Серебряные нити

Консерватория Уэстфорда стояла на холме и смотрела на город с холодным презрением старой аристократки. Её серые каменные стены хранили прикосновения тысяч ладоней — дрожащих студенческих и сухих профессорских. В коридорах всегда пахло канифолью, нагретым деревом и самим временем. Лео Мартинес ненавидел это здание и любил одновременно. Как любил и ненавидел свою виолончель — капризную, тяжёлую и требовательную. Он таскал её в чёрном кофре на колёсиках, точно уставший родитель — несносного ребёнка. Ему исполнился двадцать один год. Он приехал с юга, из семьи, где музыка считалась милым, но несерьёзным увлечением. Отец вкалывал на стройке, мать — в больнице. Когда двенадцатилетний Лео заявил, что хочет играть на виолончели, они лишь вздохнули и купили подержанный инструмент. Родители не понимали, но поддерживали. Лео был благодарен им и до чёртиков боялся их подвести. В консерватории он ощущал себя самозванцем. Вокруг вились отпрыски музыкальных династий, те, кто с пелёнок впитывал Баха, Чайковского и Моцарта. Они общались на языке, который Лео зубрил ночами, листая учебники и глотая записи в наушниках. Талант у него имелся — это признавали все, — но талант без уверенности напоминал драгоценный инструмент, запертый в стеклянной витрине. В тот сентябрьский день Лео торопился на первую встречу с новым профессором по камерному ансамблю. Он, разумеется, опоздал. Взлетел по лестнице, волоча кофр (лифт почил ещё в прошлом столетии), и ввалился в аудиторию, ожидая увидеть сухого старика вроде профессора Кларка. Вместо этого за роялем сидел незнакомец. На вид — чуть за тридцать. Тёмные волосы небрежно откинуты назад, острые скулы, жёсткая линия рта. Руки с длинными, сильными пальцами покоились на клавишах, но не извлекали звука — просто касались. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, обнажая жилистые предплечья. На левом запястье тускло мерцал серебряный браслет. Когда мужчина поднял взгляд, Лео замер на пороге. Глаза оказались серыми. Светлыми, почти прозрачными, как талая вода. Они смотрели пристально, без тени улыбки. — Мистер Мартинес, я полагаю. — Голос звучал низко, с лёгким, неуловимым акцентом. — Я Джулиан Харт. Присаживайтесь. Настраивайтесь. У нас мало времени. Лео молча кивнул, расчехлил виолончель и сел. Пальцы подрагивали. Странно. Он играл перед сотнями глаз на конкурсах, но сейчас, наедине с этим человеком, чувствовал себя голым. — Сыграйте что-нибудь, — велел Джулиан. — Что угодно. Как чувствуете в данный момент. Лео хотел выдать Баха — безопасно и технично. Но руки легли на струны иначе. Он заиграл мелодию, которую исполнял только ночью и только для себя, когда сон не шёл, — неспешную, тягучую, как осенняя морось. Музыка заполнила аудиторию. Лео закрыл глаза. Он забыл про консерваторию, про страх, про профессора. Осталась только саднящая тоска, которую он никогда не умел сложить в слова. Когда он закончил и разлепил веки, Харт сидел не шевелясь. Его пальцы больше не лежали на клавишах — они сжимали край скамьи. В потемневших серых глазах горело что-то опасное. — Вы не играете, — произнёс он наконец тихо. — Вы выворачиваете себя наизнанку. Где вы этому научились? — Нигде, — выдохнул Лео. — Я просто... так чувствую. Джулиан медленно поднялся, подошёл к окну и уставился на клёны. — Я слышал сотни студентов за десять лет, мистер Мартинес. Многие играли чище, быстрее, увереннее. Но у вас есть то, чему нельзя научить. Вы слышите тишину между звуками. Это редкий и опасный дар. — Опасный? — переспросил Лео. — Да. В такой тишине легко потеряться. Он обернулся. На губах играла едва заметная усмешка — острая, как лезвие. — Приходите в четверг. Поработаем над Брамсом. И, Лео... не бойтесь своей тишины. Она — единственное, что действительно важно. Лео вышел в коридор и прижался спиной к холодной стене. Сердце колотилось о рёбра. Он не мог понять, что случилось. Почему взгляд этого мужчины, его голос, его слова — почему всё это пронзило его насквозь, будто кто-то провёл смычком по самой глубокой, самой потаённой струне его души. К декабрю уроки с Джулианом Хартом стали осью, вокруг которой вращался мир Лео. Он просыпался с мыслью о них. Засыпал, перебирая в памяти каждое движение профессора, каждую оброненную фразу. Игра его изменилась — стала смелее, отчаяннее, живее. Даже Кларк заметил: «Что-то в вас переменилось, Мартинес». Лео лишь пожимал плечами. Но сам он знал, что изменилось. Поначалу он убеждал себя, что это восхищение. Что Джулиан — просто гениальный педагог, и его тянет к нему как к наставнику. Что бабочки в животе — обычное волнение перед уроком. Что он пялится на руки профессора, когда тот играет, только ради техники. Врать себе становилось невыносимо.

***

В середине декабря они засиделись допоздна. Готовили сложную партию для зимнего концерта. За окнами валил первый снег — крупный, пушистый, превращающий кампус в открытку. Они только что закончили репетицию и в аудитории повисла тишина. — Устал? — спросил Джулиан. — Есть немного. — Сделаем перерыв. Где-то у меня был чай. Он встал, достал из шкафа электрический чайник, две кружки и коробку «Эрл Грея». Лео наблюдал, как он заваривает чай, и чувствовал, как внутри всё сжимается — мучительно и сладко. — Вы женаты? — вырвалось у него вдруг. Джулиан замер на секунду, потом продолжил разливать кипяток. — Был. Развёлся несколько лет назад. — Простите. Я не должен... — Ничего. Это не тайна. Она была пианисткой. Мы думали, что музыка нас свяжет. Оказалось, кроме неё, у нас ничего не было. Когда она ушла, я долго не мог играть. Каждый звук напоминал о ней. — А сейчас? — тихо спросил Лео. Джулиан протянул ему кружку и сел напротив — не за рояль, а просто на стул. Их колени почти соприкоснулись. — Сейчас я играю. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Музыка слишком прекрасна, чтобы отказываться от неё. Они пили чай молча. Снег всё сыпал, укутывая мир в ватную тишину. — Можно ещё один личный вопрос? — Лео сам не знал, откуда взялась эта смелость. — Рискните. — Тот браслет. Он что-то значит? Джулиан опустил взгляд на запястье. Пальцы коснулись серебра. — Это подарок. От человека, который научил меня не бояться тишины. Его давно нет. Я ношу браслет как напоминание. — О чём? — О том, что любовь не спрашивает разрешения. Она врывается без стука. Иногда — как ураган. Иногда — как тихий снегопад за окном. Но она всегда стоит того, чтобы её прожить. Даже если потом разорвёт в клочья. Он поднял глаза. Взгляд был прямым, тяжёлым, обжигающим. Словно Джулиан видел его насквозь. Словно всё знал. — Поздно уже, — сказал он, резко вставая. — Идите домой, Лео. Завтра трудный день. Лео собрал виолончель и вышел в снежную ночь. Снежинки таяли на разгорячённых щеках. В голове крутилась та самая медленная партия произведения — нежная, полная недосказанной любви. Он понял две вещи. Первая: он влюблён в Джулиана Харта. Вторая: Джулиан, кажется, в курсе.

***

Зимний концерт прошёл блестяще. Лео играл как одержимый. После выступления к нему подходили незнакомцы, трясли руку, сулили великое будущее. Он кивал, улыбался, но искал глазами только одного человека. Джулиан стоял в углу зала, прислонившись к колонне. Их взгляды пересеклись. Он едва заметно кивнул. И улыбнулся — той самой редкой, опасной улыбкой, от которой у Лео всё переворачивалось в животе. А потом всё рухнуло.        Это случилось в начале февраля. Лео шёл по коридору консерватории и случайно услышал разговор двух преподавателей. Они стояли у окна и не видели его. — …Харт опять взял этого мальчика, Мартинеса, на индивидуальные. Ты видел, как он на него смотрит? — Ох, не начинай. Джулиан всегда был… ну, ты знаешь. — Знаю. Поэтому и говорю. Доиграется когда-нибудь. Студент есть студент. Этика, субординация — всё такое.        Лео замер. Кровь прилила к лицу. Он развернулся и почти бегом покинул здание.        Весь следующий день он не мог найти себе места. Слова преподавателей крутились в голове, как заезженная пластинка. «Доиграется». «Этика». «Студент есть студент». И самое страшное — они были правы. Джулиан мог потерять работу. Из-за него. Из-за того, что Лео не умеет держать свои чувства при себе.        Он решил прекратить уроки. — Что значит «я больше не буду ходить»? — Джулиан смотрел на него, и в его серых глазах было недоумение вперемешку с яростью. Они стояли в пустой аудитории после занятий. Лео специально выбрал время, когда никого не было. — То и значит. Я благодарен вам за всё, профессор Харт. Но мне нужно… сосредоточиться на технике. С другим педагогом. — Лео. Что случилось? — Ничего. — Ты врёшь. Я слышу, когда ты врёшь. Твоя виолончель всегда тебя выдаёт.        Лео молчал, глядя в пол. — Я слышал, что говорят, — выпалил он наконец. — Про вас. Про нас. Что вы на меня «так смотрите». Что это неэтично. Я не хочу, чтобы у вас были проблемы.        В комнате стало очень тихо. Джулиан медленно подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный двор. — Ты прав, — сказал он наконец. Голос его был глухим. — Они правы. То, что я чувствую к тебе, Лео, — это неэтично. Это нарушает все правила. Я твой преподаватель. Я старше. Я должен был остановить это в самом начале.        Лео поднял глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Что вы чувствуете? — прошептал он.        Джулиан обернулся. Лицо его было бледным, но взгляд — прямой и честный. — Я чувствую, что когда ты играешь, мир становится… правильным. Я чувствую, что жду четверга как мальчишка. Я чувствую, что ты — единственный человек за много лет, с которым я могу молчать, и это молчание полнее любых слов. Я чувствую, Лео, что люблю тебя. И это самое прекрасное и самое ужасное, что со мной случалось.        Слова повисли в воздухе, как последний аккорд, который никто не решается отпустить. В аудитории было тихо — только снег шуршал за высокими окнами, укутывая мир в белую вату. Жёлтый свет настольной лампы выхватывал из полумрака только их двоих: Джулиана у подоконника, с побелевшими костяшками пальцев, и Лео в двух шагах от него, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом. — Вы не имеете права, — прошептал Лео, делая шаг вперёд. Голос его дрожал, но не от страха. — Вы не имеете права говорить это и думать, что я просто уйду к другому педагогу. — Лео… — Нет. Теперь моя очередь. — Лео сократил расстояние между ними до полушага. Он чувствовал жар, исходящий от тела Джулиана, видел, как подрагивает жилка на его шее над воротником белой рубашки. — Я не сплю ночами. Я не могу есть. Я играю Баха и слышу ваш голос. Я смотрю на свои руки на грифе и представляю ваши. Это неэтично? Плевать. Я так чувствую. Я так хочу. Я хочу вас. Джулиан закрыл глаза. Грудь его поднялась в глубоком, судорожном вдохе. Когда он открыл глаза снова, в них уже не было сомнения — только голод, который он так долго прятал за профессорской сдержанностью. — Ты понимаешь, что если мы… — начал он хрипло. — Я понимаю только то, что если ты сейчас не поцелуешь меня, я сойду с ума. Это сработало как спусковой крючок. Джулиан рванулся вперёд, схватил его за ворот толстовки и впился в губы поцелуем — жёстким, отчаянным, совсем не нежным. Лео охнул в его рот и ответил тем же, хватаясь за его плечи, сминая пальцами дорогую ткань рубашки. — Боже, Лео, — выдохнул Джулиан, отрываясь на секунду. Его губы покраснели, серые глаза потемнели до цвета грозового неба. — Я столько месяцев смотрел на твои руки… на твою шею, когда ты наклонялся к виолончели… — Покажи мне, — выдохнул Лео. — Покажи, как ты смотрел. Джулиан издал низкий горловой звук — что-то среднее между стоном и рычанием — и снова припал к его губам. На этот раз медленнее, глубже, изучая его рот языком, пробуя на вкус. Его руки скользнули под толстовку Лео, легли на голую кожу живота, и от прикосновения холодных пальцев Лео выгнулся дугой. — Холодно? — прошептал Джулиан ему в губы. — Да. Не останавливайся. Джулиан двинул его назад, к массивному дубовому столу, за которым они столько раз сидели, разбирая партитуры. Лео упёрся поясницей в край столешницы. Джулиан навис над ним, одной рукой опираясь о стол за его спиной, другой — всё ещё гладя его живот, поднимаясь выше, к рёбрам. — Здесь? — спросил он. В голосе ещё звучала тень сомнения, но тело его говорило о другом. Лео чувствовал, как сильно он возбуждён, прижатый к нему бёдрами. — Здесь, — твёрдо сказал Лео и сам потянул с него рубашку, высвобождая её из брюк. — Я хочу, чтобы ты взял меня прямо на этом столе. На этих чёртовых партитурах. Джулиан засмеялся — коротко, сдавленно, — и одним движением смахнул бумаги с края стола. Ноты Брамса разлетелись по полу белыми птицами. — Ты невозможный, Мартинес. — Ты уже говорил. Он рывком стянул с Лео толстовку, и тот остался в одной футболке, которая тут же полетела следом. Джулиан на секунду замер, глядя на его обнажённый торс в свете лампы — на острые ключицы, на смуглую кожу, на дорожку тёмных волос, уходящую под джинсы. — Ты прекрасен, — сказал он с каким-то благоговением. — Ты даже не представляешь... — Покажи мне. Джулиан наклонился и провёл губами по его шее, по плечу, спустился к груди. Лео застонал, хватаясь за край стола. Язык Джулиана коснулся его соска, и по телу пробежала дрожь. Руки Джулиана тем временем расстегнули пуговицу на его джинсах, потянули молнию вниз. — Ты дрожишь, — прошептал он, поднимая глаза. — Я хочу тебя так, что больно, — честно ответил Лео. Джулиан опустился перед ним на колени прямо на разбросанные ноты. Лео смотрел сверху вниз на его тёмные волосы, на серебряный браслет на запястье, на то, как его длинные пальцы обхватывают его член через ткань боксеров, и думал, что это, наверное, самое эротичное, что он видел в жизни — профессор Харт, всегда такой сдержанный, такой невозмутимый, стоящий на коленях среди сонат Брамса. Джулиан стянул с него джинсы и бельё одним движением. Прохладный воздух аудитории коснулся разгорячённой кожи, но тут же его накрыло горячим ртом. Лео вскрикнул, зажимая себе рот ладонью. Свободной рукой он вцепился в волосы Джулиана. Тот двигался медленно, мучительно медленно, изучал его языком, вбирал глубже, отстранялся, чтобы сделать вдох, и снова накрывал губами. Лео казалось, что он растворяется, теряет себя, становится только ощущением — влажным жаром, ритмичным движением, нарастающей волной где-то внизу живота. — Джулиан… я сейчас… — простонал он, пытаясь отстранить его. Но Джулиан только сильнее сжал пальцы на его бёдрах и ускорил темп. Его свободная рука скользнула между ног Лео, нашла чувствительное место, надавила — и мир взорвался. Лео кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в собственное плечо, чувствуя, как Джулиан глотает, не отпуская его до последней капли. Ноги подкосились. Он опёрся о стол, тяжело дыша и дрожа всем телом. Джулиан поднялся с колен. Губы его блестели, зрачки были огромными. Он облизал их и улыбнулся — той самой редкой улыбкой, от которой у Лео всегда всё переворачивалось внутри. — Ты в порядке? — спросил он, касаясь его щеки. — Нет, — выдохнул Лео. — Я умер. Ты меня убил. Джулиан рассмеялся и поцеловал его — нежно, давая почувствовать собственный вкус на его губах. — Это только первая часть, — прошептал он. — Хочешь вторую? Лео посмотрел на его всё ещё напряжённые брюки, на то, как тяжело он дышит, сдерживая себя. — Иди сюда, — сказал Лео, отталкиваясь от стола и меняя их местами. Теперь Джулиан стоял спиной к столу, а Лео — напротив, обнажённый, всё ещё дрожащий, но с решимостью в глазах. — Моя очередь. Он расстегнул его брюки, стянул их вместе с бельём. Джулиан со стоном откинул голову назад, когда ладонь Лео сомкнулась вокруг его — горячая, чуть шершавая от струн. — Я столько раз представлял это, — прошептал Лео, двигая рукой медленно, изучающе. — Твои руки на мне. Твой… Он опустился на колени на те же несчастные ноты и взял член в рот. Джулиан застонал в голос — впервые не сдерживаясь, — и этот звук, низкий, вибрирующий, отозвался в Лео эхом. Он старался, как старался всегда на виолончели — чувствуя, слушая, подстраиваясь под ритм дыхания Джулиана, под то, как его пальцы сжимаются в его волосах. — Лео… подожди… я хочу… — голос Джулиана срывался. — Я хочу кончить в тебя. Лео отстранился и посмотрел снизу вверх. — Так возьми. Джулиан рывком поднял его с колен и развернул лицом к столу. Лео упёрся ладонями в прохладное дерево, чувствуя, как Джулиан, горячий и твёрдый, прижимается к нему сзади. — У меня нет смазки, я не планировал… — прошептал Джулиан, целуя его в плечо. — В левом ящике стола. Профессор Кларк держит там крем для рук. Канифоль сушит кожу, — Лео нервно хохотнул. — Не спрашивай, откуда я знаю. Джулиан тихо рассмеялся ему в затылок и потянулся к ящику. Через секунду Лео услышал щелчок открываемой банки и почувствовал запах миндаля. — Ты уверен? — спросил Джулиан, и его голос был серьёзным, несмотря ни на что. — Если ты хочешь остановиться, скажи сейчас. — Я хочу тебя. Всей этой чёртовой консерваторией. Всеми её сплетнями. Всеми правилами. Я хочу, чтобы ты был во мне, когда я в следующий раз возьму в руки смычок. Я хочу играть, зная, что ты был внутри. Джулиан поцеловал его между лопаток. А потом его пальцы, скользкие от крема, коснулись ануса. Лео закусил губу. Это было странно, немного больно, но рука Джулиана была нежной, терпеливой, как на уроке, когда он поправлял постановку. Он двигался медленно, растягивая, подготавливая, шепча что-то успокаивающее в его затылок. — Давай, — выдохнул Лео. — Я готов. Я хочу чувствовать тебя внутри. Джулиан вошёл медленно, давая привыкнуть. Лео всхлипнул, вцепившись в край стола. Ощущение наполненности, растяжения, жара — всё смешалось в одно. Джулиан замер, давая ему время, гладя его бока, целуя плечи. — Ты как… — прошептал он, — ты невероятно узкий и горячий. Я не продержусь долго. — И не надо, — выдохнул Лео и сам двинулся ему навстречу. — Просто не останавливайся. Умоляю. И Джулиан начал двигаться. Сначала медленно, соблюдая какой то известный лишь ему ритм. Потом быстрее, сбиваясь на рваные толчки. Стол скрипел под ними. Ноты шуршали под ногами. Снег за окном всё падал и падал, оставляя их двоих в этом жёлтом круге света. Лео чувствовал, как снова нарастает волна — уже другая, глубже, острее. Джулиан одной рукой держал его за бедро, другой обхватил его член Лео, двигая в такт толчкам. — Вместе, — прошептал он хрипло. — Я хочу кончить с тобой вместе. И они кончили — почти одновременно. Лео — на стол, на разбросанные ноты, с криком, который пытался сдержать, прикусив губы до крови. Джулиан — внутрь него, с низким гортанным стоном, уткнувшись лбом в его затылок, дрожа всем телом. Они стояли так, не двигаясь, пытаясь отдышаться. Джулиан всё ещё был внутри. Его руки обнимали Лео поперёк груди, прижимая к себе. — Я люблю тебя, — сказал Лео тихо. — И я тебя люблю, — ответил Джулиан в его волосы. — Прости меня. — За что? — За этот стол. За ноты Кларка. За то, что наша первая близость случилась в аудитории, как у сбежавших студентов. Лео фыркнул. — Я и есть сбежавший студент. И это было идеально. Джулиан наконец вышел из него, и Лео поморщился от внезапной пустоты. Джулиан тут же развернул его к себе лицом, заглянул в глаза. — Больно? — Немного, но это хорошая боль. Как после долгой репетиции. Джулиан улыбнулся и поцеловал его — мягко, благодарно. Потом достал из кармана пиджака платок, который всегда носил с собой, и начал осторожно вытирать Лео. — Ты всегда такой джентльмен после секса на столе? — усмехнулся Лео. — Только с тобой. Они одевались молча, изредка касаясь друг друга — поправить воротник, застегнуть пуговицу, убрать волосы со лба. Каждое прикосновение теперь было другим — наполненным новой близостью, новым знанием друг о друге. Джулиан поднял с пола несколько листов. Ноты Брамса были безнадёжно измяты, а на одном, кажется, осталось влажное пятно. — Я не смогу это вернуть Кларку, — сказал он задумчиво. — Оставь себе, — Лео взял лист из его рук. — Как сувенир. Джулиан посмотрел на него долгим взглядом, а потом спрятал смятый лист во внутренний карман пиджака — туда, где носят самые ценные вещи. — Ты понимаешь, что теперь всё изменится? — спросил он серьёзно. — Уже изменилось, — ответил Лео и взял его за руку. — И я ни о чём не жалею.

***

Джулиан уволился в конце семестра. Вышел тихий скандал — никто ничего не доказал, но все всё поняли. Он перебрался в соседний город, нашёл работу в небольшом колледже и приезжал к Лео по выходным. Лео остался в консерватории. Было трудно. Косые взгляды, шёпот за спиной, внезапно обрывающиеся разговоры при его появлении. Но он держался. У него была виолончель. И у него был Джулиан. Они встречались на старой железнодорожной станции между их городами. Сидели на деревянной скамье, пили кофе из термоса, говорили о музыке, о жизни, о всякой ерунде. Иногда просто молчали. И это молчание, как и предсказывал Джулиан, было полнее любых фраз. Однажды в апреле, когда снег сошёл и проклюнулись первые крокусы, они бродили по парку возле станции. Джулиан в своём старом твидовом пальто, Лео в неизменной кожаной куртке. Они держались за руки, и им было плевать, кто и что подумает. — О чём задумался? — спросил Джулиан. — О том, что в музыке важна не только мелодия, но и паузы, — отозвался Лео. — Мы с тобой как паузы в длинной пьесе. Может, и не главные элементы, но без нас всё превратилось бы в шум. Джулиан остановился. Посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. — Знаешь, что я понял за эти месяцы? — произнёс он. — Я всю жизнь учил студентов слышать мелодию, а сам оставался глухим. Ты заставил меня услышать не только ноты. Ты заставил меня услышать жизнь. Он вытащил из кармана что-то маленькое и протянул Лео. Это был серебряный браслет. Точная копия того, что Джулиан носил на левом запястье. — Я заказал второй, — сказал он тихо. — У того же мастера. Не взамен старому. В продолжение. Хочешь — носи. Не хочешь — просто храни. Это не обязанность. Это... знак. Что ты важен. Что ты изменил мою жизнь. Лео взял браслет. Металл ещё хранил тепло руки Джулиана. Он надел его на запястье и взглянул на их руки рядом — две серебряные нити, вспыхнувшие на весеннем солнце. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — И я люблю тебя, — ответил Джулиан. — И это, пожалуй, лучше любой мелодии, которую я когда-либо слышал. Год спустя Лео окончил консерваторию с отличием. На выпускном концерте он играл ту самую вещь, которую когда-то разбирал с Джулианом на их первых уроках. В зале сидели родители — отец в новом костюме, мать с мокрыми от гордости глазами. И Джулиан — в третьем ряду, у прохода. Когда Лео закончил и зал взорвался овацией, он отыскал взглядом Джулиана. Тот не аплодировал. Он просто сидел и улыбался, и по его щекам бежали слёзы. После концерта они стояли на ступенях консерватории. Ночь выдалась тёплой, летней, полной звёзд и стрекота цикад. Родители Лео уехали в отель, оставив их вдвоём. — Ну что, выпускник, — начал Джулиан. — Что теперь? — Теперь? — Лео взял его за руку, переплёл пальцы. — Теперь мы едем домой. Завтра у меня прослушивание в Бостоне. А послезавтра ужин у моих предков. Мама хочет познакомиться с тобой «по-настоящему». — Страшновато, — признался Джулиан. — Мне тоже. Но вдвоём — терпимо. Они двинулись по аллее, усыпанной лепестками отцветающих магнолий. Впереди лежал целый город, целая жизнь, целая партитура, которую им предстояло написать вместе. А на запястьях у обоих в лунном свете мерцали два серебряных браслета. Две нити, связавшие их навсегда.