Мёртвый поэт

По правде говоря, никто из них не хотел костюмированную вечеринку, кроме Вэй Усяня, но придурок умеет добиваться своего. С кем-то шантажом, с кем-то уговорами. Вот Сюэ Яна, например, наверняка подкупил конфетами, а Не Хуайсан и так согласился — он просто долбанутый. Как Вэй Усянь уламывал Лань Ванцзи, Цзян Чэн даже представлять не хотел, но там явно было что-то слишком: за кроличьи уши, как у моделей плейбоя, однозначно пришлось сделать что-то отвратительно грязное. Боги, какая же они всё-таки мерзотная парочка!    Сам Цзян Чэн во всё это вписался, конечно же, не по своей воле. Просто проспорил, да ещё и так тупо! Знал же, что по части поглощения острой лапши Вэй Усяню нет равных, но тот предложил на скорость, и Цзян Чэн как обычно повёлся. И почему так всегда происходит? Что за нездоровое отношение к челленджам? И ведь засранец всегда знает, как взять брата на слабо, и вечно этим пользуется! Победителю, которым, естественно, оказался Вэй Усянь, конечно же, причиталось желание.      — Хочу, чтобы ты пришёл на мою вечеринку в костюме мёртвого поэта, — заявил Вэй Усянь. — И разговаривал стихами.    — Это уже два желания, — заспорил Цзян Чэн.    — Хорошо, перефразирую: хочу, чтобы ты пришёл в образе мёртвого поэта, разговаривающего стихами.    К такой формулировке придраться не получилось, и пусть Цзян Чэн слабо представлял, как должны выглядеть мёртвые поэты, а его навыки стихосложения были приблизительно на уровне «кровь-любовь», «страдания-хуяния», пришлось заморочиться.    А-Цзе сказала, что ему нужны фрак и обязательно позорная рубашка с рюшами. «Позорная» — это, конечно, сказал уже сам Цзян Чэн, потому что… рюши? Серьёзно? Однако сестра проявила мягкую настойчивость — смотрела тем самым взглядом, когда проще сходить и отпинать пару щенков, чем сказать ей «нет».    В общем, рюшам и жабо у Цзян Чэна имелось весомое оправдание: его заставили, вынудили, обязали.    Сама Яньли выглядела, конечно, потрясающе мило, сделав свой уже сильно беременный живот частью костюма. Она соорудила из пышной юбки что-то вроде гнезда и когда-то успела вышить на футболке большущее яйцо. Получилось не только оригинально, но и жутко трогательно. Ну и Павлин отлично завершил образ, нарядившись павлином. Он, правда, утверждал, что это Фэнхуан, но какой из него феникс? Все прекрасно понимали, что Павлин всегда останется Павлином, хоть фениксом его ты обзови, хоть драным петухом.    Для того, чтобы Цзян Чэн превратился из придурка во фраке и рюшах в мёртвого придурка во фраке и рюшах, Вэй Усянь накапал ему на жабо искусственной крови, а с бледностью и синевой под глазами отлично справились семьдесят два часа работы в неделю. Оставалось только научиться говорить стихами. За пару дней до вечеринки Цзян Чэн даже собирался поискать в сети какой-нибудь мастер-класс по стихосложению, минуты на три, поскольку больше свободного времени у него всё равно не было, но потом кто-то в офисе перепутал расчеты, и вместо свободных трёх минут он получил дополнительные загруженные полчаса.  В итоге Цзян Чэн решил, что лучше будет молчать, пусть и очень хотелось прокомментировать этот цирк, который все почему-то называли днём рождения Вэй Усяня.    О Небеса! Ну какой из Вэнь Чао Джокер? Джокер ведь не просто ебанутый на голову психопат, он ведь ещё и гений! Или еблан решил, что наличие рядом разукрашенной шаболды в коротких шортах скрасит это малюсенькое, как его мозг, несоответствие?     Так или иначе, первые полчаса вечеринки прошли, можно сказать, сносно. Все по большей части были заняты разглядыванием друг друга, и Цзян Чэна, притаившегося в углу, мало кто замечал. Однако это не входило в планы Вэй Усяня, который, между прочим, не сильно заморочился костюмом, а лишь нацепил на голову маску волка. «Лань Чжань зайчик, а я — волк. И ночью я его съем, — объяснил он. — Если ты понимаешь, о чём я». К сожалению, Цзян Чэн понимал, но очень-очень-очень хотел бы не понимать. В общем, отсидеться в углу Вэй Усянь ему не позволил, завопив на весь зал, что ждёт поздравления от своего младшенького братишки.    — Давай, Чэн-эр–р-р, — прорычал он, считая, что это офигеть как забавно. — Не стесняйся.    Мысленно спросив у Вселенной, за что она так с ним, Цзян Чэн достал из нагрудного кармана красный конверт и протянул Вэй Усяню, который, блядь, панически боялся собак, но нарядился драным волком. И где логика в этой лохматой голове? Впрочем, акцентировать на этом внимание Цзян Чэн не стал: мало ли, вдруг реально не проследил межвидовой связи, а если проследит, то словит ещё паничку. Вэй Усянь хоть и идиотина, но своя идиотина. Зачем портить ему праздник?   — С днём рождения, милый брат, я тебе не сильно рад, — пробормотал Цзян Чэн.    — Серьёзно? — надулся Вэй Усянь. — Мог бы придумать что-то оригинальнее денег.    — Вместо того, чтобы выёбываться, — начал Цзян Чэн, а уже потом спохватился. И как это теперь зарифмовать? — Эм, открой конверт и посмотри. И я уверен, что однажды оценишь то, что там внутри, — нашёлся он.    Вэй Усянь прыснул, явно довольный происходящим, и полез в конверт.    — Лань Чжань, Лань Чжань! — завопил он обрадованно. — Это романтическая поездка на двоих в горы! Горячие источники, уединённые домики, всё, как мы с тобой любим!    Лань Ванцзи привычно мгыкнул, и Цзян Чэн наивно полагал, что от него теперь отстанут, но уже спустя тридцать секунд к нему привязалась Ло Цинъян, похвалив романтичный образ. Так и сказала «романтичный».    — От вас, прекрасная богиня, я очень тронут похвалой, — ответил Цзян Чэн, проклиная весь этот грёбаный вечер. — Но вынужден уйти я к бару, страдаю, ведь я не бухой.    Ло Цинъян расхохоталась, немного кокетливо поправив золотую корону из лавровых листьев. Да, богиней Цзян Чэн её назвал не из-за флирта, делать ему больше нечего, кроме как флиртовать, просто она реально изображала какую-то греческую богиню. Афродиту, наверное, или кто там у этих греков в топе?    — К бармену тоже в стихах обращаться будешь? — хмыкнул Сюэ Ян, подпирающий жопой барную стойку.    Он нарядился мясником, судя по целлофановому фартуку, заляпанному кровью (жутко реалистично!) и торчащему из кармана огромному топору (Цзян Чэн надеялся, что бутафорскому).    — Конечно, рифма моё всё, — пробурчал Цзян Чэн. — Бармен, налей-ка мне ещё.    — Ещё — это чего? — спросил бармен.    «Яду, блядь», — подумал Цзян Чэн.    — Того, что блеском янтаря готово ослепить меня, — закатив глаза под ржач Сюэ Яна, ответил Цзян Чэн. — О боги, парень, не тупи, а просто виски мне плесни, — добавил он, когда бармен так и не понял, чего от него хотят.    — Со льдом? — уточнил бармен.    — Со льдом, без колы и двойной. Сегодня я хочу в запой.    — Когда издашь свой сборник, не забудь прислать мне копию, — сказал Сюэ Ян. — Оу, а что это там за конфетка такая?    Цзян Чэн проследил за маньячным взглядом, который появлялся на лице Сюэ Яна и не в образе маньяка, а по любому поводу, и заметил в противоположном конце зала одинокую фигуру Сяо Синчэня — нового приятеля Вэй Усяня, который появился в их жизни буквально недавно и ещё не успел вписаться в их безумную компанию.    — Пойду познакомлюсь, — объявил Сюэ Ян, хищно улыбнувшись.    Ну вот, маньяк нашёл свою жертву — заблудшего одинокого заклинателя. Или кого он там изображает? Впрочем, не его это, Цзян Чэна, дело. Пусть с маньяками Сунь Лань разбирается, он ведь сегодня полицейский.    Однако насладиться кое-как полученным от не слишком сообразительного бармена виски Цзян Чэн так и не успел: Вэй Усянь явно задался целью задолбать до смерти. Он прискакал под ручку с Лань Ванцзи (хотя, судя по их костюмам, это Лань Ванцзи должен скакать) и принялся болтать какую-то чушь.    — А где… — вдруг вспомнил Цзян Чэн, — а где твой милый старший брат? — спросил он у Лань Ванцзи. — Ему я был бы правда рад.    — Милый? — зацепился Вэй Усянь тут же. — Чен-эр-р-р запал на Лань Сичэня!    — Милый это для поэтичности, придурок, — фыркнул Цзян Чэн.    — Эй, не выходи из образа!    — Не выхожу. Придурок — окурок.    — Читер-р-р. А Лань Сичэнь просто задер-р-рживается. Р-р-работа у него.    Какой же ебаный стыд. Хорошо, что у Вэй Усяня день рождения только раз в году. Было бы, конечно, куда лучше, если бы тот родился двадцать девятого февраля. Отмечали бы как Олимпиаду, раз в четыре года — красота.    А потом задер-р-ржавшийся Лань Сичэнь всё-таки приехал. И Цзян Чэн забыл не только, как складывать рифмы, но и вообще все слова в целом, потому что одет Лань Сичэнь был в точности как Леголас из «Властелина колец». Даже парик с блондинистыми волосами где-то раздобыл. И уши острые. И взгляд этот, который пробирает до мурашек. Цзян Чэн ведь впервые усомнился в свой натуральности именно тогда, когда подростком посмотрел «Властелина Колец». Теперь, спустя годы, он, конечно, уже ни в чём не сомневался, а точно знал — виновен. Однако Лань Сичэнь в образе эльфа добавлял отягчающих.    Когда Лань Сичэнь лёгкой походкой направился прямо к нему, Цзян Чэна обуял благоговейный ужас: чего это ему от него потребовалось? А потом мозг немного отвис и заработал. Точно, рядом же Вэй Усянь — именинник. И кролик этот ещё с ним, брат же. Таким образом, прекрасный эльф шёл вовсе не к Цзян Чэну, что одновременно хорошо и немного грустно. И пусть Вэй Усянь вечно поддразнивал, неизящно намекая, что «диди» втрескался в старшего брата его бойфренда, в реальности надежд Цзян Чэн не питал. Где он, а где… эльфы? Да и в предпочтениях старшего Ланя он уверен не был, если уж на то пошло. У того, вроде бы, никого не было, насколько Цзян Чэну было известно, но кем бы был этот кто-то, если бы был — девушкой или парнем, оставалось загадкой. У Вэй Усяня не спросить, прицепится так, что захочется стать мёртвым по-настоящему. А у самого Лань Сичэня… Не так уж они близки, чтобы подобное обсуждать. Не скажешь же ему: «Сражён я вашей красотой, надеюсь, что вы голубой».    Поражаясь абсурдности собственных мыслей, Цзян Чэн хмыкнул в стакан с виски.    — Вас рассмешил мой наряд? — поинтересовался Лань Сичэнь, успевший поздравить именинника и вручить тому красиво упакованную коробочку.      — Ну что вы, образ ваш огнище, — ответил Цзян Чэн. — А я уже почти в говнище.    — Что, простите? — изумился Лань Сичэнь.    — А-Чэн у нас изображает мёртвого поэта, — рассмеялся Вэй Усянь. — Но его рифмы ещё… не слишком совершенны.    — Не совершенен тут твой рот, — фыркнул Цзян Чэн. — Вместо мозгов водоворот тупых идей и глупых мыслей. Набор придурошных… бессмыслий.    — Нет такого слова!    — Погугли, оно точно есть, а мне хотелось бы присесть.    — Слушайте, а у вас здорово получается, — похвалил внезапно Лань Сичэнь.    — Давай уж перейдём на «ты», — ответил Цзян Чэн. — К чему дешёвые понты?    Лань Сичэнь рассмеялся очень приятным смехом и кивнул.    — Кажется, с тобой сегодня будет общаться интереснее всего. Не то чтобы только из-за рифм… Я давно хотел познакомиться поближе, всё-таки наши братья встречаются. Давно было пора, но, признаться, теперь я заинтригован ещё сильнее.    — Не жди так много от меня, давно уж выбился из сил. Вся эта мерзкая фигня, лишь чтобы брат не голосил.    — Если только от смеха, диди, — сказал Вэй Усянь, похлопав Цзян Чэна по плечу. — Ладно, общайтесь, а мы с Лань Чжанем пойдём уделим внимание и другим гостям.    Лань Сичэнь махнул им рукой, а потом, изящно откинув блондинистую прядь искусственных волос так, будто делал это каждый день, развернулся всем корпусом к Цзян Чэну.    — Ну, — как-то слишком уж хищно для эльфа улыбнулся он. — Расскажи что-нибудь о себе.    — Ты убиваешь без ножа, — простонал Цзян Чэн. — Что за довольная рожА?    — Как же моей рожЕ не быть довольной, когда тут такое представление.    — Бармен, — позвал Цзян Чэн. — Налей ещё вина, испить хочу его до дна.    — Вина или ещё виски? — переспросил этот непонимающий бармен.    — Конечно виски, хватит тормозить. Как трудно мне вас выносить!    — А мне кофе, если можно, — улыбаясь от уха до уха, попросил Лань Сичэнь. — А ты, Цзян Чэн, любишь кофе? Или предпочитаешь чай? Я хочу знать про тебя всё-всё!    Цзян Чэн тяжело выдохнул. А всего-то надо было не соглашаться на челлендж с лапшой, и ходил бы сейчас довольный в костюме злого босса, как делает это двадцать четыре на семь — как было бы здорово.  Но увы.    Однако в будущем настрой:  Сперва подумать головой И никогда не  соглашаться К идеям брата прикасаться   ***   Их поэтическому вечеру всё время кто-нибудь мешал, поскольку с Лань Сичэнем вечно кто-то жаждал пообщаться. То старший из братьев Не припёрся и, размахивая игрушечной шпагой, начал втирать какие-то глупости, жалуясь на сводного брата Павлина, то младший в образе кардинала Ришелье, и начал жаловаться на старшего. После него припёрся Мэн Яо в костюме какого-то принца и жаловался на обоих братьев Не сразу. Лань Сичэнь всем улыбался, поддакивал, а потом ненавязчиво предполагал, что наверняка они все друг друга не так поняли, и стоит остыть, спокойно поговорить, обсудить детали и прочее, и тому подобное. Миротворец, чтоб его.    — Я б всех уже послал в Диюй, — проворчал Цзян Чэн, когда какой-то очередной неизвестный ему чувак, жалующийся на такую же неизвестную девицу, наконец свалил.    — А дальше? — лукаво сощурился Лань Сичэнь.    — Но видят боги, видит гуй, — нехотя продолжил Цзян Чэн, — ты слишком добр и слишком мил…    «Ох, как тебя б я совратил», — не сказал он.    — Не знаю, где набрался сил… Всем улыбаться с добротой… как будто на башку больной.    — Очаровательно, — рассмеялся Лань Сичэнь. — Они же мои друзья, конечно я готов их выслушать и постараться помочь. Разве не для этого и нужны друзья?    — И всё же совесть поиметь им следует почаще, а то свихнёшься и начнёшь ты бегать голым в чаще.    — О, серьёзное заявление. Хотя мне кажется, что если я сойду с ума, то скорее закроюсь в комнате и не буду оттуда вообще выходить. Есть у меня такая иногда тяга… когда слишком устаю, то постоянно ищу уединения.    — Когда я сильно устаю, то просто очень много пью, — сказал Цзян Чэн и для наглядности сделал глоток виски.    — И сейчас ты, как я понимаю, сильно устал?    — О да, я очень мало спал. Усянь ещё весь мозг взъебал. Потом работа и отец, маман добила под конец. Если взглянёшь в глаза мои, заметить можешь ты круги. Это не грим, не маска это. Это проёбанное лето.    Стоит заметить, с практикой у Цзян Чэна получалось подбирать рифмы всё лучше и лучше. Возможно, третий бокал виски тоже сыграл в этом важную роль, но со временем он поймал себя на мысли, что даже вошёл во вкус. А может, всё дело в том, что Лань Сичэнь реагировал на каждую его более или менее связную рифму-хуифму как на произведение искусства.    — Мне жаль, Цзян Чэн, — между тем отреагировал Лань Сичэнь. — Думаю, твой брат не обидится, если ты уйдёшь пораньше и постараешься просто отоспаться.    — Будь дело только в моём брате, то дело было б решено. Проблема в том, когда в кровати, верчусь я как веретено. Но ты всё это не бери… в башку красивую свою, а лучше просто расскажи, пока я не наплёл хуйню, как выбрал этот образ славный, что ты явил моим глазам, ты тут красавец самый главный, ох, мне пора по тормозам!    — О нет, прошу не останавливайся, — проговорил Лань Сичэнь воистину чарующим голосом. — Когда ещё меня назовут самым главным красавцем?    В смысле когда? Тогда, когда всегда. Нашёл время прибедняться. Любой, у кого есть глаза, сказал бы так же.    — Насчёт костюма, если честно, им занималась моя ассистентка. Скажу по секрету, голова под этим париком чешется ужасно.    — Зато красиво, впрочем без — красиво тоже очень, честно. Прости меня, если оно… звучало слишком неуместно.    — Как бы ещё понять, что именно из того, что ты говоришь, на самом деле твои мысли, а что для рифмы, — улыбнулся Лань Сичэнь, кажется, на полном серьёзе задумавшись.    Цзян Чэн мог бы, конечно, придумать рифму к «догадайся сам». Или к «всё во имя искусства». Много чего можно было бы придумать, но третий бокал виски считал, что нужно рубить правду-матку.    — В моих словах ни капли лести, от сердца всё я говорю, поверь, при этом манифесте…     — От чувств к тебе, Сичэнь, горю? — глядя прямо в глаза, спросил Лань Сичэнь.    — Э-э-э, — сбился Цзян Чэн с мысли.    Что он там хотел сказать? Что-то про правду. А да, только правду говорю. Или говорю и говорю рифмовать тупо?   — Прости, — сказал Лань Сичэнь. — Неудачная шутка… Я перебил тебя и… извини. Может… может, тебе хочется пообщаться с кем-то ещё? А то я оккупировал тебя на весь вечер, очень некрасиво с моей стороны. Пойду… спрошу, как дела у брата, увидимся!     И что это сейчас было? Нормально же общались.    — Повтори, — вздохнул Цзян Чэн, ставя бокал виски на барную стойку.    — А рифма? — удивился бармен.    — Хуифма. Видишь, рядом никого нет? Дай хоть пару минут передохнуть!    Однако ни спустя пару минут, ни даже десять Цзян Чэн отдохнувшим себя так и не почувствовал, наоборот — стало лишь хуже. Видимо, с алкоголем он всё-таки переборщил. И всё же не настолько, чтобы не понять, что сейчас то самое время, чтобы по-тихому свалить и не вляпаться в какую-нибудь дурную историю. Таким образом история мёртвого поэта закончилась здесь и сейчас.    ***   Голова болела почти так же сильно, как после вечеринки Вэй Усяня, хотя после неё прошло уже целых четыре дня. Цзян Чэн отложил стопку бумаг в сторону, потёр виски и сделал глоток давно остывшего кофе — не помогло. А ведь завтра его собственный день рождения, но все силы закончились ещё на прошлом празднике жизни. Оставалась надежда, что Вэй Усянь воспримет его просьбы НЕ устраивать сюрприз-вечеринку, НЕ приглашать никаких людей и НЕ покупать двадцать шесть литров вина (по литру за каждый прожитый год) серьёзно, а не как в прошлом году. В этом году особенно отчаянно хотелось тишины и покоя, и это стало бы лучшим подарком, тем более а-цзе родит со дня на день. Не хотелось бы оказаться в слюни, пока она мучается схватками.    И всё же Цзян Чэн наивным не был и понимал, что просить Вэй Усяня не делать что-то, что ему приспичило, это примерно так же глупо, как просить вулкан не извергаться. Так что, возможно, завтра его всё-таки ждёт сюрприз-вечеринка, куча людей и двадцать шесть литров вина. А ведь он даже не любит вино! Может, сбежать за город, пока не поздно?    Эта идея показалась такой привлекательной, что Цзян Чэн полез в сеть, чтобы поискать варианты, но не успел вбить и пару слов в строку поиска, как в кабинет влетела его помощница с видом, будто случился апокалипсис.    — Что опять? — готовясь к худшему, спросил Цзян Чэн.    — Господин Цзян, там курьер с письмом…    — И? Ты не можешь получить письмо? Я теперь таким должен заниматься? Может, мне ещё кофе начать варить?    — Нет, то есть… он говорит, что оно личное и должно быть отдано лично вам в руки… простите, господин Цзян. Я сказала ему, что вы заняты, но он не уходит и… простите…    Какое ещё личное письмо? Что вообще за бред?    Мысленно пообещав переломать курьеру ноги, Цзян Чэн встал с кресла, захлопнув ноутбук. Если это Вэй Усянь!.. Наверняка его проделки, чьи ещё? В письме, скорее всего, несусветная глупость. Как только Цзян Чэн его откроет, на него выскочит какая-нибудь страхолюдина. Или посыпятся блёстки. Или прольются чернила. Или оно завоняет так, что придётся проветривать офис месяц. А может, там вообще что-то такое, до чего Цзян Чэн даже не способен додуматься. Возможно, ему нужно не за город, а бежать из страны. С этим придурком Вэй Усянем страшно жить даже на одном континенте, он где угодно достанет!    О боги, подумал Цзян Чэн, увидев конверт, который курьер отдал ему, только предварительно сравнив лицо Цзян Чэна с фотографией. Серьёзно? Вэй Усянь даже на дизайнерскую бумагу не поскупился? Ленточкой лиловой перевязал — вот что значит человеку нечего делать. Работал бы нормально, и не было бы времени на всякие глупости.    Закрывшись в кабинете, чтобы никто не смог стать свидетелем блёсток, чернил и страхолюдины, Цзян Чэн сел в своё кресло и повертел конверт в руках. Он был приятным на ощупь — не просто дорогущая бумага, а ещё и с покрытием софт-тач. С появлением богатого бойфренда, который не умеет ему ни в чём отказывать, тяга Вэй Усяня к расточительству побила все рекорды. Так или иначе, даже если там внутри страхолюдина, трогать конверт оказалось приятно. И пахло от него тоже приятно — чайное дерево с нотками сандала и чем-то смутно знакомым, что так и не удалось распознать.  Неужели Вэй Усянь его ещё и надушил, словно любовное послание? Вот придурок, как его земля всё ещё носит?    Тянуть смысла не было. Точнее, смысл был именно потянуть за ленточку. Прикрыв левой рукой глаза на случай чернил и блёсток, Цзян Чэн дёрнул за лиловый кончик, полностью готовый к страхолюдине. Но ничего из того, чего он ожидал, внутри так и не оказалось. Там просто было письмо. Письмо на такой же дорогой, приятной на ощупь надушенной бумаге, написанное от руки невероятно красивым почерком, а значит, явно не усяневским.    «Дорогой Цзян Чэн,    Сложно выразить словами моё восхищение тобой и твоим творчеством! Ты знал, что импровизация — это одно из самых сложных направлений в искусстве? Я убедился в этом на своём собственном примере, когда позорно сбежал от тебя (да, признаю, именно так я и поступил!), чтобы не наговорить глупостей, которые так хотелось наговорить! Второй раз я убедился в том, что импровизация — это сложное искусство, когда пытался написать это письмо. Не хочу даже говорить, которую из попыток ты сейчас читаешь (седьмую).  Я сомневался в каждой строчке, каждом слове, да и в том, что мне вообще стоит отправлять какие-либо письма, однако, вспоминая о тебе практически ежеминутно, понял, что — да, стоит. Мне стоит быть искренним и напористым, точно таким же, как твои рифмы, ведь…   … ты поразил меня, как море, Когда его видишь впервые.  И как услышать после штиля Раскаты в небе громовые.    Ты поразил меня глазами,  Что как гроза над океаном,  И моё сердце парализо, Как острым древним ятаганом!   Оно томится, кровью хлещет,  Зовёт тебя, к тебе взывает, И что бы я сейчас ни делал,  Волненье только нарастает.    Боюсь, что ты меня отвергнешь, Боюсь казаться неуместным,  И всё же верю я, надеюсь —  Что ты сочтёшь всё это лестным.   Прими, прошу, моё признанье, Хоть просто словно дар, прими, Я буду ждать, я буду жаждать,  Ты только долго не томи!    P.S. Мне кажется, что письма — это очень романтично, но буду признателен, если свой ответ, даже если он и окажется не таким, на который я страстно надеюсь, будет по телефону. Иначе я рискую с ума сойти от волнения, и придётся бегать голым в чаще.    Искренне твой  Лань Сичэнь».    Что ж. Возможно, чернилами в морду было бы проще. На это Цзян Чэн хотя бы рассчитывал, был готов и вооружён, так сказать. Здесь же его обезоружили, а потом ещё кирпичом по башке пришибли — так, во всяком случае, ощущалось.    И что прикажете теперь делать? Может, это всё-таки усяневская хитровыебанная шутка? Вдруг он успел установить в офисе видеокамеру, и сейчас сидит там и ржёт, глядя, как его бедный брат краснеет, синеет, зеленеет и бледнеет одновременно, перечитывая одно и то же в сотый раз.    И всё же Лань Сичэнь пишет, если это, конечно, Лань Сичэнь, как позорно сбежал. О таком брат знать не мог. Цзян Чэн и сам не знал, решив, что просто утомил человека своими рифмами-хуифмами до смерти, вот тот и слился.    Неужели правда он? Сам Лань Сичэнь написал Цзян Чэну любовное письмо и отправил в надушенном конверте?    Жесть какая.    И как только такое пришло в его красивую голову?    В конверте помимо письма обнаружилась ещё и визитка с номером телефона и имейлом Лань Сичэня. Погипнотизировав её ещё минут пять взглядом, Цзян Чэн всё-таки решился написать сообщение. Было бы, конечно, проще позвонить, но он не был уверен, что голос его не подведёт в такой волнующей ситуации.    «Уже раздеваешься?», — отправил Цзян Чэн, и только потом сообразил, что Лань Сичэнь мог и не понять, что это продолжение шутки про чащу! Вдруг он решит, что Цзян Чэн извращенец, о Небеса! Надо как-то пояснить, надо…    «Ещё нет, но чащу гуглю», — ответил Лань Сичэнь до того, как Цзян Чэн успел придумать пояснение.    Слава Небесам! Лань Сичэнь воистину понимающий мужик с отличным чувством юмора. И красивый. До неприличия красивый. Такой красивый, что Цзян Чэн до сих пор не мог понять, почему из всех возможных вариантов тот выбрал именно его, но… если уж выбрал, зачем упускать такую возможность? В конце концов, Цзян Чэн не зря бизнесмен и не просто бизнесмен, а вполне успешный. Если уж он в чем-то и разбирается, так это в уникальных возможностях, за которые следует цепляться, как энцефалитный клещ в сезон.    «Предлагаю вместо чащи подыскать что-то более удобное, — написал Цзян Чэн и открыл ноутбук, чтобы вбить наконец в строку поиска «тихий отдых за городом». — У меня завтра день рождения и я хотел бы провести его где-то подальше ото всех и поближе к воде. Составишь мне компанию?».    «Ты правда хочешь провести свой день рождения со мной???».   Глупый, подумал Цзян Чэн. Ведь только с ним он его и хотел провести.    «Или всё дело в том, что я должен быть голым?», — прислал Лань Сичэнь следом.    Как быстро они перешли от любовных писем к делу!   «Прости… в моей голове это звучало смешнее. Говорю же, импровизация — сложная штука» , — добавил Лань Сичэнь.    «Я хочу провести свой день рождения с тобой, — написал Цзян Чэн, предварительно похлопав себя по горящим щекам. — И если ты захочешь при этом быть голым, то явно не буду против. Но можно и в одежде. Я готов обсудить варианты».    «Всё, что захочешь».    «Советую не разбрасываться раньше времени такими громкими обещаниями».    «А я не разбрасываюсь, Цзян Чэн. Они точно по адресу, ни одного мимо».    Они не по адресу, а просто в самое сердце, но об этом Цзян Чэн скажет ему завтра. Или не скажет, но постарается намекнуть.    <i>«Главное, не говори своему брату, где мы. Иначе он скажет моему, и случится катастрофа», — написал Цзян Чэн и продолжил поиск идеального места для первого, второго и сразу третьего свиданий.    Он же бизнесмен, поэтому, конечно, же знал, что просчитывать варианты нужно задолго наперёд.