Роман класса "Б"

Это началось, когда Антон Шастун, тогда ещё Тоша, лопоухий, высокий и щуплый омега с мягкими чертами, широкой улыбкой и звонким смехом, пришёл в новую школу. Пятый «Б» тепло принял новенького. Все, кроме Арсения. Тот уже тогда странно зыркал на «чужака». Альфий характер только начинал формироваться, но взгляд уже был тот самый: «я здесь главный». И вот однажды после физры Антон не мог найти свой портфель. С трансформерами, самый крутой, они с мамой всё лето выбирали. Обыскал раздевалку, класс, коридор – нет. Горло сдавило, в носу защипало. Омега чуть не расплакался от отчаяния. На входе в кабинет его встретил Попов, такой же мелкий, но уже с самодовольной ухмылкой и прямой спиной. — Ищешь? – спросил лениво, прислонившись к косяку. — Ищу, – буркнул Шастун, вытирая нос рукавом. От него пахло слезами и обидой, тем кислым запахом, который омеги не любят показывать. — Под учительским столом. Между стенкой и ножкой. Случайно заметил. Шастун полез, и правда. Портфель был там. Антон хотел поблагодарить, но Попов уже пропал. В воздухе остался только его запах, хвойный, чуть горьковатый, почему-то успокаивающий. Позже выяснилось, что Арсений сам спрятал рюкзак. Чтобы посмеяться. Или чтобы Антон к нему пришёл. Тогда Тоша ничего не понял, но решил быть аккуратнее с этим альфой. И это было только началом. Потом, был день рождения Тоши в шестом классе. Он принёс в школу любимые конфеты, угощал всех. Попов подошёл, взял одну, надкусил, скривился и положил обратно. — Невкусные, – сказал и ушёл. Шастун чуть не расплакался прямо в классе. Опять из-за этого альфы. Весь день ходил сам не свой, ком в горле, в груди пустота, и дурацкий запах обиды, который он не мог скрыть. А после уроков, собирая рюкзак, наткнулся на целую коробку тех же конфет. Запечатанную. Без записки. Пытался узнать у одноклассников, но никто не знал. А коробка пахла. Знакомым запахом хвои и горечи. Потом старшеклассник забросил Тошин дневник на дерево. Антон стоял внизу, задрав голову, смотрел на болтающуюся на ветке обложку и не знал, что делать. Ветер шевелил листву, дневник качался, все смеялись. Арсений Попов, конечно же, был громче всех. — Для такой высоты даже такая дылда, как ты, Шастун, слишком мелкий! А через полчаса Антон выглянул в окно и увидел Попова. Без пиджака, в одной рубашке, он лез на дерево. Цеплялся за ветки, как он ругался, было слышно даже через стекло. Альфа внутри него, наверное, выл от унижения. Лезть на дерево, как малолетка… Но он залез. На следующий день дневник лежал на парте. А между страниц была записка с аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Высота – три метра, у тебя шансов не было». Седьмой класс. Запахи стали сильнее. Половое созревание перешло в активную фазу. Антон отрастил волосы до плеч, ведь мама говорила, омеге идёт. Мягкие, русые, они вились на концах, девчонки завидовали. На уроке биологии Попов сидел сзади. Шастун почувствовал, как что-то натянуло кожу на затылке, не придал значения. А когда встал отвечать, то дёрнулся так, что чуть не упал. Прядь была привязана на резинку к спинке стула. Класс заржал. Учительница сделала замечание Арсению, а тот сказал «случайно» с невинным лицом. Никто не поверил. Шастун заметил, как дёрнулись уголки его губ. В тот же вечер он попросил маму отрезать волосы. Коротко. И больше никогда не отращивал. И решил для себя: Арсений Попов – просто злой, гадкий альфа. Но это было в средней школе. В старших классах их стычки не выходили за пределы словесных перепалок. Ведь они выросли. Так ведь? *** Март выдался отвратительным. Снег не таял, солнце резало глаза. В кабинете биологии было душно, батареи топили на полную. Воздух был плотный, тяжёлый: мел, старые гербарии, чужие феромоны. Класс ждал первого урока и лениво переговаривался. Кто-то списывал домашку, кто-то доедал бутерброд. На задней парте Олеся Иванченко раскладывала карты Таро «просто так, для настроения». Дима Журавлёв сидел с наушником в одном ухе и листал ленту в тиктоке. Арсений сидел в первом ряду у окна. Белая рубашка выглажена до хруста, пиджак на спинке, на парте ни одной лишней вещи. Тёмные волосы уложены, лицо спокойное, почти скучающее. Только голубые глаза сканируют дверь каждые двадцать секунд. Его отец – главный спонсор школы. Сам Арсений – староста, отличник, медалист, глава школьного совета. Учителя обожают, ученики уважают и немного боятся. В свои семнадцать он понял: боятся – значит, уважают. Ручка в пальцах повернулась. Звонок прозвенел четыре минуты назад. — Ну, и где его носит? – негромко сказал альфа. Серёжа Матвиенко, лучший друг, даже не повернул головы. Привык. Дверь с грохотом распахнулась. В класс влетел Антон Шастун. Влетел – мягко сказано. Он ворвался как ураган в посудную лавку, споткнулся о порог, зацепился рюкзаком за ручку, выругался шёпотом. На нём был растянутый серый худи, джинсы и кеды, видевшие лучшие времена. Русые кудри торчат во все стороны. Зелёные глаза щурятся от солнца. Щёки красные. Лохматый. Взъерошенный. Невозможный. Арсений посмотрел на него и на секунду забыл, как дышать. Потому что Шастун был… милым. Чёрт возьми, таким милым, когда вот так влетает. У него внутри что-то привычно сжалось, но лицо не дрогнуло. — Шастун, – голос ледяной, альфа внутри уже принюхался. – Три пропуска за прошлую неделю. Плюс сегодня опоздал на четыре минуты. А завтра выступление, я знаю. Итого – четыре. Ты в школе учишься или только ради цирка своего числишься? Шастун плюхнулся на своё место, через проход. Бросил рюкзак на пол, достал потрёпанную тетрадь и повернулся к альфе с кривой улыбкой: — Конечно, ради цирка. У меня важная роль – смешить таких серьёзных, как ты. — Остроумно. Домашку дать? — А давай! — С какой радости? Шастун наклонил голову, кудри упали на лоб, глаза блеснули: — Ну, пожа-а-алуйста. Я вчера на репетиции до десяти был. Дима сказал, это лучшая шутка за сезон. При упоминании Димы Арсений чуть скривился. Челюсть свело на секунду. — Ладно. Конспект возьми. Протянул тетрадь с чётким почерком, где главное выделено зеленым маркером, а даты подчёркнуты красным. Шастун взял, пролистал. — Ты это… сам писал? — Нет, фея, – отрезал Арс. Шастун усмехнулся и уже хотел съязвить в ответ, как Арс наклонился ближе. Совсем чуть-чуть. И замер. Запах. Сладковатый, с нотками мёда и липы. Сегодня он был ярче. Намного ярче. И появилось что-то новое, тягучее, что ударило в голову быстрее, чем Попов успел среагировать. Альфа внутри дёрнулся, потянулся к запаху, требуя больше и ближе. В паху неприятно потянуло. Зрачки расширились. Арсений стиснул челюсть, подавляя реакцию. Не сейчас. Не здесь. — И Антон, – голос тише, с хрипотцой, которую не скрыть. – От тебя опять куревом несёт. И вообще, твой запах… он сильнее обычного. Ты в порядке? Омега замер на секунду. В зелёных глазах мелькнул испуг? Растерянность? И тут же скрылся за привычной усмешкой. — А это тебя ебать не должно, – сказал он ровно, чётко, с лёгкой усмешкой. В классе повисла тишина. Кто-то охнул. Попов медленно выпрямился. Лицо не изменилось, только в глазах что-то дрогнуло. — Ясно, – сказал коротко. – Тогда сам разбирайся с долгами. — Арс, – Шастун выдохнул мягче. – Прости. Сорвалось. Я нервничаю перед играми. И от меня не воняет, ты выдумываешь. Он потёр переносицу. Весь боевой запал улетучился, осталась только усталость. — Дай списать. Пожалуйста. Староста цокнул языком, пробормотал «клоун безответственный», но конспект не отобрал. Шастун впился в тетрадь. На задней парте Олеся шепнула Диме: — Каждый день одно и то же. Я уже расклад могу не делать – и так всё ясно. Дима хмыкнул: — Семейные разборки. База. — Он его за ухо оттащит скоро, как первоклашку, – добавила Олеся, пряча улыбку. Павел Алексеевич, классный руководитель, сидел за столом и делал вид, что проверяет журнал. Он давно не лез в эти перепалки. Только иногда поднимал голову ради того, чтобы крикнуть: «Попов, Шастун, оставьте свои разборки на перемену». Сейчас молчал. *** Звонок с урока прозвенел резко, как выстрел. Класс выдохнул и взорвался привычным шумом. Стулья заскрипели, зашуршали рюкзаки, кто-то громко засобирался в столовую. Арсений медленно сложил ручку в пенал, закрыл тетрадь. Жесты неторопливые, почти сонные. Он не любил суету на переменах. Серёжа рядом уже стоял, накинув зипку поверх рубашки. — В столовку? — Сейчас. Они вышли в коридор. Третий этаж гудел, как улей. Альфа остановился у перил и невольно повернул голову налево. Там, у лестницы, стоял Антон. С Димой. Дима что-то говорил, жестикулировал. Шастун слушал, потом запрокинул голову и громко, на весь коридор, рассмеялся. Кудри откинулись, щёки порозовели. Дима довольно ухмыльнулся и легонько толкнул омегу плечом. Тот толкнул в ответ. Идиллия. Попов смотрел три секунды. Потом челюсть напряглась, пальцы на перилах сжались так, что побелели костяшки. Альфа внутри взревел. Бета вздохнул. — Братан, не лопни от ревности. У нас уборщиц не хватает, оттирать тебя с плитки никто не будет. — С чего ты взял, что я ревную? – дёрнул плечом Арс. — Ты смотришь так, будто Журавлёв украл у тебя что-то. И дышишь, как паровоз. — Я не дышу. — Ты втянул носом воздух. Три раза. Когда Тоха засмеялся. Арсений замер. Инстинкт. — Я просто наблюдаю за дисциплиной. Он должен готовиться к контрольной, а не хихикать с этим… — С этим – кем? — Индюком. Серёжа закатил глаза: — Арс. — Что? Матвиенко выдержал паузу и только потом сказал: — Слушай, я тебя люблю как друга. Правда. Но если ты не перестанешь сверлить их взглядом, кто-нибудь заметит. И тогда вопросы будут не у меня, а у всех. Арсений отвернулся к окну. — Я просто не понимаю, – сказал он глухо. – Что он в нём нашёл? — В Журавлёве? Они дружат уже два года. А репетируют в одной команде – три. Нормальная человеческая дружба. Ты пробовал? Он не ответил. — Вот что я тебе скажу. Просто поговори с ним. Без «ты опоздал» и «от тебя воняет». Подойди и скажи: «Антон, как твои дела? Хорошо выступили?» И всё. — Чтобы он мне в лицо засмеялся? – альфа повернулся к другу, и в его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг. – Или сказал «отвали, Попов»? Нет уж. Я лучше буду делать то, что делаю. — То есть бесить его? — Привлекать внимание, – поправил он с достоинством, которое выглядело смешно в сочетании со сжатыми кулаками. Серёжа посмотрел долгим взглядом, потом медленно закатил глаза: — Ты невыносим. — Заткнись. — Никогда. *** Шестой урок тянулся бесконечно. В классе было душно, солнце клонилось к западу, и косые лучи падали на парты, выхватывая летающие пылинки. Арсений не слушал учителя. Место Шастуна было пустым. Он пропустил и пятый урок. Сначала альфа подумал — ну, снова с Димой репетирует, снова этот их КВН, снова плевать на учёбу. Привык уже. Но запах. Тот самый, усилившийся, сладковатый запах, который ударил в голову утром, не выходил из ноздрей. Он чувствовал его даже сейчас, когда Антона не было в классе. Что-то было не так. Когда прозвенел звонок, Арсений вышел первым. — Ты куда? – крикнул вслед Серёжа. — Потом. Коридоры были почти пусты. Арс быстро прошёл мимо кабинета химии, завернул за угол и остановился. Туалет на третьем этаже. Запах ударил в нос мгновенно. Сладкий. Тягучий. До боли знакомый. Течка. Альфа внутри взревел. Зрачки расширились, дыхание сбилось, в паху стало тесно и больно. Он стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. И, подавляя реакцию, двинулся к дальней кабинке. — Шастун, ты тут? – позвал негромко. Из-за двери послышалось сбивчивое дыхание. — Отвали, Попов, – глухо, голос дрожит. — Не отвалю. У тебя течка, если ты не заметил. Открой, или я выломаю дверь. Замок щёлкнул. Антон сидел на полу, обхватив колени. Лицо бледное, кудри прилипли к вискам, на лбу испарина. Зелёные глаза были испуганными и злыми одновременно. От него пахло так, что у Арсения закружилась голова. Он прислонился к косяку, чтобы не шатнуться. — Чего Журавля своего не позвал? Или Олесю? – усмехнулся Попов, пряча панику. Омега дёрнулся, как от пощёчины, запах стал терпким: — Не твоё дело. Иди отсюда. Я сам… — Сам? Серьезно? – он усмехнулся без веселья. – Сидишь тут, течёшь… Ты хоть понимаешь, чем это могло кончиться? А если бы кто-то другой зашел? Шастун побледнел ещё сильнее. — Вставай. — Что? — Вставай, говорю. В медпункт отведу. — Не надо… — Антон, – голос альфы стал низким, почти рычащим, инстинкты брали верх. – Я сказал тебе встать, а не спорить. Антон поднялся, ноги дрожали, и Арсений, не думая, подхватил его под локоть. Прикосновение обожгло. Запах ударил в десять раз сильнее. Альфа стиснул зубы, внутри все требовало утащить омегу в пустой класс, прижать к парте, вдохнуть этот запах у шеи или запястья, сделать своей прямо сейчас. — Не дёргайся, – хрипло сказал Арс, ведя его к выходу. – Я за себя сейчас тоже не ручаюсь. Ты такой сладкий, что у меня уже крыша едет. Антон резко дёрнулся, но не вырвался. — Что? — То, – Попов почти рыкнул, стараясь не смотреть на оголённую шею омеги. – Меньше биологию прогуливать будешь. Ты хоть знаешь, что запах омеги в течку делает с альфой? Можем здесь остаться. Я с удовольствием объясню на пальцах эту тему такой красивой омежке. Хочешь, познакомлю с материалом доступным языком? Омега покраснел до корней волос: — Заткнись! — И это твоя благодарность? Я тебя на руках готов нести, а ты «заткнись». Иди уже, пока я не передумал и не утащил тебя в подсобку. Медсестра, Светлана Алексеевна, ахнула, когда они вошли. — Господи, Антон! Что с тобой? — Течка, – коротко сказал Арсений, усаживая Шастуна на кушетку. – Первая, судя по всему. Он не понял сразу, что происходит. Женщина засуетилась, накрывая омегу пледом, проверяя пульс, что-то приговаривая. Попов отошёл к двери и достал телефон. — Сейчас, – сказал он, не оборачиваясь. – Я вызову водителя. Он отвезёт его домой. — Арсений, – голос Антона был тихим и каким-то… потерянным. – Ты… зачем? Арс замер. Не обернулся. — Потому что ты идиот, – сказал он глухо. – И потому что я… – он запнулся. – Ладно. Неважно. Он набрал номер. — Алло, Стас. Машину к школе. Срочно. Я сейчас выйду, скажу куда ехать. Он убрал телефон и повернулся к медсестре. — Водитель будет через десять минут. Вы пока позвоните его родителям, предупредите. А я провожу до машины. — Арсений, ты… – начала Светлана Алексеевна. — Я в порядке, – рыкнул он. Хотя и не был в порядке. Через пятнадцать минут они стояли у входа. Шастун был закутан в плед и всё ещё дрожал. Чёрная машина ждала у крыльца, водитель открыл заднюю дверь. — Как доедешь – сообщи, – сказал Арс, помогая омеге сесть. — Арсений, – Шастун высунулся в окно, зелёные глаза блестели. – Спасибо. Он не ответил. Просто стоял, сунув руки в карманы брюк, и смотрел, как машина отъезжает. Когда машина скрылась за поворотом, он шумно выдохнул. Запах Шастуна всё ещё стоял в носу. Альфа внутри выл от неудовлетворённого желания. Арс закрыл глаза и простоял так минуту, приводя мысли в порядок. А потом достал телефон и написал в чат: Попов: Ты как? Шастун: Живой. И не пиши мне, пожалуйста, пока. Я… не могу думать, когда ты пишешь. *** Прошла неделя. Антон вышел с больничного во вторник. И первые дни Арсений не задирался, не цеплялся, не смотрел в его сторону. Класс заметил. Но в пятницу всё вернулось на круги своя: — Шастун, ты конспект сдал? — Сдал. — Нет, не сдал. Я проверял. Всё как прежде. Но ни один не сказал ни слова о том дне. О том, как Попов держал его за локоть. О том, как Антон потом три дня не мог выбросить из головы его запах на своей толстовке. О том, как Арсений дома сжимал подушку зубами, чтобы не завыть. *** Комната Попова-младшего находилась на втором этаже частного дома. Достаточно большая, чтобы в ней можно было затеряться, и достаточно обжитая, чтобы понять, что здесь живёт обычный семнадцатилетний парень. Который, правда, может позволить себе больше, чем другие, но от этого не становится счастливее. Над письменным столом висела скретч-карта мира с отметками городов, где он был с семьёй или на спортивных турнирах. Рядом была пробковая доска, забитая фотографиями, расписанием экзаменов, стикерами с напоминаниями и парой дипломов. Среди всего этого великолепия затесалась фигурка кота в форме самурая – подарок Серёжи на день рождения, который Арс так и не выбросил, хотя и ворчал. На подоконнике теснились три кактуса. Альфа утверждал, что они единственные растения, которые не вянут от его взгляда. Рядом с горшками валялись наушники и забытая пачка чипсов. На письменном столе – монитор, стопка учебников и тетрадей. И среди этого академического порядка затесалась бейсбольная бита, которую он притащил после одного неудачного похода в спортивный магазин и так и не убрал. Кровать с серым постельным бельём была застелена идеально. Но если приглядеться, из-под подушки торчал планшет, а на прикроватной тумбочке лежал потрёпанный томик из отцовской библиотеки. Сейчас на часах было начало двенадцатого. За окном была темнота весеннего вечера, а в комнате свет фонарного столба отражался жёлтым пятном на потолке. Арсений лежал на кровати, подложив подушку под спину, и скроллил телефон. На нём были старые спортивные штаны и белая майка, открывающая подкачанные руки, усеянные родинками. Волосы растрепались, и одна прядь упала на лоб — обычно он бы её убрал, но сейчас было не до того. Рилсы давно кончились. Тикток предлагал одно и то же. Но он всё равно листал ленту инсты, пока не наткнулся на новый пост. На фото Шастун стоял за кулисами после какой-то игры. Счастливый, с кубком в руках и дурацкой улыбкой до ушей. Подпись: «Мы в финале, люди! Городская лига, держитесь!» В комментариях Дима написал: «Красавчик, Тошка». И смайлик с огнём. Шастун ответил сердечком. Парень посмотрел на это сердечко три секунды. Потом закрыл приложение, открыл снова, но сердечко никуда не делось. — Вот же… – прошептал он в потолок. Перед глазами снова возникла картина из медпункта: Антон, бледный и испуганный, и его запах, ударивший в голову так, что у Арсения до сих пор ныло в паху при одном воспоминании. «Он даже спасибо не сказал нормально. Делает вид, что ничего не было. Может, ему правда всё равно?» Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку и издал глухой, сдавленный звук, что-то между рыком и стоном. Потом сел, потянулся к телефону и открыл чат с Олесей. Арс: Спишь? Ответ пришёл через минуту. Олеся: окак ты чат не перепутал? что-то случилось? Арс: Сделай расклад. На Шастуна и Журавлёва. Олеся: ... ПОПОВ ТЫ ЧТО РЕВНУЕШЬ?! Арс: НЕТ Просто интересно. Олеся: ну да… я сделаю, но не бесплатно) Арсений напрягся. Он знал Олесю — та могла потребовать что угодно. Арс: Что надо? Олеся: время твоего рождения. Арс: ? Олеся: я уже полгода хочу твою наталку сделать все девчонки из параллели умоляли меня разузнать, но я отказывалась а тут сам попался) так что давай, не жмоться) Арс поморщился. Он не верил ни в астрологию, ни в таро, ни во всю эту «духовную лапшу». Но Олеся была настойчивой, а отказывать сейчас значило остаться без расклада. Арс: 7:00 Олеся: капец… даже тут пунктуально всё… ты же ещё и рыбка! очень интересно жди) Он отложил телефон и уставился в потолок. Тишина давила. Снова открыл инстаграм Шастуна, пролистал ленту до постов годичной давности. Вот Антон с Димой на каком-то фестивале, вот они в гримёрке строят рожицы, вот омега держит в руках диплом, а Журавлев обнимает его за плечи. Альфа сжал телефон так, что хрустнул чехол. Он закрыл приложение и уставился в чёрный экран. В отражении увидел собственное лицо, усталое, с резкими скулами и тёмными кругами под глазами. Ровно через час телефон завибрировал. Олеся: всё готово Арс: И? Олеся: по картам между Шастуном и Журавлёвым – дружба. чистая, без романтики. карты прямо говорят: «братская связь, не более». можешь выдохнуть. Арс: А по наталке? Олеся: а по наталке интереснее) у вас с Шастуном ооочень высокая совместимость)) Арс: С чего ты взяла, что я хотел это проверить? Олеся: Попов, во-первых, я умею хранить тайны а во-вторых, я не дура не ради же Журавля ты меня просил расклад сделать надеюсь, теперь ты начнёшь что-то делать? Арс: Олесь… Олеся: ты безнадёжен Арс: Знаю. Олеся: это всё твой скорпион в Марсе, а он ретроградит сейчас… ладно, спи давай Арсений не ответил. Он снова открыл инстаграм Шастуна, нашёл тот пост с кубком и долго смотрел на улыбающегося омегу. «Может, не такой уж и бред эта астрология?» За окном фонарь мигнул и погас. В комнате стало совсем темно. Он отложил телефон, повернулся на бок и закрыл глаза. Он хотел быть рядом. Он хотел быть причиной улыбки Шастуна. И где-то на грани сна и яви ему снова почудился тот самый запах – сладкий, тягучий, до боли знакомый. «Чёрт бы побрал эти инстинкты». *** После репетиции Антон вышел из актового зала первым. Дима задержался, разбирая реквизит с Ваней и Соней. Коридор на третьем этаже был почти пуст, только пара восьмиклассниц стояли у окна, и откуда-то сверху доносились голоса. Он шёл не спеша, перелистывая сценарий на ходу. Он что-то бормотал под нос, репетируя новую шутку, и не смотрел по сторонам. Поэтому он не заметил, как альфа из одиннадцатого класса вывернул из-за угла. Денис. Крупный. Широкий в плечах. С резким запахом, но не перебивающим пот. Он ненавидел КВН. Считал, что выступления на сцене «бабье дело» и «позор для школы». Они столкнулись плечом к плечу. Антон едва не улетел в стену, выронив папку. Листы разлетелись по полу веером. — Смотри, куда прёшь, – сказал омега, поднимая голову, и сразу же пожалел об этом. Дэн сделал шаг к нему так, что между ними практически не осталось и метра. Восьмиклассницы у окна замерли. В коридоре стало тихо. Это была та самая тишина, когда воздух сгущается и пахнет железом. Альфа схватил Антона за ворот худи. Небольно, но крепко. Так, что омега приподнялся на цыпочки. Худи натянулся, оголяя ключицы. Запах резко изменился. Он стал терпким, испуганным, с кисловатой ноткой стресса. Альфа внутри старшеклассника, судя по расширенным зрачкам, почуял это и довольно дёрнулся. — А теперь слушай сюда, — он наклонился к самому лицу. — Я тебя… Но договорить не успел, из-за угла вылетел Арсений. Он будто материализовался из воздуха, с горящими глазами, сжатыми кулаками и запахом ледяной ярости. Не сказал ни слова. Просто ударил. Кулак пришёлся обидчику в челюсть с расчётом, без замаха. Дальше было месиво. Их растащил Павел Алексеевич. Арсений остался с разбитыми костяшками, с каплей крови на белой рубашке. Антон стоял у стены, бледный, с широко раскрытыми глазами. Когда Попова вели мимо, тот даже не посмотрел в его сторону. Но запах, хвойный, с горьковатой ноткой боли и невысказанного «как ты?» Шастун втянул непроизвольно. «Попов – идиот», – прошептал он. Но в голосе не было злости. *** Квартира Антона находилась в обычной панельной девятиэтажке, в спальном районе. Небогато, но уютно. Его комната была маленькой, но каждый сантиметр здесь дышал жизнью. На стенах были расклеенные афиши КВН, фотографии с фестивалей, смешные стикеры с забавными надписями. Над кроватью висела гирлянда из маленьких лампочек, вечером они создавали уютный полумрак, в котором хотелось пить чай и переписывать сценарий в сотый раз. На подоконнике стояла банка с разноцветными ручками и маркерами. Он любил рисовать и часто делал зарисовки для сценариев. Рядом валялся мятый листок с наброском новой миниатюры. Кровать была застелена пледом с котами. Мягким, выцветшим, но таким родным, что омега брал его с собой даже на дачу. На письменном столе стоял ноутбук с открытым сценарием, а рядом стояла кружка с недопитым чаем и тарелка с печеньем. Антон сидел на кровати, обхватив колени руками, пока он не дернулся от того, что в дверь постучали коротко и по-свойски. — Войдите, – сказал Шастун, не поднимая головы. Дима Журавлёв просунул голову в щель, огляделся и вошёл. — Тётя Майя сказала, что ты сидишь тут и грустишь, – он плюхнулся на стул, тот жалобно скрипнул. – Решил принести тебе вкусняшек и поговорить. Шастун усмехнулся уголками губ, но улыбка вышла грустной. — Спасибо. Не надо было. — Надо, – Дима открыл колу, протянул одну Шастуну. – Ты сегодня бледный был, когда из школы выходили. Я переживал. Он сделал глоток, помолчал и спросил: — Слушай, я, конечно, не фанат Попова, и он та еще заноза… Но сегодня он отличился, по-моему. Я до этого думал, что не в его стиле бить первым, ну, ладно. Ты-то в порядке? — Он каждый раз рядом, – тихо сказал Шастун. – То подножку поставит, то конфеты подложит, то дерётся из-за меня. Я не знаю, чего он хочет. — Знаешь, – сказал Дима серьёзно. – Ты просто боишься признать очевидное. — Нет, даже не начинай, – перебил Шастун, не поднимая глаз. – Я боюсь, что если это правда, то я… тоже. Ну… немножко. Может быть. Когда он не бесит. Дима молчал. Ждал. — И вообще, – сказал он совсем тихо, почти себе под нос, – если бы он не вёл себя как мудак, я бы уже давно… Он красивый. Дурак, конечно. Высокий. Глаза у него… голубые такие, когда злится, они темнеют, как грозовое небо. А когда смотрит вот так, издалека – светлые, как лёд. И пахнет от него… хвоей. И чем-то горьким. И безопасным. Как от костра в лесу, когда ты один и тебя никто не найдёт, но это почему-то не страшно. Шастун тряхнул головой, отгоняя мысли. Кудри упали на лицо. — Ладно. Неважно. Дима посмотрел долгим взглядом: – Ты влюбился в этого гада. И он влюбился в тебя... И вы оба – идиоты, потому что вместо того, чтобы поговорить, вы пятый год играете в кошки-мышки. Дима поднялся, хлопнул друга по плечу и направился к двери. Уже в дверях обернулся. — Тош, серьёзно. Поговори с ним. Ну, или пусть он поговорит с тобой. *** Конец мая. Дворец культуры «Родина». Зал битком. Пахнет попкорном, чужими духами и адреналином. Где-то на балконе плачет ребёнок. В первых рядах — жюри с каменными лицами. На сцене мелькают команды: кто-то смешно упал, кто-то выдал шутку про ЕГЭ, кто-то спел пародию на рэп. Арсений сидит в первом ряду. Билет он достал как плату за списывание, и это лучшая сделка в его жизни. Слева Серёжа грызёт чипсы. Он не замечает ничего. Потому что на сцене Антон. Омега сияет. Софиты выхватывают его кудри, они горят золотом. Он шутит, а зал взрывается. Он смеётся, а у Арса внутри переворачивается всё. — Победитель городской лиги КВН – 2026! Команда «БВ»! Зал взрывается. Арсений не помнит, как встал. Как Серёжа крикнул «беги», как Олеся толкнула в спину: «Скажи уже наконец!». Он просто бежит за кулисы. Шастун стоит с кубком, улыбка во весь рот. Арс хватает его за запястье и тащит в маленькую гримёрку. Щёлкает замок. Темно, тесно, пахнет старой косметикой и их запахами, смешанными в одном воздухе. — Ты чего творишь? Там люди… — Я первый тебя поздравлю, – перебивает Арс. – Я первый. Потому что я… Сжимает кулаки, глядит в пол. Потом поднимает глаза, голубые, почти серые от напряжения. — Антон. Ты мне нравишься. Давно. Ещё с пятого класса. Портфель я спрятал. Резинку на волосы я привязал. Конфеты я положил. Дневник с дерева снял. Всё я. Потому что не умею иначе. Только боюсь и ревную. И задираюсь, потому что если подойти и сказать «ты красиво шутишь» – ты же засмеёшься. — Засмеюсь, конечно, – выдыхает Шастун. — Ну вот. Тишина. Лампочки жужжат. За дверью орут «горько!». Шастун смотрит на Арса долго. Потом медленно, очень медленно улыбается. Не колюче. Не язвительно. А первый раз по-настоящему. — Дебил, – говорит он. – Ты дебил, Попов. — Знаю. — Я бы и так согласился. Если бы ты не бесил меня так, что хотелось стул на тебя перевернуть. — То есть… — То есть ты ведешь меня в кафе. Ты мне должен в качестве морального ущерба и за то, что я чуть нюх не потерял от твоей ревности. Арсений выдыхает так, будто пять лет не дышал. Потом улыбается. Впервые по-настоящему, с облегчением и счастьем. Он делает шаг. Ещё один. Запах омеги ударяет в голову, он наклоняется, берёт лицо Шастуна в ладони и целует. Мягко. Неуверенно почти. И чувствует, как Антон отвечает и улыбается прямо в поцелуй. Они выходят из гримёрки. За дверью стояли все свои. Дима с кубком. Олеся с телефоном. Серёжа с чипсами. Даже Павел Алексеевич пришёл, зараза, и улыбается. — Идём, – говорит Арс. – Ты мокрый, голодный и только что выиграл городскую лигу. И вообще, ты теперь мой. — Твой неисправим, – уточняет Шастун. И ведёт его к выходу через зал, где уже гасят свет, через фойе, где пахнет попкорном и победой, на улицу в тёплый майский вечер, с запахом сирени и чего-то нового, такого правильного, отчего у обоих внутри всё поёт.