Ноябрьские драбблы

Ноябрьское солнце После череды пасмурных, серых дней ноябрьское солнце неожиданно яркое. Слепит глаза, посмотреть можно только вскользь. А хочется. Яркое, оно не греет — слишком высоко, будто из иного мира. Но У Се все равно кажется, что он ловит на своей щеке отзвук тепла. Будто улыбка, мелькнувшая в уголке сжатого рта. И небо-то, оказывается, синее, нежной голубизны ближе к горизонту. А мелкие облака серые, как кроличий пух. А снег, налипший на карнизы, заворачивается белыми ресницами. И ветра совсем нет, одни только золотые лучи, и если встать к ним лицом, закрыв глаза и ни о чем не думая, кажется, что все сложится хорошо. Потерянный У Се почему-то не представлял, каким Сяогэ вернется к нему. Он чаще… вспоминал. Того Сяогэ, который был с ним рядом эти годы. Ему трудно было представить… какого-то другого. А теперь Сяогэ вернулся, и так потерян. Так потерян, что У Се не имеет понятия, что делать. У него последние годы была очень четкая цель. А теперь она достигнута, и нужно делать что-то другое. Что? — Просто иди обними его. Утешь, — говорит Панцзы. У Се смотрит испуганно и скептически. Кого он последний раз утешал, когда? Он не помнит. И Панцзы не вспомнит. Кто из них вообще умеет утешать? Се Юйчэнь, Сяцзы, У Эрбай, Хо СюСю, председатель Чжан? Да ладно. Те, кто способен быть утешением, среди них не то не приживаются, не то не выживают. — А я говорю, иди! — подпихивает Панцзы. — Или ты только ждать способен? Ты ему нужен. — И он мне нужен, — негромко говорит постаревший, утративший наивность и прежний свет У Се. — Но что я теперь могу ему дать? — Себя, — бурчит Панцзы. — Думаешь, этого достаточно? — Ему было этого достаточно, чтобы вернуться. Иди, пока я тебя не пнул. У Се знает, что Панцзы не шутит. На Чанбайшань все не закончилось, теперь им нужно вернуть Сяогэ самому себе. Ничего. Они справятся. Надо с чего-то начать. Сяогэ в его объятиях тонкий, горячий, беспокойный изнутри. Но не отстраняется, даже льнет ближе едва заметно. Выбивает из У Се всю неуверенность. Они отыщут прошлое Сяогэ, и как-нибудь посреди всего этого У Се наберется смелости его поцеловать. И даже без пинков Панцзы. В нем так много любви сейчас, что даже старые шрамы меньше тянут кожу. Не спится У Се плохо спит. Это не удивительно, но требует решения, которого не находится. У Се использует все рекомендованные методы: сон в холоде, проветривание перед сном, блэк-аут и счет овечек. Это помогает заснуть, но не помогает от того, чтобы просыпаться через час-полтора без видимой причины, задыхаясь и потея от страха. Страх никогда не обретает лицо и форму — невидимый, он просто присутствует в комнате. Пальцы У Се дрожат. Он не хочет использовать алкоголь или медикаменты — не сейчас, когда погоня за неуловимыми Ванами вошла в решающую стадию, и он обязан в любой момент суток быть в трезвом уме. Быть готовым. Он цепляет игрушку взглядом в одной из многочисленных витрин торгового центра и приобретает так же на ходу. Это большой дешевый паучок из чего-то вроде фоамирана, пыльно-черный, с маленькими красными глазами. Он мягкий и упругий, и У Се его кладет возле кровати на ночь, а перед самым сном — на подушку. Но этого мало, и он пристраивает игрушку себе на плечо. Легкая тяжесть успокаивает, и У Се довольно быстро засыпает, чтобы проснуться вскоре с бешено колотящимся сердцем. Телефон показывает два тридцать шесть. При его свете, таком слепяще-ярком в ночи, У Се ищет своего паучка в складках одеяла, находит и снова укладывает у плеча, круглым пузиком вниз, жвалами кверху, к своей щеке. Сжимает в пальцах мягкую лапку и почему-то плачет — две или три слезинки щиплются, скатываясь по щеке в наволочку. Он так одинок, впервые признает для себя У Се. Так смертельно одинок. Так устал. Так много сил еще нужно найти и потратить, прежде чем снова увидеть... Он не называет имени даже мысленно, чтобы не сломаться. Доброй ночи, беззвучно говорит он паучку. И в самом деле засыпает. Еще один день из трех с половиной тысяч позади. У Се страшно, что ничего не выйдет, что какая-то мелочь подведет в последний момент. Но вернуться назад уже нельзя, он должен идти этим длинным кружным путем, что ведет его к вратам на Чанбайшань. Как надеется У Се — в последний раз. У Се и его чувства Они… Когда Сяогэ ушел, ну, в ту ночь… Они вроде как договорились обо всем. Может, не везде словами, но пообещали друг другу ждать, и дождаться, и вроде как быть вместе. Ну, У Се тогда понял все именно так. И был уверен, что Сяогэ понял так же. И усомнился впервые в тот момент, когда Сяогэ его обнял по возвращении. У Се обнимал его так крепко, как только мог, и слезы в глазах не удерживались, и дыхание сбивалось, но именно тогда он впервые подумал: а Сяогэ точно понимает, чего У Се от него ждет? Кроме крепких дружеских объятий, слез и улыбок сквозь слезы? Он точно об этом знает? У Се вдруг сообразил, что его уверенность была основана исключительно на собственных чувствах к Сяогэ. О которых тот как минимум не помнил. И тут уверенность покинула У Се — впервые в жизни, быть может. Он больше не знал, что ему делать с Сяогэ, помимо помощи в восстановлении памяти, обретении дома и обеспечении безопасности. И спустя несколько месяцев, когда их жизнь практически наладилась, он все еще не знал этого. А Сяогэ не помогал — тихий и спокойный, как лесное озеро. У Се был уверен, что научился различать его чувства — и эта уверенность разбилась следом за предыдущей. Он не знал. Не знал, будут ли они когда-нибудь вместе так, как хотел он. Не знал, как начать, как спросить Сяогэ. Не знал, хочет ли спросить. Очень хотел, но не знал, как. И не был безмятежен в дождливой глуши. Тело вибрировало, будто удерживая внутри мощнейший заряд. Сердце ныло. Брови застыли изломанной в переносице линией. Панцзы превратился в олицетворение смайлика фейспалма. У У Се не хватало сил карать его. Он боялся касаться Сяогэ даже мимолетно. Казалось, тот сразу все поймет. А если нет, так У Се сам все вывалит, спеша и задыхаясь. Наверное, это будет что-то вроде лавины в горах. Скорее всего, Сяогэ умеет выживать под лавиной. Потом отряхивается от снега и идет дальше. Это было ужасно. Даже в голове это звучало ужасно — все эти… метафоры. Он даже попытался через Се Юйчэня раздобыть какую-нибудь миссию, желательно на пределе возможностей, позволяющую не думать о губах Сяогэ. Се Юйчэнь порыва не одобрил. На шее у него чуть заметно розовело пятно — в тон рубашке. У Се сжал зубы на зависть всем аллигаторам мира. — Зачем? — спросил Сяогэ, когда У Се вернулся домой. Слухи в их окружении распространялись с ошеломляющей скоростью. Даже У Се не смог ничего с этим поделать. Прежний У Се знал бы, что ответить. Сегодняшний только пожал плечами, избегая взгляда. — Не хочешь быть рядом со мной? — Сяогэ бил рекорды разговорчивости. — Хочу! — выпалил У Се. — Но… "Ты не представляешь, в каком смысле я этого хочу". — Тогда пойдем, — сказал Сяогэ, мягко и уверенно смыкая пальцы на его запястье. — А то у моих презервативов срок годности заканчивается. — Неправда, — возразил У Се. — Там в любом случае не меньше года. Это были его последние внятные слова в ту ночь. Оказалось, что Сяогэ все понимал правильно — ну, кроме недавнего страдальческого молчания У Се. Но лучшего друга сдал Ван Панцзы. Который, видимо, плохо представлял, во что превратится его жизнь в доме, где У Се и Сяогэ нашли общий язык. Это тебе за фейспалмы, мстительно подумал У Се. Речь о принципах легкая студенческая аушка по Затерянной гробнице 2015. Хай Шао – друг, с которым тогда учился и приключался У Се У Се был человеком активным и принципиальным. Он состоял, кажется, во всех студенческих комитетах — по защите пингвинов от морских котиков и морских котиков от северных браконьеров, знал всех и каждого и всегда оказывался в центре событий. А еще у него были принципы. Точнее, один, который гласил, что в жизни нужно пробовать все и сразу — вдруг потом закончится или не захочется. Принципу У Се следовал неукоснительно. Чжан Цилин, который перевелся к ним в начале семестра, не любил говорить настолько, что даже зачеты и семинары сдавал письменно, каким-то образом договорившись с преподами. Вообще-то многие до сих пор считали его немым. Он не дружил ни с кем и общался только с парой старшекурсников — Се Юйчэнем и Хэй Яньцзином, да и то, кажется, только по делу. Да и звали его вовсе не Чжан Цилином — по сведениям Хай Шао, это было скорее семейной должностью. Но настоящего имени все равно не знал никто. Это, конечно, совершенно не смущало У Се, который сначала назначил себя другом Чжан Цилина, а потом — часа через два после знакомства — решил звать его Сяогэ. Этому никто не удивился — язык У Се точно был без костей; шоком стало то, что Чжан Цилин отзывался. "Как ты это сделал?" — спросил у друга шокированный не меньше прочих Хай Шао. "А?" — переспросил У Се, и стало понятно, что он, как обычно, не видит в ситуации ничего особенного. Но настоящий шок был еще впереди. Когда интерес У Се к другу перешел из платонического в физиологический. На это потребовалось еще дня два. — Нам надо переспать, — не смущаясь зрителей, сообщил У Се. Он вообще смущался только когда видел в этом необходимость. — Зачем? — озвучил Чжан Цилин вопрос, интересовавший всех, и У Се в красках и с удовольствием рассказал ему о главном принципе жизни. — Вот ты когда-нибудь пробовал секс с парнем? — Не помню, — сказал Чжан Цилин. Оказывается, его тоже ни капли не волновали внимательные слушатели. — Это как? — заинтересовался У Се. — Особенность памяти. Время от времени я забываю всю прошлую жизнь. — Значит, у тебя может быть не один первый раз! — обрадовался У Се и тут же погрустнел: — Но это значит, что ты и меня забудешь… — Смотря как все пройдет, — ровным тоном сказал Чжан Цилин. У Се просиял и потащил его за собой к кампусу, оставив компанию в ошеломленном молчании. Одних впечатлило прилюдное обсуждение деликатных тем, других — тот факт, что Чжан Цилин, оказывается, мог быть той еще язвой. Отчета об их первом разе У Се, однако, на всеобщее обсуждение не представил. О втором, третьем и последующих, впрочем, тоже. Все просто привыкли, что эти двое теперь будто одно целое. Нет, они не прилипали друг к другу и даже не стали намного больше общаться — просто даже когда они находились в разных аудиториях, между ними словно была натянута незримая нить. — Ну что, принципиальный ты наш? — спросил Хай Шао в конце семестра. — Каков теперь твой девиз по жизни? — Все тот же, — с легким недоумением ответил У Се. — Я принципам не изменяю. — И по-прежнему пробуешь все? — Хай Шао постарался вложить в вопрос весь накопившийся за семестр скептицизм. — Именно так, — согласился У Се. — И сейчас я пробую опыт "прожить жизнь с одним человеком". Думаю, потребуется лет восемьдесят минимум. Но иначе не считается. Вот именно за это умение выворачивать все в свою пользу У Се и ценили на студенческих дебатах. — А еще Сяогэ и есть мое все, — добавил он с раздражающей улыбкой. — Так что принцип соблюден в полном объеме. Спорить будешь? — Да иди ты, — сказал Хай Шао. — Пусть с тобой твой Сяогэ спорит. — О, это тоже был интересный опыт… — мечтательно припомнил У Се, и Хай Шао счел за лучшее промолчать.