Сборник зарисовок и хэдканонов с волейболистами

Шепчущее радио звучит надломленно, треснутым эхом вещает что-то забытое и уютное. То песнь-воспоминание о чужой истории любви — льются ноты сладко, складываются в нежную мелодию. У певицы, у рассказчика, голос пробирает насквозь — тёплым бархатом ложится даже через дребезжащие динамики на скрипящие, местами протёртые половицы.  Спортзал уже утонул в полумраке — только несколько упрямых ламп в углу держались за остатки дня, раздражая пространство янтарным светом, похожим на мёд в банке на бабушкиной кухне. Щупальца полутьмы медленно извивались под вашими тенями — ты и Кагеяма сегодня одни, и у него к тебе есть весьма деликатная просьба.  — Ты серьезно не умеешь танцевать? — в голосе твоём сквозит не то изумление, не то что-то похожее на девичью кокетливую издёвку. Кагеяма поёжился даже — почему-то бледные щёки схватила и ошпарила тонкая плёнка розового румянца, резанула под дых запоздалая мысль о том, что лучше бы молчал. Стыдно стало, будто бы ты узнала его страшный секрет… — А зачем мне это нужно? — он буркнул в попытке самозащиты, так, будто отвечал сам себе, а не тебе. Будто оправдывался за то, что в талантах своих скуп. В плечах под белой футболкой пролегла геометрия напряжения. — У меня есть волейбол. Я же не танцор. В словах его звучала гордая истина —  Тобио всю жизнь строил себя кирпичик за кирпичиком, он — заученная схема передач и подач, и боязно теперь, что если убрать хоть одно что-то, то вся конструкция рухнет. Волейбол для него не просто беззаботная игра, для него это серьезно. У Кагеямы всегда все серьезно.  — Но это же просто. Смотри. Твоя рука повисла в воздухе между вами — мостик над пропастью его неуверенности. Тобио смотрел на твои пальцы в неком ступоре, будто впервые видел твою ладонь. Его хитростью простодушной ты, впрочем, не обманешься — пусть делает вид, что ничего не понимает, ты всё равно не отстанешь. Кагеяма хмуро сдаётся. Ладонь коснулась ладони — теплая, с мозолями от бесконечных тренировок, с огрубевшей кожей, что помнила тысячи касаний мяча. Оголенными проводами вспыхнули нервы под футболкой — мурашки поспешили пробежаться вдоль всех позвонков, защекотав вскоре где-то у затылка. Кагеяма не тактилен, потому любое касание вне волейбола для него — за гранью доверия. Запредельно интимно, почти что душу оголить. Но совсем со счетов списывать Тобио не стоит — он знает, что нужно делать. В жесте аккуратном, почти благоговейном, его рука скользит тебе на талию. Ты смелее него, потому свою кладёшь на плечо, где под тканью футболки напрягаются мышцы, готовые к прыжку, к броску, к чему угодно, только не к этой странной близости.  — Просто следи за мной, — тихая музыка перекрыла твой доверительный шёпот. — Шаг влево, шаг вправо. Не думай ни о чём, просто двигайся. Топорно, боязно, будто бы ржавчина сковала его кости, проела насквозь до нежной сердцевины — первые движения Кагеямы скрипят, как у Железного Дровосека. Хочется прыснуть от смеха, но ты держишься, поспешно опускаешь глаза — нельзя спугнуть юношеское старание!  Тобио шумно дышит, опаляет твою щеку жаром своих выдохов.  Раз. Два. Три. Раз. Два… А ведь танец будет полегче волейбола будто бы?  Мысль озарила сверхновой, вдруг согнав ощутимое напряжение в суставах. Каждый шаг теперь — как точная подача, рассчитанная и выверенная в каждой секунде. И музыка была терпеливой, и дыхание чужое в его плечо — спокойным.  Молчание твоё говорило о многом, сейчас же это было молчанием удивления: Кагеяма ученик блестящий, готовый своего учителя превзойти за какие-то десять минут. Льды неловкости в Тобио оттаяли на пятой минуте — уже другая песня, уже другая история любви, но ритм вальса всё тот же — адажио рассыпается на нити, нити вяжутся в волокна, волокна — в полотно уверенности Кагеямы. Его плечи опустились, позволив себе забыть о том, что кто-то может смотреть и осудить его топорность. Волны движений всё плавнее, на ногу даже ни разу не наступил. Потому что звенья цепей смущения разорвал, выдохнул резко, будто бы собираясь совершить прыжок. Хриплый смешок сорвался с тонких губ — Кагеяма самому себе не верит. В синеве глаз вспыхнуло что-то похожее на удивление — надо же, он сумел! — Вот видишь? — ты едва успеваешь выдохнуть гордость за своего ученика, мгновение — и тебя вполне уверенно, пусть и мелкими шажками, кружат по периметру погружающегося в полутьму спортзала.— Видишь? Получается. Время липкой патокой обволокло ваши движения. Мелодия затихает робко, но ни он, ни ты не торопились развязать сплетение ладоней. Потому что вместе с музыкой в юных сердцах осело что-то хрупкое, почти хрустальное. Теперь оно кололось искрами под тонкой кожей щёк, шпарило бешеным румянцем, не давая лицу остыть. — Смотри. Ещё пару занятий и ты… — ищешь слова судорожно в ворохе взволнованных мыслей. — Да, — слышишь тихое и короткое согласие в ответ.  Радио зашебуршало, гулко прокашлялось и смолкло, но вы так и остались стоять, не размыкая объятий. Потому что некоторые моменты слишком хрупки, чтобы их торопить, и слишком драгоценны, чтобы отпускать. В полумраке спортзала, в этом янтарном свете, Кагеяма наконец позволил себе просто быть — не идеальным игроком, не гением подач, а просто Тобио, который учится танцевать с девушкой, которая важнее любых побед.