Напротив

      Вечер приходил в этот двор всегда одинаково. С запахом жареных семечек из открытой форточки на пятом, с синим светом телевизора в квартире напротив и с той особенной тишиной, которая бывает только между дневной суетой и ночной темнотой.       Адель Шайбакова сидела на подоконнике своей кухни на шестнадцатом этаже, поджав босые ноги, и смотрела вниз. Ей было девятнадцать, она ненавидела институт, в который поступила год назад, любила своего ласкового бигля до безумия и каждую ночь засыпала с ощущением, что что-то важное проходит мимо.       Сегодняшний вечер тянулся особенно долго.       За окном медленно умирал март. Деревья стояли черными, мокрыми спицами, в лужах отражались желтые окна, и весь двор казался аквариумом: теплым, замкнутым, немного грустным. Настя Романюк писала в мессенджере что-то про новую смену в кафе, как все прошло, но Адель отвечала односложно. Она ждала.       Ждала света в чужом окне.       Вот уже три недели в квартире напротив, на девятом этаже, ровно в девять вечера зажигалась лампа. Не люстра, нет, а маленькая, настольная, с желтым, почти янтарным светом. И тогда в окне появлялась она.       Адель не знала её имени. Не знала, чем она дышит, какую музыку слушает, плачет ли в подушку по ночам. Она знала только одно: когда та брюнетка с тяжелыми длинными волосами подходила к окну, время останавливалось.       Сегодня лампа зажглась в 21:07. На семь минут позже обычного. Адель выдохнула с облегчением, сама не зная почему. Словно боялась, что этот вечер станет первым, когда свет не зажжется вовсе.       Она появилась из глубины комнаты, так бесшумно, плавно, как будто плыла. На ней была белая футболка с широкими рукавами и темные домашние штаны. Волосы распущены, немного влажные, видимо, только что из душа. В руках кружка. Пар от нее поднимался к потолку. Наверное, кофе или же чай.       Девушка подошла к окну, поставила кружку на подоконник и замерла.       Адель замерла тоже.       Она любила этот момент. Когда та, другая, смотрела куда-то вдаль, не замечая, что за ней наблюдают. Её профиль был резким, почти античным: прямой нос, четкая линия челюсти, но мягкие губы, чуть приоткрытые, как у человека, который думает о чем-то важном. Или ни о чем.       Адель тяжело вздохнула, прижимаясь лбом к стеклу. Стекло было холодным. От этого по коже шли мурашки, но Адель не отодвигалась.       Она наблюдала, как брюнетка проводит рукой по волосам медленно, устало. Как наклоняется и гладит что-то внизу. Кошку. Точно. В прошлый раз Адель разглядела светлую спину, мелькнувшую на подоконнике. Кошка была худой, шерстяной и маленькой.       Девушка взяла кружку, сделала глоток, потом еще один. Свет лампы падал на её лицо, высвечивая скулы, едва отросшие виски, тени под глазами. Она выглядела уставшей. Красиво уставшей, той усталостью, которая не портит, а делает человека настоящим, живым.       Адель вдруг почувствовала острую, почти физическую боль в груди. Ей захотелось оказаться там. В той комнате. Сесть напротив, взять за руки и спросить:        Что тебя мучает? Почему ты смотришь в окно так, будто ищешь кого-то?       Но она не могла. Потому что они были разделены двором, этажами и главным — они не знали друг друга. Незнакомые люди не имеют права нарушать личные границы. Было бы странно, если бы Адель к ней подошла. Очень странно, да и честно говоря, она очень стеснялась. Ведь вдруг она вообще не та… А может у нее есть кто-то другой?       Но пока Шайбакова размышляла, девушка постояла еще минуту, потом взяла кружку и скрылась в глубине комнаты. Свет погас не сразу, лампа горела еще с полчаса, но окно оставалось пустым.       Адель слезла с подоконника, включила чайник и написала Насте:                               ты завтра работаешь? Да, смена с 12 до 8. А че?                         ничего. просто спросила       Она не сказала про окно. Никогда не говорила. Потому что это было её тайной: маленькой, глупой, почти подростковой. Смотреть на незнакомку в окне и придумывать её жизнь.       Но завтра всё должно было измениться.

***

      В ту ночь Адель не спала до трех.       Она лежала на кровати, бигль храпел у ног, а в голове крутилась одна и та же картинка: как девушка проводит рукой по волосам. Этот жест был таким привычным, будто она делала его тысячу раз. И таким интимным, что Адель чувствовала себя почти вуайеристкой.       Хватит. Завтра я пойду в кафе и просто с ней заговорю. Как нормальный человек.       Она даже придумала фразу. Простую, легкую, без заигрываний:       Привет. Вы здесь работаете? Я хотела спросить... какой у вас самый вкусный десерт?       Гениально. Безопасно. Никто не заподозрит, что ты три недели пялилась на неё из окна.       Через время, Адель перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку и застонала от бессилия. Она никогда не умела знакомиться. В школе все пары возникали сами собой, то сосед по парте, то общий проект, то случайный поцелуй на выпускном. А тут... тут был совершенно другой уровень. Взрослый. Пугающий.       Она достала телефон, зашла в профиль Насти в Инстаграме и пролистала фото с работы. Кафе было маленьким с деревянными столами и запахом корицы. На одном из фото, в углу, виднелась фигура в черном фартуке — размытая, нечеткая, но Адель узнала бы её из тысячи.                                           как ее зовут?       Настя ответила через минуту:  Ты еще не спишь? Ну Вика. А че?                                     она симпатичная Адель, не начинай. Она тихая как рыба. За две недели мы сказали друг другу три слова. Она приходит, работает, уходит. Ни с кем не пьет чай, не ходит на обеды. О ней вообще ничего не известно. Даже в соцсетях нет.                   может, ей просто не с кем? Может. Но это не твоя история. Ты слишком громкая для нее.       Адель хмыкнула и отключила телефон. Громкая. Да, она была громкой, смеялась так, что слышно на два этаж выше, спорила с продавцами в магазине, пела в наушниках так, что соседи стучали по батареям. Но внутри, глубоко, она понимала, что Вика точно её половинка. Как говорится, противоположности притягиваются.       Она заснула под утро, и ей приснилось та девушка, которая так нежно гладила по щеке Адель. Вообщем не сон, а мечта, которая Адель хотела исполнить.

***

      Следующий день начался с дождя.       Адель проснулась от того, что бигль лизал ей лицо. За окном было серо, мокро и неуютно, но внутри горело странное возбуждение. Сегодня она это сделает.       Она оделась долго, перемерила три свитера, два пальто и в итоге осталась в старом бомбере и черном шарфе. Настя говорила, что черный идет к её лицу. Вика, наверное, даже не заметит.       — Так, ты остаешься один, — сказала Адель псу, который смотрел на неё преданными карими глазами. — И не вздумай выть.       Она вышла из дома в двенадцать, под дождь, и дошла до кафе за десять минут. Кафе пахло кофе и выпечкой, за столиками сидело несколько человек, а за стойкой колдовала Настя.       — О, явилась, — Настя подняла голову, и её лицо расплылось в понимающей улыбке. — Ты же не просто так пришла, да?       — Я пришла пить кофе, — Адель села за столик у окна и уставилась на дверь в подсобку.       — Ты же ненавидишь кофе?        — Сегодня полюблю.       Настя закатила глаза, но ничего не сказала. Вместо этого она крикнула в сторону кухни:        — Вика, у нас гость!       Адель почувствовала, как сердце пропустило удар. И потом еще один. И еще.       Дверь подсобки открылась, и вышла она.       Вблизи Вика была совсем другой. Не той статуей из окна, а живым, нервным, почти хрупким человеком. Ниже Адель на несколько сантиметров, худая, с длинной шеей и огромными зелеными глазами, которые смотрели куда-то в сторону, а именно на пол, но только не на Адель.       Черный фартук, белая рубашка, волосы собраны в низкий пучок. И лицо, такое бледное, с легким румянцем на скулах.       — Что будете заказывать? — Спросила Вика тихо. Так тихо, что Адель пришлось податься вперед.       — Ну-у-у... — гениальное начало. — У вас есть... что-то сладкое?       Вика моргнула. Один раз. Очень медленно. Она слегка выгнула бровь, потом замешкалась глазами по сторонам, думая что перед ней какой-то инвалид.       — Всё сладкое, — сказала она. — У нас же кондитерская.       — Точно. Я знаю. Я просто... — Адель покраснела. Она чувствовала, как краснеет, и ненавидела себя за это. — Дайте, пожалуйста, штрудель.       — С мороженым?       — Да. И... и воду.       — Какую?       — Обычную.       — Газированную или нет?       Адель хотела провалиться сквозь землю.       — Негазированную, — выдавила она.       Вика кивнула, записала что-то в блокнот, хотя зачем записывать штрудель и воду?И ушла. Адель выдохнула и уронила голову на стол.       — Я ходячая катастрофа, — прошептала она.       Настя, которая всё слышала, делала вид, что протирает чашки.       — Ты сказала "у вас есть что-то сладкое" в кондитерской, — констатировала она. — Это что-то новое. Да ты прям пикапер.       — Заткнись.       Вика принесла штрудель. Поставила перед Адель, поправила салфетку и снова посмотрела в сторону. У неё были красивые руки, тонкие длинные пальцы, короткие ногти без лака, с чуть покрасневшими кончиками пальцев.       — Приятного аппетита, — сказала она и ушла.       Адель смотрела ей вслед и думала о том, что пропала. Окончательно и бесповоротно. Ну что за идиотка?

***

      Так прошла неделя.       Адель ходила в кафе каждый день. Заказывала штрудель, воду, потом чай, потом еще один штрудель. Настя перестала комментировать, только вздыхала и крутила пальцем у виска. Потом стала двумя пальцами крутить у виска.       Вика каждый раз подходила, спрашивала «что будете заказывать?», записывала и уходила. Ни улыбки, ни лишнего взгляда. Она была вежливой, безупречной и совершенно недосягаемой. Такой, как будто Адель не добьется ее никогда.       Адель пробовала снова и снова.       На второй день она сказала:        — У вас очень вкусный штрудель.       Вика кивнула.       На третий:        — Вы давно здесь работаете?       — Полгода.       — Вам нравится?       — Да.       На четвертый Адель пришла со своей собачкой, а точнее оставила его у входа, привязав к столбу и сказала:        — Это моя собака. Бигль.        Адель едва улыбнулась, ведь хоть что-то, хоть какую нибудь реакцию увидеть на лице Вики. И это сработало. Вика посмотрела на пса, и в её глазах мелькнуло что-то теплое, первый проблеск за всю неделю.       — У меня кошка, — тихо сказала она.       — Я знаю, — ляпнула Адель и тут же прикусила язык. — То есть... догадываюсь. Вы выглядите как человек, у которого есть кошка.       Вика удивленно подняла бровь. Но не спросила, что это значит. Просто ушла.       А вечером Адель снова сидела на подоконнике и смотрела на окно напротив. В девять зажглась лампа. Вика подошла к окну и на этот раз Адель показалось, что она смотрит прямо на неё. Прямо на её этаж. Прямо на её силуэт в темном окне.       Это невозможно, — подумала Адель. — Ты себя накручиваешь.       Но Вика не уходила. Стояла минуту, две, три. А потом подняла руку. И помахала.       Адель замерла. Сердце забилось где-то в горле. Она не знала, что делать. Помахать в ответ? Спрятаться? Выключить свет? Сделать вид, что не увидела?       Она помахала. Медленно, неуверенно.       Вика опустила руку, отвернулась и погасила лампу.       В ту ночь Адель снова не спала. Она переписывалась с Настей и пыталась понять, что это было. Ты уверена, что она махала именно тебе?                                           а кому еще? Может, она махала кошке?                                           ты дебилка? Тогда... поздравляю. Ты официально засвечена.       Адель закрыла телефон и уставилась в потолок. Засвечена. Это слово звучало страшно и восхитительно одновременно.

***

      В воскресенье дождь наконец закончился.        Адель выгуливала бигля и еще одну собачку, которую наконец собрала у своей мамы. Свою белую собачку с голубыми глазами, которая была размером с почти что хозяйку и характером ребенка. Они гуляли в сквере за домом, где мокрые скамейки блестели на солнце и пахло весной.       Бигль носился по газону, беленький же сидел на поводке и смотрела на мир с каким-то восхищением. Адель натянула капюшон, сунула руки в карманы и думала о вчерашнем махании.       Она почти убедила себя, что это была случайность. Вика просто потянулась, просто зевнула, просто поправила штору. Адель увидела то, что хотела увидеть.       Подняв голову, мир перестал существовать. Из магазина через дорогу выходила Вика.       Адель узнала её мгновенно. Походка такая же легкая, чуть неуверенная. Волосы распущены, ветер играет с кончиками. Черная куртка, пакет с продуктами, а из пакета торчал багет и пучок укропа. Вика шла, глядя под ноги, и улыбалась чему-то своему, той особенной улыбкой, которую носят люди, когда остаются одни с самим собой. Может она думала о том, о чем и Адель?       Сердце Адель ухнуло вниз.       Сейчас или никогда, — пронеслось в голове.       Она сделала шаг навстречу, открыла рот, чтобы сказать то самое:       Привет, я живу напротив, и я три недели смотрела на тебя в окно, прости за сталкерство, но ты прекрасна...       И в этот момент бигль увидел кошку.       Серую. Полосатую.       Кошка сидела на лавочке и умывалась с таким видом, будто она важная, а не просто дворовая кошка. Пес замер, натянул поводок, а потом рванул со скоростью, которой от него никто не ожидал.       — Ну епт твою мать!        Другой же, у которого была белоснежная короткая шерсть, испугался этого рывка и рванул в другую сторону. Поводки перекрутились, Адель запуталась в них, как в лианах, сделала шаг назад, споткнулась о собственную ногу и полетела.       Прямо под ноги Вике.       Вика подняла глаза слишком поздно. Она увидела летящую на неё кудрявую девушку с ужасом на лице, охнула, выронила пакет, багет взлетел в воздух, укроп рассыпался веером и попыталась отшатнуться.       Но поводки уже обмотались вокруг её лодыжек. Два собачьих поводка, зеленый и синий, спеленали их, как веревки.       Адель ухватилась за край Викиной куртки. Вика ухватилась за плечо Адель. На секунду они замерли в нелепом танце.       А потом земля пришла навстречу.       Адель упала на спину. Вика сверху. Прямо на неё. Так близко, что Адель видела каждую ресницу, каждую пору на бледной коже, крошечные янтарные крапинки в глазах напротив. Их носы соприкоснулись. Губы оказались в миллиметре, один выдох отделял их от поцелуя.       Запах. От Вики пахло корицей, яблоками и чем-то цветочным, может быть, сухоцветами, может быть, шампунем. Адель вдруг поняла, что хочет вдыхать этот запах вечно. Ведь он приятен и не бьет в нос.       Глаза Вики расширились. В них был страх, удивление и Адель готова была поклясться, что было что-то еще. Теплое, глубокое, похожее на узнавание.       Тишина длилась секунду. Или вечность.       Потом Вика покраснела. Не постепенно, а мгновенно: щеки, уши, шея, даже ключицы залились густым, невероятным румянцем. Она попыталась отодвинуться, но поводки держали крепко. Её пальцы вцепились в куртку Адель.       Она смущалась так, будто это она была виновата. Будто это она специально уронила себя на незнакомую девушку в сквере.       Адель смотрела на неё снизу вверх и чувствовала, как страх уходит. Вместо него приходит что-то огромное, почти пугающее в своей ясности.       В следующий раз, — подумала она. — Нет. Следующего раза не будет.       — Привет, — выдохнула Адель.       Голос у неё оказался низкий, чуть хриплый, и от этого одного слова у Вики внутри что-то перевернулось.       — Привет, — так же тихо ответила Вика.       — Я Адель. Если помнишь, я каждый день захожу в кафе. И я каждую ночь смотрю на твое окно.       Вика замерла. Даже дышать перестала. Румянец исчез, лицо стало белым, как бумага.       — Ты... что?       — То есть, я имела ввиду, что ты мне понравилась. И сегодня я хотела с тобой заговорить, но мои собаки идиоты.       Вика моргала. Часто, растерянно, как сова на свету.       — Это... это странно, — выдохнула она. — Ты смотрела на меня?       — Нет…       — А я... — Вика вдруг хотела закрыла лицо руками, но тогда бы она просто упала на Адель, — боже. А я вчера тебе помахала.       — Ты правда мне помахала? — Сердце Адель сделало сальто, фейверк и в принципе, что только не сделало. — Я думала, мне показалось.       — Я не знала, что это ты. Ну, то есть я догадывалась. Я видела силуэт. Кудрявые волосы. И подумала... — её глаза были влажными. — Подумала, что это, наверное, та девушка, которая каждый день приходит в кафе и заказывает штрудель.       — Ты заметила?       — Ты заказывала штрудель семь дней подряд. Конечно, я заметила.       Адель рассмеялась. Громко, свободно, от всего сердца. И в этот момент собаки лишь смотрели на свою работу, а после переглянулись друг на друга, радостно виляя хвостами.       Вика вздрогнула, посмотрела на Адель и вдруг улыбнулась. Впервые. Не вежливой улыбкой официантки, а настоящей, открытой, немного смущенной, невероятно красивой.       — Ты в порядке? — Спросила Адель. — Я про падение.       — У меня, кажется, багет разбился, — сказала Вика и снова рассмеялась тихо, звонко, как колокольчик. — И укроп рассыпался.       — Купим новый. Я угощаю.       — Багет?       — Багет, ужин, что угодно. Если ты согласишься.       Вика посмотрела на неё долгим взглядом. В карих глазах напротив плясали огоньки, страх, надежда, что-то совсем новое, чему она пока не знала названия.       — Хорошо, — сказала она.       Адель покраснела. Даже в свете фонарей было видно, как вспыхнули её скулы.       — Прости, я сейчас распутаю, — забормотала она, наклоняясь к поводкам, но из-за того, что они были так близко, её макушка упёрлась Вике в подбородок. — Нет, так неудобно. Ты не могла бы… повернуться?       Вика послушно повернулась и они оказались почти в объятиях. Спина Вики прижалась к груди Адель. От девушки пахло пекарней, шерстью собак и чуть-чуть кошкой. Вика закрыла глаза на секунду.       — Ты пахнешь кошкой, — вдруг сказала Адель, распутывая последний узел.       — Её зовут Пики, — почему-то ответила Вика, хотя Адель не спрашивала.       — Пики, — повторила Адель, и в её голосе улыбка стала слышна даже без зрительного контакта. — Милое имя.       Поводки наконец освободились. Они отступили на шаг. Потом ещё на один. Тепло между ними стало прохладным вечерним воздухом.

***

      Они пришли к Адель в десять вечера.       Собаки были отправлены к Насте с запиской «пожалуйста, забери их, я занята, СПАСИБО!». Настя прислала в ответ смайлик с подмигиванием и вопрос «С кем?», но Адель не ответила. Она наводила порядок в квартире так, как не наводила никогда.       Вика пришла с Пики.       — Она не любит оставаться одна, — извиняющимся тоном сказала Вика, держа на руках бежевую тушку. — Я могла бы её оставить, но она тогда будет орать всю ночь, и соседи вызовут полицию.       — Я люблю кошек, — сказала Адель, хотя на самом деле немного их не любила, так как они были очень эгоистичными. По крайней мере, все те, которых она видела. Но ради Вики она была готова полюбить даже змею.       Квартира Адель оказалась маленькой, но уютной, везде лежали пледы, на стенах висели фотографии, на полках книги и статуэтки собак. Вика ходила по комнате, разглядывала, молчала. Пики спрыгнула с рук и сразу же устроилась на диване, как будто всегда здесь жила.       — Ты фотографируешь? — Спросила Вика, кивая на кадр с закатом, где Адель стояла спиной по пояс в море.       — Немного. Для себя.       — Красиво.       Они сели на подоконник, тот самый, с которого Адель смотрела на окно Вики. Теперь с него было видно всё: двор, фонари, темные деревья и далекие огни многоэтажек. И окно Вики темное, потому что хозяйка была здесь.       — Странно, — сказала Вика. — Я всегда думала, что за мной никто не наблюдает.        — Ну, — Адель усмехнулась. — Прости, от тебя глаз не оторвать.       — Это потому, что ты влюблена, — тихо сказала Вика и сама испугалась своих слов.       Повисла тишина. Такая, в которой слышно, как бьются два сердца: одно громко, второе тише, но в унисон.       — Да, — сказала Адель. — Влюблена. С первой секунды, как увидела тебя у окна. Я не знаю, как это объяснить. Я…       Она замолчала, потому что Вика взяла её за руку. Пальцы Вики были холодными и мелко дрожали.       — Я тоже, — прошептала Вика. — Я не умею этого говорить. Я не умею знакомиться, сближаться, доверять. Но когда ты приходила в кафе... я ждала. Каждый день я выходила в зал и искала тебя глазами. А вчера, когда я помахала... я не знала, что делаю. Просто вдруг захотелось…       Адель повернулась к ней. Их лица были так близко, как днем в сквере, только теперь никто не падал, никто не путался в поводках. Только луна светила в окно и Пики мурлыкала на диване.       — Можно тебя поцеловать? — Спросила Адель.       Вика кивнула. И закрыла глаза.       Поцелуй был мягким, осторожным, как первый шаг по тонкому льду. Как лепесток падает на землю. Адель чувствовала, как дрожат губы Вики, как она задерживает дыхание, как её пальцы сжимают край футболки. А потом Вика выдохнула, и поцелуй стал глубже. Смелее.       Она целовала так, как жила: тихо, но с огромной силой внутри. Адель гладила её по щеке, по волосам, по шее, и Вика таяла под этими прикосновениями, как снег на солнце.       — Останься, — прошептала Адель ей в губы. — Пожалуйста.       Вика открыла глаза. В них не было страха.       — Хорошо.

***

      Они лежали на кровати Адель, укрывшись одним одеялом, и смотрели в потолок. Пики устроилась в ногах и мурлыкала, как маленький трактор. За окном было темно, только фонари горели желтыми пятнами.       — Расскажи мне что-нибудь, — попросила Адель.       — О чем?       — О себе. Всё.       Вика помолчала. Потом начала говорить медленно, подбирая слова, будто они были хрупкими.       Они говорили до двух ночи. О школе, о собаках, о дурацких привычках, о страхах, о мечтах и в принципе о всем. Как будто они очень близкие друзья, ну или нечто большее.       Вдруг тишина их накрыла. Но накрыло также бешеное желание, такое будто если не сделаешь, то умрешь. Адель поцеловала Вику и на этот раз поцелуй был другим. Не первым, не пробным. Глубоким, с языком и сбитым дыханием.       Рука Вики скользнула под край футболки Адель, нерешительно, а с замиранием.       — Можно? — спросила она шепотом.       — Да, — ответила Адель. — Всё можно.       Они целовались долго, так долго, что Адель перестала чувствовать время. Остались только губы, язык, зубы, которые слегка прикусывали нижнюю губу, и тихие стоны, которые Вика пыталась сдерживать, но не могла.       — Не надо, — прошептала Адель, отрываясь от её губ и спускаясь поцелуями к шее. — Я хочу тебя слышать.       — Адель... — выдохнула Вика, и это имя прозвучало как молитва.       Вика медленно поднялась, перекинула ногу через бёдра Адель и осторожно опустилась, прижимаясь спиной к её груди. Адель обняла её сразу, руки легли на живот, губы на плечо. Вика выдохнула и откинула голову назад, утыкаясь затылком в шею Адель.       — Так хорошо? — Спросила Адель, целуя её в висок.       — Слишком хорошо, — прошептала Вика.        Адель провела ладонями вверх, от живота к груди, и Вика выгнулась, подаваясь навстречу. Она чувствовала, как бьётся сердце Вики: быстро, гулко, как птица в клетке. Чувствовала, как напрягаются мышцы живота от каждого прикосновновения. Ей нравилось это — власть, которую ей давали, не прося. Не грубая власть, а нежная, почтительная. Та, от которой хочется плакать.       Адель провела пальцами по соскам Вики, сначала одним, потом вторым, лёгкими круговыми движениями. Вика закусила губу и вцепилась в бёдра Адель.       — Не молчи, — напомнила Адель, чуть сжимая. — Я же просила.       — Я пытаюсь, — выдохнула Вика. — Но ты...       — Что я?       — Я просто не знаю, что сказать.       Адель улыбнулась в её плечо и продолжила. Она играла с грудью Вики долго, то сжимала, то гладила, то слегка щипала, пока дыхание Вики не стало прерывистым, а пальцы не впились в её бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки.       — Адель, — Вика повернула голову, пытаясь поймать её губы. — Пожалуйста.       — Что «пожалуйста»? — Адель поцеловала её, а потом отстранилась. — Скажи, что тебе нужно.       — Ты знаешь.       — Нет.       Вика зажмурилась. Ей было стыдно, но это стыд был сладким, почти пьянящим.       Вместо того, чтоб сказать, она расстегнула пуговицу на бермудах, подхватив край ткани и потянула вниз, вместе с бельем. Откинув куда то на пол.       Этого было достаточно.       Адель скользнула одной рукой вниз: по животу, а после ниже. Вика раздвинула ноги шире, и Адель почувствовала, как она уже мокрая. Горячая. Готовая.       — Ты вся течёшь, — прошептала Адель ей в ухо, и голос её был низким, почти хриплым.        Вика не ответила, только томно выдохнула, когда пальцы Адель коснулись клитора. Сначала одно лёгкое движение, вверх-вниз, потом круговое, потом снова вверх-вниз, в ритме, который Адель чувствовала спиной: по тому, как напрягаются мышцы Вики, как сбивается дыхание.       — Адель...       — Терпи, — сказала Адель ласково и вошла внутрь.       Одним пальцем. Медленно, почти мучительно. Вика ахнула и вцепилась в её руку, сжимающую грудь.       — Да?       — Да, — выдохнула Вика. — Ещё.       Второй палец вошёл легче, ведь тело уже знало, чего хотеть. Адель чувствовала, как Вика сжимается вокруг неё, как пульсируют стенки, как всё внутри становится тугим и горячим.       — Смотри, — прошептала Адель, кивая в сторону зеркала на дверце шкафа. В полумраке они видели себя: Вика растрёпанная, с запрокинутой головой, с приоткрытым ртом, нежная. — Видишь, какая ты красивая?       — Не могу, — простонала Вика. — Я сейчас...       — Не сейчас. — Адель замедлилась.       Она начала двигаться пальцами, глубоко, ритмично, каждый раз касаясь той точки внутри, от которой у Вики подкашивались ноги. И одновременно большим пальцем другой руки, той, что лежала на груди, но потом скользнула вниз, кружила по клитору: мягко, в такт толчкам.       Вика застонала громко, уже не сдерживаясь. Её тело выгибалось, она пыталась двигаться сама, но Адель держала её крепко, одной рукой за талию, сжимая до белых пятен.       Вика расслабилась, насколько это вообще было возможно, когда внутри тебя два пальца, от которых темнеет в глазах. Она откинулась на грудь Адель полностью, доверилась, перестала контролировать. И вот тогда Адель ускорилась. Она трахала её пальцами быстро, жёстко, без жалости, каждый толчок отдавался в теле Вики судорогой. Вика вскрикивала, хватала ртом воздух, её ноги начали дрожать: сначала бёдра, потом икры, потом ступни свело мелкими, неконтролируемыми спазмами.       — Адель! — Выкрикнула она, и голос сорвался на высокой ноте.       Адель не останавливалась. Она чувствовала, как Вика сжимается вокруг её пальцев, как пульсация становится чаще, сильнее, как всё тело девушки напрягается в одной точке, готовясь разорваться.       — Давай, — прошептала Адель, целуя её в шею, в плечо, куда придётся.       Вика кончила с криком, таким громким, хриплым, почти испуганным. Её тело выгнулось дугой, ноги затряслись крупной дрожью, пальцы вцепились в бёдра Адель так сильно, что, наверное, до крови. Оргазм накатывал волнами: одна, вторая, третья, и каждый раз Вика вздрагивала всем телом, как будто её било током.       Адель продолжала двигать пальцами медленно, мягко, помогая растянуть удовольствие. Она целовала мокрые виски, гладила дрожащие бёдра, шептала что-то бессвязное, ласковое.       Вика всхлипнула, но не от боли, от переизбытка. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Она не могла говорить, не могла двигаться, только дрожать и дышать, открыв рот, хватая воздух. Адель аккуратно вынула пальцы и обняла её обеими руками. Прижала к себе, укутала. Вика тряслась ещё долго: мелко, неконтролируемо, и каждый раз, когда дрожь затихала, новое эхо оргазма пробегало по ногам, заставляя её снова вздрагивать.       Вика повернула голову, посмотрела на Адель влажными, янтарными глазами и улыбнулась. Такая уставшая, разбитая, абсолютно счастливая.       — Я тебя ненавижу, — сказала она без злости.       — Неправда.       — Ну может немножко люблю.       — Немножко? — Адель притворно нахмурилась. — Тогда мне придётся повторить, чтобы ты передумала.       Вика слабо пихнула её локтем, но даже это движение вышло вялым, ведь мышцы отказывались слушаться.       — Дай мне пять минут, — попросила она.        Адель рассмеялась, убрала мокрые волосы с её лица и мягко поцеловала в щеку. Пальцы всё ещё горели, на них остался вкус Вики, её тепло, её влага.       Вика закрыла глаза и через минуту уже спала: глубоко, без снов, без тревог. Адель смотрела на неё и думала о том, что никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Не просто секс. Не просто страсть. А что-то огромное, накрывающее с головой, как тёплая волна.