Класс коррекции

Утро началось с того, что Даша пришла за пятнадцать минут до восьми. Она вообще была из тех людей, которые лучше придут раньше, чем опоздают, — черта, которая в коррекционной педагогике продержится ровно до первого дня, когда кто-нибудь из детей опоздает или устроит истерику прямо перед началом урока, и все планы пойдут по одному месту. Но пока Даша об этом не знала, поэтому стояла под дверью кабинета в сменной обуви, сжимая в руках пачку влажных салфеток — Вера Викторовна велела, взяла — и чувствуя себя пионером перед линейкой. В кабинете уже горел свет. Даша робко постучала и вошла. Татьяна сидела за учительским столом, который на время утренних занятий с началкой превращался в рабочее место дефектолога. На голове — большие наушники, из которых даже на расстоянии слышался какой-то агрессивный гитарный перебор. Перед ней стояла кружка с лисичками и спичками, рядом — раскрытая тетрадь и ручка. Увидев Дашу, Татьяна кивнула, сняла наушники и сказала: — Точно вовремя. Молодец. Садись пока возле учительского стола, не мешайся под ногами. Даша послушно села, оглядывая кабинет. При дневном свете он выглядел… обычным. Три парты, доска, шкафы. Ничего страшного. Даже уютно. Она уже начала расслабляться, когда Татьяна подошла к ней и протянула руку. На ладони лежал крест. Дешёвый металл, тёмный, с каким-то мутным покрытием. На цепочке, которая больше походила на собачью, чем на ювелирное украшение. Совершенно точно не церковный — таких в лавках при храмах не продают. Скорее похоже на сувенирную подделку, которую туристы везут из условного Суздаля. — На, — сказала Татьяна. — Надень. Даша уставилась на крест, потом на Татьяну. — Что? — Крест, говорю, надень. На шею. Под одежду. И в малое здание без него даже не показывайся. Даша подумала, что Татьяна шутит. У неё вообще была странная манера шутить — с совершенно серьёзным лицом и взглядом человека, который смотрит сквозь тебя куда-то в стену. — Это… розыгрыш? — осторожно спросила Даша. — А похоже, что я смеюсь? — Татьяна всё ещё не улыбалась. — Давай, не тормози. У нас через двадцать минут дети. Даша взяла крест. Он был холодным и лёгким. Цепочка противно звякнула. — Татьяна Сергеевна, я, в общем… я не очень религиозна, — начала Даша. — И вообще, зачем это? Татьяна вздохнула, как вздыхают усталые родители, которым задали дурацкий вопрос в десятый раз. Потом оттянула ворот своей глухой чёрной водолазки — той самой, с длинными рукавами, скрывающими татуировки. И Даша увидела. На татуированной груди, прямо поверх цветущей сакуры и лисьей морды, на такой же дешёвой цепочке болтался точно такой же крест. Потемневший, царапаный, явно ношеный не первый день. — Видишь? — спросила Татьяна, отпуская ворот. — Я его снимаю только в душе. И то не всегда. — Но… зачем? — выдавила Даша. — Затем, что в малом здании странные вещи случаются, — Татьяна пожала плечами, разворачиваясь и идя обратно к столу. — А местный батюшка, отец Николай, мужик адекватный. Он нам таких штук двадцать освятил, раздал всем, кто с ОВЗ работает. И тем, кто в малом здании. И нам с Верой Викторовной тоже. Сказал: «Девки, бережёного бог бережёт». А я к советам прислушиваюсь, когда они бесплатные. Даша смотрела на крест в своей руке. Всё внутри неё кричало, что это какой-то абсурд, что педагоги в государственной школе не могут раздавать студенткам освящённые кресты, что это противоречит здравому смыслу и законодательству об образовании. Но рядом с этим криком шептал другой, тихий голос: «А вдруг?» Она надела крест. Цепочка оказалась короткой, крест упал куда-то под свитер, холодно прижался к ключицам. Ничего не случилось. Небо не разверзлось, демоны не выскочили. Просто стало немного неудобно — металл непривычно холодил кожу. — Молодец, — сказала Татьяна, не глядя. — А теперь слушай инструктаж. У меня четверо пацанов. Колясик, Денис, Олеженька и Семён. Колясик — четвёртый класс, остальные — третий. Все с лёгкой умственной отсталостью, кроме Семёна, но об этом потом. Дрессированные, руки моют, на голову не какают. Но это не значит, что они ангелы. У Колясика проблема с домашкой — мать работает в две смены, ему никто не помогает, а сам он забывает. Денис — крепыш, пахнет порошком, мать за ним следит, но не самая яркая лампочка даже в нашей гирлянде. Олеженька… — Татьяна запнулась, подбирая слова. — Олеженька хороший пацан, но дома у них бардак. Не злой, не агрессивный, просто грязный. Ты не морщись, он не виноват. Он вообще не чувствует своего запаха, так что бессмысленно ему говорить. Стирать для него никто не будет, мы тут не социальные работники. Наша задача — научить его читать, писать и считать, а не мыть. — А Семён? — спросила Даша, вспомнив вчерашнее описание. — Семён, — Татьяна помолчала, постукивая пальцами по кружке. — Семён — это отдельная песня. У него умеренная умственная отсталость, но ПМПК наша районная — это, как я вчера говорила, мудацкий мудак. Сидит там одно… светило дефектологической диагностики, чтоб ему всралось. Он упёрся: то у Семёна глухота, а он не глухой, то слепота, а он не слепой, то фимоз. Фимоз, понимаешь, у пацана. При чём тут фимоз к способности читать — загадка. Короче, по документам он с лёгкой, но занимается по карточкам для детсадовцев. Потому что реально — умеренка. Ведем на утяжеление. Но кто знает, когда дадут. И ведёт он себя иногда… специфично. Замирает, смотрит в стену, улыбается. Это нормально. Не дёргайся, не комментируй. Работает в своём ритме. — Замирает и улыбается? — переспросила Даша. — Ага. Или не улыбается. Иногда просто смотрит. Я уже привыкла. У нас вообще многие дети странные, но Семён… — Татьяна махнула рукой. — Не обращай внимания. Он не опасный. Просто жутковатый. Но мы здесь не за тем, чтобы бояться, а за тем, чтобы учить. Поняла? Даша кивнула, хотя поняла она только то, что ничего не поняла. Ровно в восемь тридцать дверь открылась, и в кабинет начали входить дети. Первым влетел Колясик — четвероклассник, мелкий, в чистой синей футболке и аккуратных брюках. Русые волосы зачёсаны набок, лицо худое, серьёзное. Он сразу же подошёл к парте, достал пенал, учебник, дневник, тетрадь и сел с видом человека, который знает, что сегодня его снова будут ругать, но он к этому готов. — Здрасьте, Татьяна Сергеевна, — сказал Колясик чётко, глядя прямо в глаза. — Здрасьте, девушка. — Здравствуй, Коля, — ответила Татьяна. — Это Даша, наша практикантка. Сегодня она будет с нами. Не стесняйся. Колясик кивнул и уткнулся в тетрадь. Следом вошёл Денис. Крепыш, даже не полный — именно крепыш, с широкими плечами и мощной шеей. Короткая стрижка, чистые джинсы, серая толстовка без капюшона. От него приятно пахло порошком — свежо и чисто, как от вещей, которые только что достали из стиральной машины. Денис улыбнулся, показав ровные белые зубы, и громко сказал: — Доброе утро! — Доброе, Денис. Садись. Денис сел за вторую парту, положил руки на стол и замер, ожидая дальнейших указаний. Третьим, слегка прихрамывая, вошёл Олеженька. Он был тоже крепким, но как-то не так — плотным, но с рыхлостью, которая бывает у детей, которых кормят чем попало. Серая футболка с вытянутым воротом, спортивные штаны со странными пятнами, кроссовки со слегка отклеенной подошвой, которая хлопала при ходьбе. От Олеженьки пахло. Не резко, не тошнотворно — но ощутимо. Ссаками, застарелыми, въевшимися в одежду. И сверху — кислый запах дешёвых сигарет, которыми прокоптилась вся его одежда, потому что дома курят прямо в комнатах. — Олежа, привет, — Татьяна сказала это ровным голосом, без брезгливости. — Как дела? — Хорошо! — Олеженька улыбнулся во весь рот. Он вообще выглядел жизнерадостным — круглые щеки, маленькие глаза, которые светились каким-то наивным счастьем. — Я сегодня рано встал! Сам! — Молодец. Садись. Олеженька сел за третью парту. Запах стал сильнее. Даша незаметно придвинулась к краю стула, но нос всё равно ловил эту противную сладковатую ноту. Она посмотрела на Татьяну — та даже не моргнула. И последним вошёл Семён. Даша не была готова к Семёну, хотя вчера Татьяна его описала. Описание не передавало и половины. Маленький. Очень маленький для третьеклассника — как первоклашка, которого пересадили не в тот класс. Голова казалась чуть большеватой для такого тщедушного тела, руки и ноги тонкие, как палки. Одет во что-то серо-зелёное, когда-то бывшее футболкой, но растянутое до размеров балахона. Штаны едва держатся. Всё это пахло. Не ссаками, не сигаретами — хуже. Грязью. Застарелой, въевшейся, той грязью, которую не отстирать даже кипячением. Запах немытого тела, старого пота и ещё чего-то — сырости, может быть, или плесени. Но главное было не в запахе. Главным было лицо. Семён улыбался. Широко, во весь рот, показывая зубы, которые росли неправильно: кривые, с промежутками; челюсть была как будто сломана и срослась не так, как надо. Улыбка выходила жуткой — не детской, не радостной, а какой-то пустой. Как будто кто-то натянул кожу на череп и забыл добавить эмоции. — Семён, проходи, — сказала Татьяна спокойно. — Садись за первую парту. Семён прошёл, не переставая улыбаться, сел и уставился в стену. Уставился именно так — взгляд упёрся в одну точку между шкафом и доской и замер. — Семён, — позвала Татьяна. — Тетрадь достань. Семён не отреагировал. Продолжал смотреть в стену и улыбаться. Даша почувствовала, как по спине побежали мурашки — не от страха, а от необъяснимого ощущения неправильности. — Семён, — Татьяна повысила голос ровно на полтона. — Тетрадь. Доставай. Мы начинаем. Семён моргнул. Улыбка не исчезла, но взгляд сместился — он посмотрел на Татьяну, потом медленно, как заведённая кукла, полез в рюкзак и достал тетрадь. Даша выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание. Татьяна встала из-за стола и обошла парты, оказавшись перед доской. — Итак, котятки, — сказала она, хлопая в ладоши. — Вопрос на засыпку. Все мыли руки? Четыре пары рук взметнулись вверх. Колясик показал ладони — розовые, чистые, чуть влажные. Денис — тоже чистые, даже ногти подстрижены. Олеженька — руки темноватые, с грязцой под ногтями, но влажные — значит, мыл. Семён медленно поднял свои ладони — грязные, с чёрными полосками на сгибах, но тоже мокрые. Вода прошлась по коже, но грязь не смыла — её нужно тереть, а не просто подставить под кран. — Молодцы, — Татьяна сделала вид, что не заметила разницы. — Вспомнили. Теперь скажите: какое сейчас время года? Колясик поднял руку. Татьяна кивнула. — Осень! — бодро сказал Колясик. — Правильно. Денис, какой месяц? Денис наморщил лоб, подумал и неуверенно сказал: — Октябрь? — Молодец, октябрь. Олежа, какой день недели? Олеженька заулыбался и радостно выпалил: — Среда! — Олежа, сегодня вторник, — спокойно поправила Татьяна. — Но ты молодец, что попытался. А теперь Семён… Семён, слушай вопрос. Какое сейчас время года? Семён перевёл взгляд со стены на Татьяну. Улыбка стала чуть шире. Он открыл рот, издал какой-то горловой звук и сказал: — Время. Татьяна кивнула, как будто это был нормальный ответ. — Время. Хорошо. А месяц какой? — Суббота, — уверенно сказал Семён. Даша подавилась воздухом. Татьяна даже не вздрогнула. — Суббота — это день недели, — сказала она спокойно. — Месяц — октябрь. Повтори: октябрь. — Октябрь, — послушно повторил Семён, всё так же улыбаясь. — Умница. Коля, подойди к календарю, выстави сегодняшнюю дату. Колясик важно встал, подошёл к детскому вечному календарю, который висел на стене, и профессионально выставил цифры: пятнадцатое, вторник, октябрь. Потом подвинул ползунок температуры на плюс три и посмотрел на Татьяну с ожиданием похвалы. — Отлично, Коля. Садись. Колясик сел, сияя. — А теперь достаём тетради, — Татьяна взяла указку и указала на доску, где висели заламинированные карточки. — Повторяем части речи. Кто мне скажет, что такое слова-действия? Денис поднял руку первым. — Это… ну… когда что делают? — сказал он. — Правильно. Приведи пример. — Бегает, прыгает, — Денис задумался. — Стоит. — Молодец. Слова-признаки? Олежа. Олеженька подпрыгнул на стуле: — Красивая, большой, синий! — Умница. Слова-предметы? Коля. — Стол, стул, школа, учитель, — отчеканил Колясик. — Отлично. Семён… Семён, ты слушаешь? Семён смотрел в стену. Улыбка застыла, глаза остекленели. Татьяна щёлкнула пальцами перед его лицом. Семён моргнул и перевёл взгляд. — Слова-предметы, — повторила Татьяна. — Что это? Семён подумал несколько секунд, потом ткнул пальцем в свою тетрадь: — Тетрадь. — Тетрадь — это предмет? — спросила Татьяна. — Ага. — Молодец. А что такое тетрадь? Кто помнит? Колясик вскинул руку, не дожидаясь разрешения: — Тетрадь — это лицо ученика! — Именно, — Татьяна кивнула. — Лицо ученика. А лицо должно быть… — Опрятным! — подхватил Денис. — А если не опрятным? — Татьяна обвела взглядом класс. — То это рожа! — радостно выкрикнул Олеженька. Татьяна улыбнулась — впервые за утро. — Правильно. Лицо ученика — тетрадь, и оно не должно быть рожей. Следим за состоянием своих тетрадей. Поэтому домашнее задание, Колясик, — она повернулась к четверокласснику, и улыбка исчезла, — где? Колясик съёжился. Порылся в рюкзаке, достал тетрадь, раскрыл. Пусто. Даже число не написано. — Я… я забыл, — пробормотал он. — Ты забыл, — повторила Татьяна без выражения. Потом взяла листок бумаги, ручку и быстрым, уверенным почерком написала: «Уважаемая Елена Николаевна! Ваш сын Коля — умница и красавец, но домашка где?! Прошу проконтролировать выполнение. Татьяна Сергеевна». Сложила листок и сунула Колясику в дневник. — Передай маме. И завтра чтобы было сделано. Понял? — Понял, — Колясик опустил голову. — А теперь раздаю тетради с домашней работой, — Татьяна прошла вдоль парт, кладя каждому его тетрадь. — Проверяем, что сделали. Проверка заняла минут десять. Колясик не сделал вообще ничего — это уже выяснили. Денис написал три строчки вместо пяти, но строчки были ровные, буквы аккуратные. Олеженька написал всё, но с ошибками — перепутал «ж» и «ш», написал «жыли» вместо «шили». Татьяна красной ручкой исправила ошибки, приговаривая: «Жи-ши пиши с буквой и, Олежа, мы это учили. Ничего, в следующий раз получится». Семён… Семён открыл тетрадь, и Даша увидела, что он просто обвёл кружочками напечатанные буквы. Для дошкольников. Татьяна посмотрела, кивнула и сказала: «Молодец, Семён, аккуратно». Даша не выдержала: — Татьяна Сергеевна, можно вопрос? — Валяй. — Они… они же почти всё сделали неправильно. А вы их хвалите. Татьяна повернулась к ней и посмотрела долгим взглядом. — Даша, — сказала она тихо, чтобы дети не слышали. — Денис в прошлой четверти вообще не мог списать ни одной строчки разборчиво. А сейчас написал три. Выполнил целое упражнение. Три строчки, понятно? Это прогресс. Олежа запомнил, что «жи-ши» пишется с «и», но перепутал «ж» и «ш». Это не страшно, это поправимо. А Семён сегодня обвёл буквы почти не выходя за контур. В прошлый раз он их просто рисовал каракулями. Так что да, я их хвалю. Потому что если не хвалить — они вообще ничего делать не будут. Ты поняла? Даша кивнула, чувствуя себя дурой. — Хорошо. А теперь продолжим. Коля, ты работаешь по теме «Имя собственное». Вспоминаем, что это такое. — Имена, фамилии, города, реки, — Колясик оживился. — Пишутся с большой буквы. — Отлично. Открывай учебник на странице тридцать четыре, делай упражнение два. Денис, Олежа — тема «Предметы». Называем предметы вокруг и записываем в тетрадь по три слова. Семён — свою карточку, обводим букву «А». Дети приступили к работе. Татьяна села за стол, взяла кружку и сделала глоток. Кофе уже остыл, но она не поморщилась. Даша смотрела на Семёна. Тот взял карточку, на которой были крупно напечатаны буквы «А», «О», «У», и синий фломастер. Начал обводить первую «А» — медленно, старательно, высунув язык от усердия. Потом вдруг замер. Рука с фломастером повисла в воздухе. Глаза уставились в стену. Улыбка — та самая, широкая, пустая — снова появилась на лице. Он смотрел в стену. И улыбался. Прошло пять секунд, десять, пятнадцать. Даша почувствовала, как внутри нарастает ком. Не страх — нет, скорее ощущение, что мир дал трещину и в эту трещину кто-то смотрит. Она перевела взгляд на стену, куда уставился Семён. Там ничего не было. Обои, шкаф, доска. Обычная стена. — Татьяна Сергеевна, — прошептала Даша. Татьяна посмотрела на Семёна, потом на Дашу, потом снова на Семёна. И махнула рукой: — Не обращай внимания. Это у нас нормально. Семён моргнул, опустил взгляд на карточку и продолжил обводить букву «А». Как ни в чём не бывало. Даша открыла рот, закрыла, потом всё-таки спросила: — А что это было? — А кто его знает, — Татьяна пожала плечами. — Иногда смотрит, иногда не смотрит. У него своя жизнь в голове. Мы туда не лезем. Главное — чтобы на людей не кидался, а он не кидается. Так что расслабься. Олеженька, сидевший за своей партой и сосредоточенно пишущий в тетради, вдруг спросил громко: — А вы, девушка, как вас зовут? — Даша, — ответила Даша. — Даша, а вы замужем? — Олежа, — строго сказала Татьяна. — Не отвлекайся. Тетрадь. — А я просто спросил! — Олежа нисколько не смутился. — Она красивая, вот я и спросил. Вы красивая, Даша. Даша растерянно улыбнулась. От Олеженьки снова пахнуло ссаками, но в его глазах была такая искренняя детская радость, что она не смогла обидеться. — Спасибо, Олежа. Нет, я не замужем. — А я когда вырасту, женюсь! — объявил Олеженька и гордо повернулся обратно к тетради. Татьяна и Даша переглянулись. Татьяна закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке. Урок тем временем шёл своим чередом. Колясик старательно писал имена собственные: «Москва», «Волга», «Татьяна Сергеевна». Денис перечислял предметы: «парта», «доска», «учител». Олежа писал «стол», «стул» и, подумав, «кампутер», хотя компьютера в кабинете не было. Семён обвёл всю букву «А» до конца, потом взял следующую карточку, с буквой «О», и замер снова. На этот раз всего на несколько секунд, потом продолжил. Татьяна ходила между партами, поправляла, подсказывала. Колясику объяснила, почему «девочка Анна» пишется с большой буквы, а «девочка» — с маленькой. Денису помогала вспомнить, как пишется буква «щ». Олеже напомнила, что после «ч» пишется «у», а не «ю». Семёну просто погладила по голове, когда он закончил обводить «О». — Коля, покажи, что сделал, — сказала она через десять минут. Колясик гордо поднял тетрадь. У него было написано пять имён собственных, все с большой буквы, без ошибок. — Берём с него пример, котятки! — объявила Татьяна. — Коля — молодец. Самостоятельно справился. Колясик надулся от гордости, как индюк. В девять десять Татьяна посмотрела на часы и сказала: — Перемена. Сейчас звонок дадут. Десять минут. Попить, в туалет сходить, чтобы на уроке не скакали. Руки помыть — обязательно. Кто выйдет из туалета с сухими руками, пойдёт мыть второй раз. По коридорам не носитесь. Даша, останься. Дети вылетели из кабинета: Колясик первым, Денис за ним, Олеженька, прихрамывая, и Семён — последним, на своих тонких ногах, с рюкзаком, который казался больше его самого. Татьяна выдохнула, откинулась на спинку стула и посмотрела на Дашу. — Ну? Ощущения? Даша помолчала, собираясь с мыслями. — Знаете… — начала она медленно. — Я читала в учебниках про коррекционную педагогику. Про то, как много нужно повторять, как дети не усваивают материал с первого раза. Но когда видишь это вживую… Вы одно и то же упражнение разобрали, наверное, раз десять. А они всё равно ошибаются. Но при этом — они стараются. И вы их хвалите. За дату в тетради, за обведённую букву. Это… это не то, чему учат в институте. — В институте учат методикам, — сказала Татьяна. — А жизнь учит терпению. И тому, что если ты не похвалишь ребёнка за то, что он просто пришёл и сел за парту, — он в следующий раз не придёт. Или придёт, но сядет и будет смотреть в стену. Как Семён. — Семён… — Даша запнулась. — Он правда смотрит в стену и улыбается. Это не просто «задумался». Это выглядит… жутковато. — Выглядит, — согласилась Татьяна без тени улыбки. — Но что ты предлагаешь? Отвезти его к экзорцисту? У нас в городе нет экзорцистов, есть только отец Николай, и он сказал: «Девки, носите кресты, и всё будет хорошо». Вот мы и носим. Она оттянула ворот водолазки, показывая свой крест. — Даша, ты должна понять одну простую вещь. В нашей работе есть две категории проблем. Те, которые мы можем решить. И те, которые мы не можем решить, но можем пережить. Семён — из второй категории. Он не опасный. Он просто странный. И если ты будешь вздрагивать каждый раз, когда он смотрит в стену, ты не продержишься и недели. Так что перестань. У тебя есть крест? — Есть, — Даша машинально коснулась груди, где под свитером висел дешёвый металл. — Ну и отлично. Значит, защищена. Татьяна встала, подошла к окну, посмотрела на малое здание. Одноэтажное, серое, с мутными стёклами. — Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты сегодня после обеда к Вере Викторовне идёшь. На старшаков. Там свои приколы. Дети побольше, пободрее. Некоторые уже курят. Некоторые матерятся, как сапожники. Но в целом — нормальные. Только… — она помолчала. — Ты когда в малое здание пойдёшь, крест проверь. Чтобы на месте был. Поняла? — Поняла, — тихо сказала Даша. — И не спрашивай меня, зачем. Просто сделай. Татьяна повернулась от окна, и Даша вдруг заметила, что в её ярких голубых глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Усталость. И какая-то древняя, выжженная осторожность человека, который видел слишком много, чтобы верить в безопасность этого мира. — Ладно, — Татьяна хлопнула в ладоши, и выражение её лица снова стало дежурно-бодрым. — Скоро дети придут. Ещё два урока — и в столовку, у меня окно там как раз. Ты готова ко второму раунду? Даша кивнула. Крест на груди слегка нагрелся от тела. Или ей показалось. В коридоре послышался топот — дети возвращались с перемены. Олеженька бежал первым, крича на ходу: — Татьяна Сергеевна! А я руки мыл! Честно-честно! — Покажи, — сказала Татьяна. Олеженька вытянул мокрые ладони. На этот раз чистые, без грязи. — Молодец. Садись. Денис, Колясик и Семён зашли следом. У Семёна на лице снова застыла улыбка — широкая, пустая, неправильная. Он сел за свою парту, положил руки на стол и уставился в стену. Даша сглотнула, поправила крест под свитером и села прямее. — Итак, котятки, — сказала Татьяна, вставая у доски. — Продолжаем урок. Считаем. Кто скажет, сколько будет тридцать плюс двадцать? Колясик вскинул руку: — Пятьдесят! — Молодец. Денис, сорок минус десять? Денис нахмурился, пошевелил губами: — Тридцать. — Правильно. Олежа, твоя очередь. Сколько будет двадцать пять плюс пять? Олеженька уверенно выпалил: — Двадцать девять! — Олежа, — спокойно сказала Татьяна. — Не спеши. Давай по частям. Двадцать пять — это двадцать и пять. Если к пяти прибавить ещё пять, сколько будет? Олеженька завис, посчитал на пальцах и оживился: — Десять! — Вот. Значит, было двадцать и стало… — Тридцать! — радостно выдал он. — Уже лучше. А теперь скажи, что больше: тридцать или двадцать? Олеженька даже не задумался: — Даша! Денис фыркнул. Колясик закатил глаза с выражением человека, которого окружают идиоты. Семён улыбался в стену. Даша невольно улыбнулась. И даже запах от Олеженьки показался ей не таким противным. — Молодец, Олежа, — сказала Татьяна. — Но на математике мы сравниваем числа, а не Дашу. Даша у нас вне конкурса. Договорились? — Договорились! — радостно согласился Олеженька и уткнулся в тетрадь. Семён по-прежнему смотрел в стену. Перед ним лежала карточка с цифрами от одного до пяти. Но теперь Даша заметила, что его губы шевелятся. Беззвучно. Как будто он с кем-то разговаривает. Или кому-то отвечает. Она отвела взгляд и сосредоточилась на доске, где Татьяна уже писала пример. Крест на груди больше не грелся. Он просто висел, холодный и чужой, как напоминание о том, что в этом здании, возможно, есть вещи, которые не объяснить учебниками педагогики. Но Даша решила пока об этом не думать. В конце концов, она практикантка. Её дело — слушать и запоминать. А странное пусть остаётся странным. До поры до времени.