас узнал? — ответил Северус. — Ну, спи тогда. И они заснули — каждый на своей кровати, но впервые за долгое время чувствуя, что между ними есть что-то большее, чем просто дружба. Что-то, что не назвать словами. Что-то, что Северус позже назовёт Метеорой. А пока это было просто — тепло чужого тела, которое случайно оказалось рядом. И этого было достаточно.