Класс коррекции

Вера Викторовна вошла в кабинет логопеда ровно в тот момент, когда Татьяна, закончив коррекционное занятие с умеренниками, выпроваживала последнего из них — Ванюшу, который всё пытался обнять её на прощание и норовил почесать жопу прямо посреди класса. Татьяна мягко, но настойчиво уворачивалась, приговаривая: «Ванюша, золотце, давай без обнимашек, у меня спина болит, а у тебя руки в чём-то липком, иди уже, там тебя Аркадьевна ждёт». Ванюша, широко улыбаясь и гыкая, наконец удалился, и в кабинете стало относительно тихо, если не считать привычного шума дождя за окном и едва слышного гудения ламп дневного света. Вера Викторовна, как всегда, выглядела безупречно собранной — серый свитер, чёрные брюки, ни единой лишней складки, — но Даша, уже научившаяся читать едва заметные знаки на лицах этих женщин, уловила в её взгляде что-то новое. Не тревогу, нет, скорее глубокую, усталую задумчивость человека, которому сообщили, что привычный, хоть и не самый приятный маршрут до работы теперь проходит через минное поле, и надо как-то решать, что с этим делать. — Я слышала, у нас новости, — сказала Вера Викторовна, садясь на своё законное место за последней партой, туда, где уже стояли кружки и блюдце с курагой. — Таня мне вкратце описала по телефону, но хочу услышать от тебя, Даша. Рассказывай. Даша, всё ещё не отошедшая до конца ни от ночного визита, ни от монотонных пророчеств Саши про падающие звёзды и море крови, взяла кружку с остывшим чаем, сделала глоток и, стараясь, чтобы голос не дрожал, повторила свой рассказ. Про рыжего пацана в синей толстовке, про его невесомое тело, про дырки, в которых шевелились личинки, про то, как он с аппетитом откусил собственный палец и вежливо предложил ей присоединиться. Про то, как она просидела в углу прихожей до рассвета, сжимая крест, и как теперь боится засыпать в собственной квартире. Вера Викторовна слушала, не перебивая, только пальцы её методично перебирали курагу на блюдце, раскладывая ягоды ровными рядами. Когда Даша закончила, в кабинете повисла пауза, наполненная только шелестом дождя и тихим бормотанием Галины Петровны, которая, как обычно, стояла у подоконника и беседовала с Анной Геннадиевной о преимуществах компостной ямы перед покупными удобрениями. — Я в целом с Татьяной согласна, — сказала наконец Вера Викторовна, и голос её звучал ровно, без эмоций, словно она обсуждала не вторжение потусторонней хтони в жизнь практикантки, а, скажем, задержку зарплаты. — Раньше у нас такого точно не было. Лица в окнах, отражения, кресты грелись — да, было. Но чтобы оно пришло домой и село на грудь — такого не припомню. И чёрт его знает, что теперь делать и куда бежать. Но делать что-то нужно, потому что это какая-то совершенно точно нездоровая хрень. Татьяна, которая за время рассказа Даши успела заварить себе свежий дрип-пакет и теперь с наслаждением вдыхала кофейный аромат, хмыкнула и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь: — Я вот что думаю. Может, тебе, Даша, в монастырь уйти? Ну, туда эта неведомая херня точно не сунется. Там иконы, ладан, молитвы круглосуточно, святая вода в свободном доступе. Поживёшь в келье, будешь гречку на воде жрать, спать на досках, зато никакой пацан с откушенными пальцами к тебе ночью не придёт. Красота же. Даша представила себе эту картину: ледяная келья, жёсткая постель, запах ладана и сырости, бесконечные службы, на которых надо стоять часами, и гречка. Гречка без масла, без соли, просто серая, разваренная масса, которую едят деревянной ложкой из алюминиевой миски. И хотя перспектива каждую ночь просыпаться от того, что у тебя на груди сидит мертвый (или не мертвый? или вообще не пойми кто) мальчик и жрёт собственные пальцы, пугала её до дрожи, монастырь пугал не меньше. — Я, наверное, откажусь, — тихо сказала она. — Монастырь — это как-то слишком радикально. Может, есть вариант попроще? — Ну, как знаешь, — пожала плечами Татьяна, без тени обиды. — Я предложила, ты отказалась. Значит, будем думать дальше. Вера Викторовна, которая за это время успела налить себе чаю и теперь аккуратно, маленькими глотками его пила, заметила: — Монастырь, конечно, вариант крайний, но что-то делать надо. Потому что если эта тварь — или кто оно там — повадилась к тебе домой ходить, то сегодня пальцы, а завтра, может, и не пальцы. Игнорировать нельзя. В этот момент Галина Петровна, которая, казалось, была полностью поглощена беседой с фикусом, вдруг повернулась к столу и громко, перекрывая шум дождя, объявила: — Девочки! Анна Геннадиевна говорит, что вам надо к Матрёне Ильиничне обратиться! Она точно поможет, она в таких делах понимает! В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как на первом этаже хлопнула дверь и кто-то из техничек покатил ведро по коридору. Татьяна замерла с кружкой у губ. Вера Викторовна перестала жевать курагу и медленно, очень медленно повернула голову в сторону Галины Петровны. Даша просто сидела, чувствуя, как по спине бегут мурашки — уже не от страха, а от осознания, что мир, в который она попала, только что сделал ещё один поворот винта, и теперь даже растения дают советы по борьбе с нечистью. — Что? — переспросила Татьяна, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на искреннее изумление. — Галя, ты сейчас серьёзно? Анна Геннадиевна тебе это сказала? — Ну да! — радостно подтвердила Галина Петровна, совершенно не замечая эффекта, который произвели её слова. — Я ей рассказываю про то, как Василий Иванович вчера картошку копал, а она мне вдруг говорит: «Галя, а ты передай девочкам, чтобы они к Матрёне Ильиничне сходили. Она в таких делах понимает». Я и передаю! А что такого? Вера Викторовна поставила кружку на стол, аккуратно, словно боялась разбить, и произнесла ровным, но каким-то неестественно спокойным голосом: — Мне кажется, совершенно точно нужно выпить коньяка. Прямо сейчас. — Забудь, — тут же отреагировала Татьяна, хотя сама всё ещё смотрела на фикус с выражением, в котором смешивались уважение, опаска и лёгкое офигение. — Сегодня четверг. До пятницы, Викторовна, тебе всяко стоит потерпеть. С похмелья уроки вести — ну такое себе, ты сама знаешь. В прошлый раз, когда ты с бодуна пришла, тебя дети боялись больше, чем Настю в её плохие дни. Вера Викторовна вздохнула, признавая правоту коллеги, но от кружки с чаем отодвинулась, словно та могла каким-то образом превратиться в коньяк, если очень сильно захотеть. Татьяна тем временем полезла в свой яркий рюкзак, извлекла оттуда таблетницу с надписью «На позитиве», открыла секцию с пометкой «День» и высыпала на ладонь несколько таблеток. Но прежде чем закинуть их в рот, она вдруг повернулась к подоконнику, где стоял фикус, и с совершенно серьёзным, даже немного торжественным выражением лица произнесла: — Анна Геннадиевна, вы это… простите меня, пожалуйста. За то, что я в вас остатки кофе выливала. Я больше так никогда не буду. Честное слово. Она склонила голову в лёгком поклоне, потом закинула таблетки в рот, запила водой из бутылки и снова посмотрела на фикус. Листья Анны Геннадиевны едва заметно шевельнулись, хотя окна были закрыты, а сквозняков в кабинете не наблюдалось. — Принято, — констатировала Татьяна и повернулась к Даше. — Ну что, практикантка, похоже, у нас появился план. Не самый очевидный, но других всё равно нет. Даша переводила взгляд с Татьяны на Веру Викторовну, с Веры Викторовны на Галину Петровну, которая уже снова отвернулась к фикусу и что-то ему нашёптывала, и пыталась осознать, что только что произошло. Ей предложили обратиться за помощью к школьной техничке по рекомендации комнатного растения, названного в честь покойной завуча. И это, кажется, было самым логичным развитием событий за последние несколько дней. — А кто такая эта Матрёна Ильинична? — спросила она тихо. — Вы о ней упоминали, но я так и не поняла, чем она может помочь. Татьяна и Вера Викторовна переглянулись. В их взглядах читалось что-то среднее между «ну как тебе объяснить» и «сама увидишь». — Матрёна Ильинична — наша техничка в малом здании, — начала Татьяна, отхлёбывая кофе. — Работает здесь всегда. Буквально. Вера Викторовна тридцать лет назад пришла — Матрёна Ильинична уже была. И выглядела примерно так же, как сейчас. Сухонькая, маленькая, в платочке, с ведром и тряпкой. Дети её боятся. Даже самые странненькие при ней ничего такого не исполняют. Как шёлковые становятся. И крест на неё греется, если близко подойти. Но при этом бабка нормальная. Вредная только, если не по делу отвлекать. — А почему вы сразу к ней не пошли? — спросила Даша. — Если она такая… особенная? Вера Викторовна пожала плечами: — Потому что мы привыкли справляться сами. Кресты носим, зеркала не вешаем, таблетки пьём. А тут случай, видимо, из ряда вон. Раз Анна Геннадиевна советует — значит, дело серьёзное. Она зря болтать не будет. Даша посмотрела на фикус. Тот стоял на подоконнике, ничем не выдавая своей потусторонней сущности, и лишь едва заметно покачивал листьями в такт неслышной музыке. Или беседе. Или чему-то ещё, чему у Даши не было названия. — Ладно, — сказала она наконец. — К Матрёне Ильиничне так к Матрёне Ильиничне. Когда идём? — Завтра, — решила Татьяна. — Сегодня уже поздно, она в три часа уходит. А завтра с утра заглянем в малое здание перед уроками. Она как раз полы моет в коридоре. Заодно и познакомишься. А сегодня наверное тебе лучше у меня переночевать. У меня никакой потусторонней херни дома замечено не было, да и свет я не гашу и все завешано. За окнами третьего этажа серое небо начало понемногу темнеть, приближая ранние северные сумерки. В кабинете логопеда горел тёплый свет, пахло кофе и курагой, и три женщины — нет, четыре, если считать Галину Петровну, которая уже перешла к обсуждению с фикусом рецепта засолки рыжиков, — сидели за последней партой, пытаясь найти выход из ситуации, в которую их завела неведомая хтонь. И впервые за последние дни у Даши появилось что-то похожее на надежду. Не на то, что всё станет как прежде — она уже понимала, что «как прежде» не будет никогда, — а на то, что, возможно, есть способ если не победить, то хотя бы договориться. Или защититься. Или просто выжить. Она допила остывший чай, поправила крест на груди и приготовилась к завтрашнему дню. Который, как она уже начинала подозревать, снова будет совсем не похож на то, чему учили в институте. Но к этому она, кажется, уже почти привыкла.