Предрассветные сумерки

***

      Грант любил ночи. Летние, тихие, беззаботные. Когда прохладный ветерок задорно проходится по оголённой коже щиколоток, а мягкая, немного мокрая от сырости трава шуршит под ногами. Он проходит по ней в одних тапочках, ступая мягко и размеренно, чтобы не спугнуть эту тишину. Закрывает глаза. Прислушивается. Где-то рядом, буквально справа, сверчки отбивают свою весёлую трель. Где-то вдалеке, на грани слышимости проносится журчание реки — мерное и тихое. Мужчина иногда представлял, как плывёт по ней, будто в невесомости. Вода мягко, бережно и ласково обволакивает его тело, касается, поглаживает по спине, словно любящая мать обнимает своего ребёнка. Раскинув руки, он отдаёт свою судьбу течению, позволяя унести его — куда-то далеко, где он никогда не был, где его никто не знает и лишь мерцающие, переливающиеся холодным светом точки на тёмном небе предстают перед глазами. Большой белый шар — луна — плыл по небу, плавно направляя, будто защищая от тьмы леса, не давая сбиться с пути. И лишь ночные звуки природы раздаются в этой мгле, унося с собой, заставляя забыть всё плохое. В голове стоит приятная, тяжёлая пустота.       Он открывает глаза.       Бесконечный горизонт. Вот что предстаёт пред его взором.       Бескрайние просторы. По-настоящему потрясающий и великолепный пейзаж, от которого захватывает дух. Трава, переливающаяся всеми оттенками зелёного, шелестит всякими разными способами, покачиваясь то с одной стороны, то с другой, и если попробовать лечь на неё, ощутишь непредельную мягкость, что больше не захочешь встать. Редкие тёмно-зелёные деревья и кусты покачиваются в такт, словно следуя нотам какой-то магической мелодии, неизвестной людям. Иссиня-чёрное небо лазуритового цвета усыпано мириадами звёзд. Маленькие точки блестят, переливаются, на глазах превращаясь в созвездия. Большая, круглая луна смотрит свысока, придавая всем окружающим вещам серебристый отлив. И если попробовать протянуть руку, то точно сможешь коснуться небесного светила. Ближе к горизонту бесконечная синева угасает и с каждой минутой, с каждой секундой превращая небо в разноцветный холст художника-импрессиониста.       Весь мир словно остановился, замедлив свой ход.       Грант задерживает дыхание, боясь, что мираж исчезнет. Растворится.       Он ощущает себя таким маленьким, таким крошечным по сравнению с тем, что видит.       И он готов сорваться в места, раскинуть руки в стороны и бежать. Далеко и долго. Кричать. Громко, чётко, чтобы весь мир услышал возглас человека, который свободен. Лететь по небу, словно птица, порхать над лугами как бабочка и слиться с самой природой. Отдаться ей, этой застывшей импрессии. Впечатлению. Навсегда остаться в этом месте и забыть обо всём. Отдаться тьме ночи и бежать, бежать, бежать...       Но он продолжает стоять, молча наблюдая за предрассветными сумерками.       Где-то вдалеке слышится крик петуха.       Мужчина тянется к внутреннему карману куртки. Вынимает пачку сигарет. Достаёт одну, зажимает между указательным и средним пальцами и подносит в губам. Нащупывает во внешнем кармане старую, изношенную временем зажигалку «Zippo» — знакомый вес в руке ощущается так правильно, так успокаивающе. На корпусе видны царапины — маленькие и многочисленные, они соединяются между собой, создавая примитивные узоры. Рифлёная поверхность, по которой скользят пальцы, красиво отливает серебром в лунном свете. Прошедшая через огонь и лёд вещица манит взор, притягивает взгляд. Грант одним пальцем откидывает крышку — раздаётся характерный металлический щелчок. Затягивается. А после подносит зажигалку к концу сигареты и поджигает, прокрутив колёсико. Яркий, переливающийся синим пламенем огонёк вспыхивает во тьме, трещит и на миг озаряет лицо мужчины светом, отбрасывая и рисуя на его лике причудливые тени. Белый табак начинает искриться ярко-красными угольками, мгновенно преобретая серый оттенок, осыпаясь пеплом. Он чувствует привкус горечи на языке. Задерживает сизый дым во рту, буквально на секунду, и медленно, плавно выдыхает. Резкий запах заходит в ноздри, обжигая слизистую. Клубы расходящегося дыма поднимаются вверх, в ночное, безоблачное небо. Серый, отливающий белёсым цветом, он сливается с окружающим, очерчивает в воздухе контуры, словно призрак.       Грант заворожённо наблюдает, как дым то исчезает, растворяясь в воздухе, то вновь появляется. «Цикл» — думается ему.       Сигарета сгорает до фильтра.       Он опускает окурок на землю, разжав пальцы. Достает новую и вновь поджигает.       Ещё раз затягивается, в этот раз намного медленнее и интенсивнее.       И выдыхает горький, смертельный дым. Он оседает в лёгких, каждым своим миллиметром заполоняя всё пространство, пуская в кровоток спокойствие. Странная пустота и безмятежность течёт по венам, но взамен забирает здоровье. Привычка, которая плотно вошла в его жизнь — была красива. Как эстетически, так и просто... спасающая от суеты. Мысли прочищаются, когда он курит. Напряжение покидает плечи, когда затягивает поглубже. Дневные тревоги и заботы, которые каждый день давят на плечи, словно стираются в этом моменте, становясь неважными и незначительными. Он знает, что это вредно. Знает, что по-настоящему сигарета не избавит от стресса. Но как и все зависимые люди, не может оторваться, избавиться от этого прекрасного и обволакивающего чувства утешения, размещённого в табаке. Слишком много в его жизни вещей, от которых следует забыться в такой вещи, как курение.       Он стоит и теребит ткань старой куртки, почти не моргая.       Сердце мирно стучит где-то в груди.       Тишина.       Несколько секунд спустя он слышит тихие, шаркающие шаги позади себя. Кто-то аккуратно пробирается к одиноко стоящей фигуре, осторожно ступая по траве, будто боясь нарушить тишину. Грант не оборачивается. Он знает, что это ни к чему и продолжает наблюдать за небосводом.       Шаги приближаются и вскоре стихают.       Кейн встаёт рядом. Белая хлопковая футболка, которую Грант когда-то отдал ему, сейчас висит на худом теле мешком, оголяя шею, ключицы и часть плеча. Снова не послушал. Надел лёгкую, едва согревающую одежду, когда на улице нулевая температура. «Дурашка» — думает про себя Грант и почему-то улыбается. Мысли о том, что Кейн, проснувшись посреди ночи и не заметив создателя рядом, нацепил первое, что попалось под руку и пошёл за мужчиной, почему-то вызвало в душе странное, разливающееся тепло и нежность. Красноватые, мягкие пряди с едва заметным белым отливом покачивались от лёгкого ветра, отчего чёлка, обычно прикрывающая линию глаз, теперь ушла в стороны, раскрывая большие, выразительные глаза Кейна. Красивые и потрясающие. Он облизывает сухие губы, мягкая линия подбородка слегка опускается в такт действию. В профиль раскрывается другая, более прекрасная часть Кейна, и кажется, Грант влюбляется всё больше.       Лик его выражает спокойствие. Парень расслаблен, если не считать нервно подрагивающегося кадыка. Их плечи едва соприкасаются. Кейн ничего не говорит. Лишь взирает вдаль, в светлеющий небосвод, как и стоящий рядом.       Сигарета снова сгорает до тла. Но Грант не спешит доставать новую.       Переферическим зрением мужчина замечает, как мелко и часто дрожат плечи его возлюбленного, как подрагивают тонкие губы, выдыхая облака белого пара.       — Ты замёрз. – не упрёк, просто констатация факта.       — Ты снова здесь. – шепчет в ответ Кейн, не отрываясь от прекрасного зрелища.       Солнце начинает вставать.       Они молчат.       На фоне раздаётся трель сверчков, прерываящая эту тишину.       Да, Грант часто приходил сюда, чтобы просто постоять. Послушать журчание реки и ночные звуки леса. Чтобы успокоить блуждающий разум — дух — и привести мысли в порядок. Заземлиться, если по-простому. Часто он вскакивал с постели посреди ночи, потому что мучали кошмары и он просыпался в холодном поту. Кошмары о цирке. Вечной изоляции. Одиночестве. Он не мог оторваться от неприятных воспоминаний, тяжесть в груди, как и в душе, давила на нервы. Натягивая его как струну. Но он успокаивался, когда устремлял взор на мерно спящее лицо своего любимого создания, бывшего конферансье — становилось легко. Он очень любил своё творение. Безумно и безусловно. Но сердце всё равно продолжало бешено колотиться о рёбра, не в силах остановиться. В такие моменты хотелось лишь две вещи. Первую — не разбудить чуткого Кейна. Вторую — покурить. Он мог бы сделать это и на балконе, или на крыльце, но почему-то не хотелось. Хотелось прогуляться. Да, прогуляться. Где-то подальше от их маленького, деревянного домика в деревне. В чистом поле. Посмотреть на звёзды и просто... успокоиться, подумать. Так он и стал сюда ходить. Тем более в этом месте красивые закаты. Как и рассветы.       Кейн знал об этих похождениях. Он заметил это ещё в первый раз, когда создатель резко поднялся с кровати. Он проснулся и увидел его — всего в поту и с бегающими туда-сюда глазами. Кейн тогда сделал вид, что спит. Грант бережно, почти невесомо поцеловал его в висок, мягко касаясь губами краешек волос. Парень краем глаза наблюдал, как создатель собирается — залпом выпивает стакан воды, возбуждённо натягивает штаны, накидывает куртку, хватает со стола пачку сигарет с зажигалкой и аккуратно выходит за дверь, тихо щёлкнув затвором.       Кейн сразу же поднялся, едва натянул тапочки-пузыри и лишь в одной мятой футболке с домашними шортами вышел за двор. Было холодно, невзирая на лето. Он ещё не до конца освоился тому, что нужно одевать тёплые вещи, чтобы попросту не замёрзнуть. В цирке не было температуры. Он не привык к такому. Кейн следовал за ним. Создатель ушёл недалеко — всего на несколько десятков метров в сторону пустыря. Он видел, как тот остановился перед небольшим кустом, глубоко вдохнул и затянулся сигаретой. Смотрел, как тот нервно курит и не мог что-то сказать, что-то сделать. Успокоить. Он... не умел. В глубине души он понимал, что это из-за него, что по его вине любимый человек вскакивает посреди ночи и бежит куда-то только для того, чтобы забыться, но ничего не мог сделать. Было стыдно. И страшно, вначале.       Потом Грант заметил, как тот стоит за деревом, стараясь слиться с окружающей средой. Но слишком яркие красные волосы выдавали его с потрохами. Он тогда сказал, что тому необязательно идти за ним. Он обязательно вернётся, просто... ему нужно было побыть одному некоторое время. Кейн понимающе кивнул, перестав ходить за ним в такие ночи, но сегодня вдруг снова захотелось увидеть любимое лицо в свете луны. В этом мире она была прекраснее некуда. Теперь конферансье понимал, что было не так в цирке, и уже придумывал, какие изменения можно было бы внести — но резко останавливал ход мыслей, понимая, что в этом больше нет смысла.       За все прошедшие минуты они не проронили ни слова.       Где-то вдалеке послышался ещё один крик петуха. Более длинный и пронзительный.       Грант прислушивался к дыханию Кейна, улавливая каждый вдох и выдох. И заметил, что тот дышит слишком часто. Грудь беспокойно вздымается, а белые клубы пара часто-часто вырываются из его рта. «Пытается согреться» — догадался мужчина.       — Ты дрожишь.       — Холод мне не страшен.       Твёрдо ответил Кейн, хотя в голосе прослышалась нотка дрожи. Сразу же после этих слов сильный порыв ветра пронёсся рядом, обдав открытую кожу ледяным потоком, вызывая пилоэрекцию. Кейн ёжится, обнимая себя руками и вжимает голову в плечи, пытаясь согреться.       Грант усмехнулся про себя.       Не страшен, как же.       Кейн иногда забывал, что человеческом теле он способен ощущать то, чего не мог в цифровой плоскости. Чувствовать смены температуры, например. А ещё у него появились потребности, без которых он просто бы умер. Вначале было сложно — Кейн едва мог адаптироваться к новому, неизведанному миру, со своими правилами и законами. Но с каждым днём становился всё более и более приспособленным, хотя иногда случалось и такое.       Но в этот раз Кейн не забыл, просто соврал, чтобы Грант не беспокоился лишний раз. Потому что тот так сильно заботится о своём творении, что Кейну даже неловко: хотя раньше он не испытывал подобного чувства. Он вообще чувств не ощущал. Раньше. Ему приятно и радостно получать это внимание, но ему хочется выглядеть более самостоятельным в глазах создателя. Поэтому и врёт.       И Грант прекрасно об этом знает.       Он молча стягивает с себя потрёпанную кожаную куртку, поворачивается и встаёт лицом к Кейну, накидывая на дрожащие плечи, как мантию. Кейн вздрагивает от неожиданного действия и поднимает глаза на мужчину. Тот продолжает усердно поправлять одежду, не смотря на него, укрывая тщательнее. Проходит ладонями по предплечьям верх-вниз, мягко и заботливо поглаживая. Останавливается, наконец поднимает лик на парня, улыбается самыми уголками губ. В глазах читается вопрос — «Лучше?» Через пару секунд Кейну становится теплее — дрожь в конечностях спала, а сердце начало биться быстрее, качая кровь. Но он точно не знает — это от наступившего тепла от накинутой куртки, или от того, что создатель стоит слишком близко? Тот слишком глубоко вглядывается в суженные зрачки, будто пытаясь что-то найти. Почему-то становится стыдно. Жар обжигает щёки. Он сглатывает вязкую слюну и опускает взгляд вниз — на свои ладони, пытаясь снять напряжение, отвести все подозрения.       Грант делает тоже самое. Немного наклоняется, берёт его руки и мягко сгибает в локтях, кладёт ладони возлюбленного в свои. Ледяные пальцы касаются его собственной сухой, горячей кожи, обжигая холодом. Контраст просто колоссальный. Гранту становится беспокойно, и его светлые брови мягко опускаются.       — Совсем холодные. – одними губами шепчет мужчина. Голос тонет в окружающей их тишине.       Он накрывает его ладони своими, запечатывая «домиком» с двух сторон. Даже тут огромная разница. Ладони Кейна — маленькие и аккуратные, пальцы длинные и изящные, такие обычно у хороших пианистов. В то время как у него — большие, сухие и вечно тёплые, почти горячие, какая бы погода не была на улице. Он поднимает сплетённые вместе руки и подносит к своему лицу — ко рту — и медленно выдыхает горячий воздух из лёгких, обжигая чужую кожу — согревая.       Кейн замирает.       У него распирает дыхание.       Он смотрит на мужчину пред собой и не может поверить тому, что видит. Внутри наматывается целый клубок самых разных чувств и ощущений. Его переполняет и разрывает чувство огромной-преогромной любви и нежности, когда он видит, как создатель бережно согревает его ладони, вдыхая жизнь. Он пребывает в удивлении от этого поступка, как жертвенно и прекрасно это выглядит — как тот отдал свою куртку, сам оставшись в одной майке. Кейн чувствует каждый горячий выдох на своей коже — ласковый до боли. Словно... разряд тока. Только лучше. По спине проносится вагон ещё странных и непривычных мурашек, хотя он стоит в куртке и ему тепло. И физически, и... душевно. Да, скорее всего у него есть душа, если он может ощущать все эти головокружительные вещи. И испытывать ответные чувства.       Ветер играет с русыми волосами создателя. Несколько белёсых прядей вылезают из причёски, спадая на лицо — бледное, вытянутое, с заострёнными скулами, а красивая, мягкая борода щекочет кончики пальцев. Но больше всего манили глаза. Их голубизна, сливающаяся с чернотой расширенных зрачков, походила на безумно глубокий и бездонный океан, в котором хотелось... да, хотелось утонуть. Сам не понимая почему, Кейн желал, чтобы эти глаза смотрели только на него и ни на кого больше. Он восхищённо перемещал взгляд от одной части лица на другую, едва вспоминая дышать. Его человеческая версия была такой... живой. Красивой. Прекрасной. Удивительной. Он никогда бы не смог воссоздать и передать всю красоту создателя в цифровой мир. Не поместилось бы. Он не может поверить, что этот прекрасный человек принадлежит ему. Что его создал именно он. Чем он заслужил в своей жизни такой дар, такое сокровище? Он ведь такой добрый. Такой нежный. Безумно искренний. Кейн не может поверить, что его любят. Заботятся и берегут. Он никогда не чувствовал себя настолько... любимым. Нужным. Ценным. Желанным. Чаша переполняется. Переизбыток чувств. Глаза начинают неприятно щипать и он не может сдержать слёз.       — Грант...       Голос содрогнулся. Хриплый всхлип раздался в тишине предрассветного неба, разрезав воздух.       Мужчина отрывается от своего дела, услышав зов, и убедившись, что ладони его возлюбленного достаточно согрелись, поднимает взгляд. Он встречается с глазами своего творения и вдруг замирает. Кроткий, рваный выдох срывается с шершавых губ. Целый мир застыл в этих очах — влажных и прекрасных. Крупные, солёные капли сползают по щекам, оставляя мокрые дорожки. Спадают на одежду, землю, траву. Глаза — бездонные, цвета самых ярких, цветных и бескрайних лугов и полей, и безоблачного неба, простирающегося над водной гладью притягивают и запечатывают в себе. Они, смотрящие на него с такой нежностью, с такой любовью и теплотой, что Грант на миг забывает, как дышать.       Насколько Кейн был красивым в этот момент, просто не передать словами.       И в этот момент он понял, что хочет сделать. И делает.       Грант опускает ладони Кейна, вместо этого протягивает руку к его лицу и встаёт ближе, максимально вплотную — и прикасается к мокрой щеке, стирая влажную дорожку. Разница в росте сейчас ощущается особенно остро, заметно, от того и очень интимно. Кейн смотрит на него снизу-вверх, будто заворожённый — с таким блеском и едва различимым азартом, огоньком — будто не видел ничего более захватывающего и прекрасного зрелища, чем Грант. Любуется, словно картиной в галерее — самой дорогой и красивой. Это ужасно льстит и мужчина, не в силах больше медлить, наклоняется к родному лику и прикрывает глаза — Кейн делает тоже самое — и целует мягкие, солёные губы, накрывая своими. Солнце наконец встаёт из-за горизонта, ослепляя их лица ярким светом.       Их губы встретились сначала робко — соль слёз Кейна смешивалась с тёрпким, горьковатым привкусом табака, оставшимся на губах Гранта. Затем напор постепенно увеличивался, стирая все рамки возможных граней. Грант притянул Кейна ещё ближе, зарываясь пальцами в его мягкие, растрёпанные волосы, заставляя того опрокинуть голову. Кейн же проводил руками по его плечам, спине, пытаясь отыскать точку опоры, удержаться на подрагивающих от холода и ощущения жара поцелуя ногах. А тот становился глубже, требовательнее. Грант первым коснулся чужих губ кончиком языка, спрашивая разрешения. Кейн, охваченный этими новыми, манящими чувствами поддался, приоткрыв рот, впуская его внутрь. Их языки встретились — влажные и горячие, они сплетались воедино, переплетались в странном, хаотичном танце. Перед глазами пылали искры. Много искр. Они изучали друг друга. Каждую клеточку чужого тела. Отстранялись на короткие мгновения, глядя прямо в глаза напротив, чтобы набрать хотя бы немного воздуха и не задохнуться, затем вновь прилипали друг к другу, не в силах сдерживаться.       Они целовались долго, то перехватывая инициативу, то отдавая другому. Расслаблялись, просто соприкасаясь языками и губами, то впивались друг в друга настолько глубоко и сильно, что почти что задыхались. Это было безумием. Их тихим, общих на двоих безумием. Когда кислорода в лёгких стало критически не хватать, они в последний раз отстранились друг от друга, тяжело дыша. Короткая ниточка слюны, протянувшаяся от их губ, засветилась в солнечных лучах, продолжая тянуться и тут же разорвалась, символизируя конец их страсти.       Лицо Кейна приобрело розоватый, почти красный оттенок. И на свету это было видно намного ярче и выразительнее. Тот рвано и прерывисто дышал, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, опаляет лик Гранта горячим дыханием. Щёки продолжают пылать, гореть, наливаясь кровью — и это точно не из-за холода. Грант, приводя дыхание в порядок, облизывает свои губы, слизывая остатки поцелуя. Кейн распахивает глаза, резко отводя их в сторону, и будто бы стал дышать ещё чаще. Мужчина моргнул, поглаживая того по волосам.       — Ты весь красный. – произносит он с улыбкой.       — Это... из-за холода. – пытается защититься Кейн, но дрогнувший голос выдал смущение.       Грант не может сдержать глупую улыбку и притягивает возлюбленного к себе, заключая в крепкие объятия. Закрывает глаза и слышит быстрый, рваный и живой стук груди и забывается в этом моменте. Растворяясь в любимом человеке. В своём творении. Он начинает смеяться. Тихо, искренне. Плечи приподнимаются в такт беззвучному смеху. Кейн замирает, пытаясь вникнуть, что к чему, анализирует, а затем ответно прижимается к нему, буквально вжимая свои руки в его спину. Нюхает ещё невыветрившийся запах табака, пытаясь вдохнуть побольше и глубоко, чтобы навсегда запомнить этот аромат — такой знакомый и родной, всё потому что принадлежит Гранту, его прекрасному и такому доброму создателю. Он прикрывает глаза.       Спустя несколько минут долгих объятий, мужчина наконец остраняется, почувствовав, что его создание вновь начинает пробирать мелкая дрожь. С наступлением рассвета на улице похолодало ещё сильнее и есть шанс, что Кейн заболеет. Он этого не хочет. Тот нехотя расслабляется, разжав руки и позволяет холодному воздуха вновь пробраться под футболку.       — Пойдём. Если простоим ещё немного — ты заболеешь. – произносит Грант вполголоса. В словах слышится смех — искристый и светлый.       Кейн не отвечает, лишь согласно кивает, едва мотнув головой, и устремляет взгляд вниз — в землю, не в силах поднять. Грант понимающе похлопывает того по плечу, подбадривая. Кейн такой стеснительный, когда дело касается поцелуев. Просто очарование. Как же сильно он любит своё творение.       Он берёт чужую ладонь в свою, сплетая пальцы в замок. Ещё раз улыбается ему — тепло и со всей нежностью, на которую только и способен. Они разворачиваются и направляются к домику, попутно разговаривая о том, какой будут заваривать чай — с бергамотом или ромашкой, и какими способами они будут отогревать Кейна.       Солнце окончательно поднялось над горизонтом, соцерзая свой мягкий, целительный свет. Луга, леса и домики освещаются яркими оранжевыми оттенками, постепенно переходя в светло-жёлтые. Природа просыпалась ото сна. Пели птицы, сверчки заводили свою весёлую, ещё более громкую трель и где-то в этом огромном, прекрасном и реальном мире двое безумцев нашли друг друга.       Наступил рассвет, стирающий все возможные границы.       Рассвет их новой, счастливой жизни.