Правда под видом шутки: первоапрельская вишня

Правда под видом шутки. Вишня в апреле. Чонгук знал, что влюблён, ровно с того момента, как впервые увидел Тэхёна на студенческой вечеринке в честь начала учебного года. Тэхён стоял у окна с пластиковым стаканчиком сока в руке, смеялся над шутками однокурсника, и свет от уличного фонаря падал на его лицо так, что он казался персонажем старомодной корейской киноленты — слегка размытым, слишком красивым для реальной жизни. Чонгуку тогда было девятнадцать, он только что поступил на музыкальный факультет, чувствовал себя чужим среди старшекурсников и пил сок, потому что не знал, куда девать руки. Тэхёну было двадцать два, он учился на третьем курсе отделения изобразительного искусства и уже успел прославиться на весь университет как самый обаятельный омега факультета. Чон смотрел на то, как Тэхён запрокидывает голову от смеха, и чувствовал странное тепло в груди — такое, какое бывает, когда пьёшь горячий чай в холодный день. С тех пор прошло полтора года. Чонгук вырос, обзавелся парой друзей, перестал теряться в коридорах университета и даже начал писать музыку для студенческих спектаклей. Но одно осталось неизменным: он всё ещё смотрел на Тэхёна так, будто видел впервые. И всё ещё не решался подойти. Потому что что он мог предложить омеге уровня Тэхёна? Чонгук был бетой. Самым обычным бетой, без альфа-феромонов, без врождённой уверенности. Он был просто Чон Чонгуком — застенчивым парнем, с вечно взлохмаченными волосами и привычкой жевать губу, когда волнуется. А вокруг Ким Тэхёна всегда вились альфы. Студенты старших курсов, аспиранты, даже кто-то из преподавателей — все они чувствовали его сладковатый омежий запах и тянулись к нему, как мотыльки на свет. Тэхён вежливо улыбался, принимал комплименты, но никого не подпускал ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Кроме Чонгука. Всему виной везучий случай: они столкнулись в университетской столовой — Чонгук нёс поднос с рисом и курицей, Ким выходил из-за стола со стаканом чая. Чонгук, занятый мыслями о предстоящем экзамене по гармонии, не заметил его, и они врезались друг в друга. Поднос накренился, рис посыпался на пол, а Тэхён, вместо того чтобы разозлиться, рассмеялся. — Ты новенький? — спросил он, помогая Чону собирать рассыпанные палочки для еды и тарелки. — Нет, я... второй курс, — выдавил Чонгук, чувствуя, как его уши заливаются краской. Тэхён улыбнулся той самой квадратной улыбкой, от которой у Чонгука слабели колени. — Зови меня Тэхён-хён. А тебя как? — Чон Чонгук. — Чонгук-и, — повторил Ким, и его голос, произносящий это имя, показался самой прекрасной мелодией, которую Чон когда-либо слышал. — Будем знакомы. Только в следующий раз смотри, куда идёшь. А то рис жалко. Омега хлопнул макнэ по плечу и ушёл, а Чонгук остался стоять посреди столовой с помутневшими глазами от того, что уловил тонкий шлейф запаха — сладковатого, тёплого, с нотками цветущей по весне вишни. Именно тогда Чон осознал, что влюблён. Безнадёжно. И ничего не может с этим поделать. За два года они сдружились. Не настолько, чтобы Чонгук мог признаться в своих чувствах, но достаточно, чтобы Тэхён начал называть его «моим маленьким бетой» и иногда брал с собой на студенческие вечеринки. Чонгук знал, что для Тэхёна он — просто младший приятель, с которым можно поболтать о музыке и посмеяться над глупыми мемами. И он смирился с этим. Почти. Единственное, что Чонгук не мог контролировать, — это аромат Тэхёна. Как бета, он не должен был остро реагировать на омежьи феромоны. У беты обоняние устроено иначе — они чувствуют запахи, но они не вызывают у них той самой физиологической реакции, что у альф. Чонгук знал это из учебников по биологии. Знал, но не понимал, почему каждый раз, когда Тэхён входил в комнату, у него перехватывало дыхание. Почему запах цветущей вишни преследовал его даже во сне. Почему иногда, когда Тэхён стоял слишком близко, Чонгуку хотелось прижаться носом к его шее и вдыхать, вдыхать, вдыхать, пока лёгкие не наполнятся до отказа. Он думал, что это просто наваждение. Что любой бета на его месте чувствовал бы то же самое, если бы рядом оказался такой омега. И не придавал этому особого значения. Март подходил к концу, и воздух в университете наполнился предвкушением. Первое апреля — Манучжоль, День смеха — приближался, и студенты уже обсуждали, кто кого и как разыграет. В прошлом году кто-то заменил сахар в кофейне кампуса на соль, и целый день люди плевались, ругаясь на бариста. Годом ранее первокурсникам сказали, что лекция по истории музыки перенесена в подвал четвёртого корпуса, и те полтора часа бродили по подземелью в поисках несуществующей аудитории. Чонгук не любил этот праздник. Он не умел придумывать сложные розыгрыши и всегда оказывался в роли того, над кем смеются. Но в этом году всё было иначе. В этом году у него созрел план. План касался Тэхёна. Идея пришла случайно, когда они втроём — Чонгук, Чимин и Хосок, ещё один однокурсник, вечно энергичный альфа с запахом цитрусов, - сидели в столовой и обсуждали предстоящий розыгрыш. — Я скажу своему сокурснику, что его стипендия отменена, — мечтательно произнёс Хосок. — Представляешь его лицо? — Жестоко, — заметил Чимин. — Я лучше сделаю что-то безобидное. А потом в столовую вошёл Тэхён. Он был в длинном бежевом кардигане, поверх которого накинут шарф — хотя апрель обещал быть тёплым, Тэхён всегда мёрз. Его тёмные волосы рассыпались по плечам, а на губах играла лёгкая улыбка, адресованная кому-то невидимому. Омега подошёл к стойке с едой, взял поднос и, прежде чем уйти, махнул Чонгуку рукой. — Привет, кролик, — крикнул он через весь зал, используя дурацкое прозвище, которое придумал для Чонгука из-за чуть выступающих передних зубов и привычки округлять щёки, когда тот улыбался. Чонгук покраснел. Чимин усмехнулся. Хосок взглянул на Чонгука с пониманием, от которого тому захотелось провалиться сквозь землю. — Слушай, — сказал Хосок, когда Тэхён скрылся за дверью, — а ты когда-нибудь пробовал его разыграть? — Зачем? — Чонгук уставился в тарелку. — Ну, чтобы привлечь внимание. Ты же всё время на него смотришь, но никогда ничего не делаешь. А если бы сделал что-то смешное, он бы заметил тебя. Не как бету, а как... — Как кого? — перебил Чонгук, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Как интересного парня, — закончил Хосок. — Не знаю. Просто подумай. Чонгук подумал и решил, что розыгрыш должен быть идеальным — не слишком жестоким, но запоминающимся. Что-то, что заставит Тэхёна улыбнуться, а потом они вместе посмеются, и Чонгук наконец перестанет быть для него просто «тем младшим с музыкального факультета». Идея пришла, когда Чонгук лежал на кровати в своей комнате в общежитии и смотрел в потолок. Запах. Он скажет Тэхёну, что чувствует его запах сильнее, чем должен. Скажет, что этот запах сводит его с ума, что он не может думать ни о чём другом, что каждую ночь просыпается с ощущением цветущей вишни. А потом добавит: «Шучу, хён. С первым апреля». Это было идеально. Тэхён, который терпеть не мог, когда альфы комментировали его запах (это считалось дурным тоном — обсуждать чужую вторичность), сначала испугается, а потом поймёт, что это шутка, и засмеётся. А Чонгук наконец скажет то, что не решался произнести вслух два года. Потому что это была правда. Чонгук чувствовал запах Тэхёна. Чувствовал так остро, как будто был не бетой, а альфой с обострённым обонянием. Каждый раз, когда Тэхён входил в комнату, Чону казалось, что он в весеннем цветущем вишнёвом саду. Этот запах преследовал его в лекционных залах, в столовой, даже в душе — казалось, он въелся в кожу, в волосы, в самые глубокие уголки сознания. Тридцать первого марта Чонгук не спал до двух ночи, прокручивая в голове завтрашний диалог. Он отрепетировал каждое слово перед зеркалом, пока сосед по комнате не постучал по стене и не попросил заткнуться. Утром первого апреля он встал раньше будильника, потратил больше обычного времени на то, чтобы выбрать подходящую этому случаю одежду и отправился в университет. Сердце неистово колотилось, ладони потели, и Чонгук чувствовал себя так, будто идёт не на розыгрыш, а на казнь. Он нашёл Тэхёна в коридоре четвёртого этажа, у доски объявлений. Тот читал какое-то расписание, задумчиво жуя яблоко. Свет падал удивительным образом, и омега в профиль казался похожим на статую — прекрасную, недосягаемую, высеченную из мрамора. — Тэхён-хён, — позвал Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Тэхён обернулся и улыбнулся. — Чонгук-и? Ты чего такой бледный? Опять не спал? — Спал, — соврал Чонгук. — Слушай... я хотел тебе кое-что сказать. — Важное? — Тэхён откусил кусочек яблока, глядя на Чонгука с лёгким любопытством. Чонгук сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, Тэхён должен был слышать. — Я чувствую твой запах, — выпалил он. — Сильнее, чем должен. Я чувствую его каждую секунду, как только ты входишь в комнату. Цветущая вишня. И этот запах сводит меня с ума. Я не могу думать ни о чём другом. Я просыпаюсь ночью и мне кажется, что он всё ещё здесь, что он впитался в стены, в одежду, в кожу. Тэхён перестал жевать. Его глаза расширились, и Чонгук увидел в них страх — или удивление, или что-то ещё, чего он не мог разобрать. — И... — Чонгук выдохнул, собирая остатки храбрости. — И я хотел сказать тебе... Тэхён замер. Весь коридор замер. Даже доска объявлений, казалось, притихла в ожидании. — С первым апреля! — Чонгук улыбнулся своей самой кроличьей улыбкой, надеясь, что это выглядит убедительно. — Ха-ха. Шучу, конечно. Всего лишь розыгрыш. Он засмеялся — натянуто, фальшиво, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Тэхён смотрел на Чонгука непроницаемым взглядом, потом медленно доел яблоко, бросил огрызок в урну и сказал: — Очень смешно. Голос его был холодным. Чонгук никогда не слышал таких интонаций. Чон остался стоять у доски объявлений, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Тэхён ушёл. И его запах — цветущей вишни — остался в коридоре, издевательски сладкий, дразнящий, недосягаемый. После того утра всё пошло наперекосяк. Тэхён начал его избегать. В понедельник Чонгук специально пришёл в столовую пораньше, чтобы застать омегу за завтраком — они часто пересекались в это время, сидели за одним столом, и Ким, жуя тост с джемом, рассказывал что-то смешное про своих однокурсников. Но в этот понедельник Тэхёна в столовой не было. Во вторник Чонгук высматривал его в коридоре между лекциями — обычно они встречались у лестницы на четвёртом этаже, где Тэхён курил электронную сигарету и листал ленту в телефоне. Коридор был пуст. В среду Чонгук не выдержал и спросил у Чимина: — Ты Тэхён-хёна не видел? Чимин оторвался от конспекта, посмотрел на Чонгука с выражением, которое трудно было назвать сочувственным. Скорее — сострадательным. — Видел. Он сказал, что очень занят. Дипломный проект, ты же знаешь. — Он всегда занят, но раньше находил время... — Чонгук-а, — Чимин вздохнул и отложил ручку. — Что ты ему сказал первого апреля? Он ходит злой. Даже Хосок заметил, а Хосок замечает только то, что касается еды и танцев. Чонгук опустил голову. Ему хотелось провалиться сквозь землю, но земля, как назло, была твёрдой и не собиралась его поглощать. — Я пошутил про его запах, — выдавил он наконец. — Сказал, что он сводит меня с ума. А потом добавил, что это розыгрыш. Чимин молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом закрыл лицо ладонями и издал звук, напоминающий нечто среднее между стоном и смехом. — Чонгук, — сказал он, не убирая рук. — Ты идиот. Ты знаешь, что омеги не любят, когда обсуждают их запах? — Знаю. — Ты знаешь, что Тэхён в прошлом году чуть не подрался с альфой с экономического, который сказал «пахнет вишенкой, что хочется съесть»? — Знаю. — И ты решил пошутить именно на эту тему? — Я был уверен, он поймёт, что это шутка! — Чонгук в отчаянии взъерошил волосы. — Я думал, мы посмеёмся, и всё будет как раньше. Чимин убрал руки от лица и посмотрел на Чонгука с усталостью человека, который пытается объяснить младшему прописные истины. — Слушай меня внимательно. Тэхён не дурак. Он чувствует запахи лучше любого из нас, потому что он омега. Если ты сказал, что его запах сводит тебя с ума, и сделал это с серьёзным лицом... он мог подумать, что ты не шутишь. — Но я же сказал «с первым апреля»! — А если он не поверил? — Чимин приподнял бровь. — Если он подумал, что ты испугался своей же смелости и решил отыграть назад? Чонгук открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что Чимин попал в точку. Он действительно испугался, когда увидел выражение лица омеги — растерянное, уязвимое. И он нажал на кнопку «отмена» самым дурацким способом, какой только мог придумать. — Что мне делать? — тихо спросил Чон. — Для начала — найди его и поговори. Не как друг и макнэ, который пытается привлечь внимание. А как человек, который... ну, ты понял. Чонгук вовсе не понял. Или понял, но отчаянно боялся себе в этом признаться. В четверг он обошёл все аудитории, где у омеги были пары. В пятницу дежурил у выхода из главного корпуса, промок под дождём и чихал в промокший воротник толстовки. В субботу он не выдержал и написал сообщение: «Хён, можем встретиться? Поговорить». Ответ пришёл только через два часа: «Занят. Диплом». В воскресенье он сдался и пошёл к Хосоку. Хосок жил в соседнем блоке общежития, и его комната всегда пахла цитрусами — его альфа-феромоны были настолько яркими, что даже беты их чувствовали. Хосок был единственным альфой, которого Чонгук мог назвать другом. Не потому, что другие альфы были плохими, просто Хосок не смотрел на бет свысока. — Чонгук-а, — сказал Хосок, открывая дверь. — Ты выглядишь как овощ, который забыли в холодильнике. — Спасибо, — буркнул Чон, проходя внутрь и падая на кровать. — Это комплимент. Овощи бывают красивыми. Например, перец. — Хосок-хён, мне нужен совет. — Ты смотришь на него как щенок на сосиску. Все давно заметили. Чонгук закрыл лицо руками. И почему все знают о его безумной тяге к Тэхёну? — Я сказал ему, что его запах сводит меня с ума. В первое апреля. В качестве шутки. — Оу, — выдохнул Хоби. — И? — Он обиделся. И теперь избегает меня. — Слушай, — сказал старший наконец. — Я не эксперт, но знаю одно: если омега обижается на шутку про запах, значит, эта шутка задела его за живое. Либо потому что он подумал, что ты над ним насмехаешься. Либо потому что... — Что? — Чонгук поднял голову. — Потому что он хотел, чтобы это было правдой. Чонгук замер. Сердце сделало кульбит, потом ещё один, потом остановилось и снова забилось с удвоенной силой. — Ты думаешь? — Я ничего не думаю, — Хосок поднял руки. — Я просто предполагаю. Но если бы я был на его месте... ну, не на его месте, я же альфа, но если бы кто-то сказал мне, что мой запах сводит его с ума, а потом добавил «шучу»... я бы, наверное, расстроился. Потому что это значило бы, что человек не серьёзен. Что он играет. А омеги, особенно такие как Ким, устали от игр. Чонгук молчал, переваривая услышанное. Хосок встал, подошёл к маленькому холодильнику, достал две банки газировки и одну протянул Чонгуку. — Что мне делать? — спросил Чонгук, открывая с шипением крышку. — Для начала — перестать прятаться за шутками. Если ты что-то чувствуешь, скажи это прямо. Без «ха-ха, это розыгрыш». Просто скажи. — А если он прогонит меня? — Тогда ты хотя бы попробовал. А сейчас ты даже не пробуешь. Ты просто сидишь и ноешь. Чонгук хотел обидеться, но не мог: Хосок был прав. Чон действительно ныл. Вместо того чтобы взять и поговорить, он прятался в столовой, высматривал Тэхёна в коридорах и писал жалкие сообщения, на которые не получал ответа. — Ладно, — сказал он, допивая газировку. — Я попробую. — Вот и молодец, — Хосок хлопнул его по плечу так сильно, что Чонгук чуть не поперхнулся. — А теперь иди. Мне нужно готовиться к экзамену по гармонии, а ты меня отвлекаешь. — Ты никогда не готовишься к экзаменам, — заметил Чонгук, вставая. — Первый раз в жизни начну. Прямо сейчас. Как только ты уйдёшь. Чонгук усмехнулся и направился к двери. Но на пороге остановился. — Хосок-хён, — сказал он, не оборачиваясь. — Спасибо. — Не за что, кролик, — ответил Хосок. — Иди уже. В понедельник Чонгук проснулся в шесть утра. Он умылся, привёл себя в порядок, надел тот самый свитер, про который Тэхён однажды сказал, «выглядит уютно». Потом передумал, снял его, натянул толстовку, потом снова свитер. В итоге опоздал на первую лекцию, но это было неважно: он всё равно не собирался на лекцию. Он знал, где искать Тэхёна. В задней части университетского парка, за старой библиотекой была скамейка, скрытая от посторонних глаз кустами кэнари. Тэхён часто сидел там между парами — читал, слушал музыку или просто смотрел на небо. Чонгук нашёл это место случайно полгода назад, когда искал потерянные наушники. С тех пор он иногда приходил туда, когда хотел побыть один. Но сегодня он шёл туда не за одиночеством. Омега сидел на скамейке, поджав под себя ноги, и в руках держал планшет — на экране Чонгук разглядел набросок, какой-то портрет. Тэхён не рисовал, он смотрел на экран отсутствующим взглядом, и его пальцы со стилусом замерли, не касаясь поверхности. — Тэхён-хён, — позвал макнэ, выходя из-за кустов. Ким вздрогнул и планшет чуть не выскользнул из рук. — Чонгук? — в голосе смешались удивление и что-то ещё, чего Чонгук не мог определить. — Ты... откуда ты знаешь про это место? — Случайно нашёл. — Чонгук подошёл ближе, остановился в двух шагах от скамейки, не решаясь сесть. — Хён, нам нужно поговорить. — Нам не о чем говорить, — Тэхён опустил взгляд на планшет. — Ты пошутил, я обиделся. Всё. — Это была не шутка. Тишина. Ветка форзиции качнулась от ветра, и несколько лепестков упали на планшет Тэхёна. — Что? — переспросил Тэхён, не поднимая головы. — То, что я сказал в первое апреля... это была не шутка. — Чонгук говорил тихо, но твёрдо. Голос не дрожал, хотя внутри всё тряслось. — Я чувствую твой запах. Цветущая вишня. Я чувствую его каждый раз, когда ты рядом. И он сводит меня с ума. Я просто... я испугался. Когда увидел твоё лицо, я подумал, что ты рассердился. И я решил сделать вид, что это розыгрыш. Потому что так было безопаснее. — Безопаснее для кого? — Тэхён наконец поднял голову, и Чонгук увидел его глаза — покрасневшие, будто он не спал несколько ночей подряд. — Для меня или для тебя? — Для меня, — честно ответил Чонгук. — Я трус. Я боялся, что ты прогонишь меня. А теперь ты всё равно меня избегаешь, так что... Он замолчал, не зная, что сказать дальше. Тэхён смотрел на него долго, очень долго. В его взгляде мелькало что-то — гнев, обида, но под ними что-то ещё, тёплое, что Чонгук боялся назвать. — Ты идиот, — сказал наконец Тэхён. — Знаю, — кивнул Чонгук. — Ты не представляешь, как я испугался, когда ты это сказал. — Тэхён отложил планшет в сторону и обхватил себя руками, будто замёрз. — Я подумал... я подумал, что ты надо мной смеёшься. Что ты, как все эти альфы... Чонгук сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И сел на скамейку рядом с Тэхёном — не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела. — Прости, — сказал он. — Я не хотел делать тебе больно. — Я знаю, — повторил Тэхён. — Ты вообще никому не хочешь делать больно. Ты слишком добрый для этого. Они сидели молча, глядя на кусты кэнари, которые уже начали желтеть: весна заканчивалась, и лето потихоньку вступало в свои права. Тэхён повернулся к нему. Их лица оказались очень близко — Чонгук видел каждую ресницу, каждую веснушку на переносице Тэхёна, крошечное родимое пятнышко на кончике носа и на нижнем веке. — Странно, — сказал Тэхён, и в его голосе впервые за долгое время появились тёплые нотки. — Потому что твой запах... он успокаивает меня. Как будто я дома. Как будто ничего не может случиться плохого. Чонгук почувствовал, как его сердце пропустило удар. Потом ещё один. — Это потому, что я бета? — спросил он. — Беты не пахнут агрессивно. — Дело не в том, что ты бета, — Тэхён покачал головой. — Дело в том, что это ты. Твой запах — смола и сухая трава, и ещё что-то тёплое, как одеяло зимой. Я не знаю, почему он так на меня действует. Но он действует. Чонгук хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он сделал то, чего желал целых два года — протянул руку и накрыл ладонь Тэхёна, лежащую на колене. Ветер качнул ветки форзиции, и несколько лепестков упали на их сплетённые пальцы. Тэхён улыбнулся — впервые за эту долгую неделю — и его улыбка была не квадратной и ослепительной, как обычно, а мягкой, почти несмелой, как у того самого Чонгука, который два года назад стоял у окна с пластиковым стаканчиком сока. — Хорошо, — сказал Тэхён. — Тогда, может быть, сходим сегодня выпить кофе? Не как розыгрыш. А просто... как двое парней, которым нравятся запахи друг друга. Чонгук рассмеялся — облегчённо, громко, скидывая напряжение, которое копилось внутри целую неделю. — Договорились, — сказал он. И они пошли к выходу из парка — рядом, плечо к плечу, иногда касаясь друг друга локтями. Их пальцы всё ещё были переплетены, и никто не торопился разнимать их. За спиной цвела форзиция, пахло весной, и воздух был наполнен вишнёвым ароматом, который Чонгук обещал себе запомнить навсегда. Кофе они пили в маленькой забегаловке рядом с университетом, которую оба обходили стороной целых два года, потому что там всегда было много альф. Сегодня Чон сидел напротив омеги, сжимал обеими руками горячую кружку американо и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, не имеющее никакого отношения к кофеину. Тэхён заказал капучино и теперь крутил ложкой в пенке, вырисовывая замысловатые узоры. Его пальцы были длинными и изящными — пальцы художника, который привык держать кисть или уголь. Чонгук смотрел на это произведение искусства и думал о том, как они несколько часов назад лежали на его ладони. Они сидели в кофейне, пока за окном не стемнело. Говорили о всякой ерунде — о музыке, о живописи, о том, как Хосок вчера опять проспал всю лекцию и проснулся только когда преподаватель назвал его фамилию. Тэхён смеялся, запрокидывая голову, и Чонгук ловил себя на мысли, что может смотреть на это бесконечно. Когда они вышли на улицу, воздух уже остыл. Вечерний Сеул привычно шумел, но здесь, в тихом переулке за университетом, было тихо и безлюдно. — Проводишь меня? — спросил Тэхён, засовывая руки в карманы куртки. — Конечно, — кивнул Чонгук. Они шли медленно, иногда касаясь плечами. Тэхён рассказывал о своём дипломном проекте — серии портретов под названием «Лица города». Он хотел нарисовать людей, которых встречает каждый день, но никогда не замечает: продавщицу в киоске, старика, кормящего голубей, студента, спящего на лавочке в парке. — Я тоже могу стать моделью, — неожиданно для себя сказал Чонгук. Тэхён остановился, повернулся к нему и долго смотрел, прищурившись. — Знаешь, — сказал он наконец, — а ведь ты прав. У тебя интересное лицо. Не скучное. — Спасибо, — смутился Чонгук. — Я думал, ты скажешь, что я похож на кролика. — Это тоже, — улыбнулся Тэхён. — Но кролики бывают красивыми. Они встречались каждый день — пили кофе, гуляли по парку, сидели на той самой скамейке за библиотекой и разговаривали. Тэхён показывал Чонгуку свои наброски, а Чонгук играл для него на маленьком портативном синтезаторе, который таскал с собой в рюкзаке. Они не называли это свиданиями, но оба знали, что это они и есть. Чем больше времени Чон проводил с омегой, тем сильнее чувствовал его запах. Вишнёвый аромат преследовал его повсюду — в аудиториях, в столовой, даже в собственной комнате, куда Тэхён вообще не заходил. Чонгук начал просыпаться по ночам с ощущением, что его лёгкие наполнены цветущей вишней, а сердце колотится так, будто он пробежал марафон. Но однажды случилось нечто, что заставило его усомниться в собственной природе. Это было в пятницу вечером. Они сидели в комнате Тэхёна — тот показывал Чонгуку альбом с репродукциями старых корейских художников. Сидели близко, почти касаясь плечами, и Чонгук чувствовал, как вишнёвый аромат становится всё интенсивнее. Его дыхание участилось, ладони вспотели, и вдруг он понял, что не может оторвать взгляд от шеи Тэхёна — от того места, где билась тонкая голубая жилка. — Чонгук-а, ты слушаешь? — спросил Тэхён, поворачиваясь. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Чонгук видел каждую ресницу, каждое движение губ омеги, когда тот произносил его имя. — Тэхён, — сказал Чонгук, и его голос сел. — Я... я не знаю, что со мной происходит. — Что ты чувствуешь? — Тэхён наклонил голову, принюхиваясь. — Твой запах... он стал сильнее. Как будто... Он не договорил. Потому что в этот момент Чонгук потянулся к нему — не поцеловать, нет, он просто прижался носом к его шее, к тому самому месту, где билась жилка, и вдохнул. Глубоко, жадно, как утопающий хватается за воздух. Вишня. Мёд. Весна. — Ты... — прошептал Тэхён, замирая. — Чонгук, ты не можешь... ты же бета. Беты так не реагируют на запах омег. — А я реагирую, — выдохнул Чонгук в его кожу. — Я реагирую каждый раз, когда ты рядом. Я думал, это нормально. Тэхён отстранился, взял лицо Чонгука в ладони и заглянул в глаза. Его взгляд был серьёзным, почти испуганным. — Чонгук-а, — сказал он медленно. — Ты когда-нибудь проверял свою вторичность? — Что значит «проверял»? Я бета. У меня нет гонов. Всё очевидно. — Внешне — да. Но иногда бывают скрытые альфы. Или альфы-опекуны. Их вторичность просыпается только при встрече с истинным омегой. До этого они живут как беты — никаких признаков. — Ты думаешь... — начал он. — Я ничего не думаю, — перебил Тэхён. — Но я предлагаю сходить в клинику. Сдать анализы. Чон хотел отказаться, но внутри него что-то щёлкнуло. Голос, которого он раньше не слышал, прошептал: «Он прав. Проверь». Чонгук сидел в приёмной университетской клиники и сжимал в руках распечатку так сильно, что пальцы побелели. В коридоре пахло антисептиком, где-то за стеной разговаривали вполголоса медсёстры, а у него в голове пульсировала одна фраза: «Альфа-опекун, редкий тип. Активация — при контакте с истинным омегой». Истинный омега. Ким Тэхён. Чонгук закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Всё встало на свои места — и его реакция на запах Тэхёна, и то странное чувство, которое возникало каждый раз, когда Тэхён был рядом. Он не был бетой. Он был альфой. Но не таким, как Хосок — громким, пахнущим цитрусами, привлекающим внимание. Он был альфой-опекуном — тихим, незаметным, созданным для одного омеги. Для Ким Тэхёна. Чон нашёл его на скамейке за библиотекой. Тэхён сидел, поджав под себя ноги, и рисовал в маленьком блокноте. Увидев Чонгука, отложил карандаш и вопросительно поднял бровь. — Ну? — спросил он, хотя по выражению лица Чонгука уже всё понял. — Альфа-опекун, — сказал Чонгук, садясь рядом. — Редкий тип. Просыпается только при встрече с истинным омегой. — Я знаю, — тихо ответил Тэхён. — Я догадался ещё в тот вечер, когда ты прижался к моей шее. Чонгук смотрел на тёмные волосы, на родинку над губой, на глаза, в которых плескалась такая теплота, что у Чонгука защемило в груди. — Ты не боишься? — спросил он. — Я альфа. Даже если я опекун, я всё равно альфа. — А я омега, — ответил Тэхён. — И я не боюсь. Потому что ты пахнешь домом. Чонгук не выдержал. Он протянул руку, притянул Тэхёна к себе и поцеловал — первый раз. Нежно, почти несмело, неуклюже. Но омега ответил — и в этом поцелуе не было ни капли страха. А вокруг цвела форзиция, пахло весной, и вишнёвый аромат смешивался с запахом смолы и сухой травы, создавая что-то новое — их собственный запах, которого не было ни у кого на свете.