La notte eterna

«Править надо с умом, а не кнутом. Не кулаками действовать, а на мозги воздействовать»

      Тридцать семь лет тому назад.       Итранса. Мормуэртэ.       Крики, вопли, визги, предсмертные хрипы.       Мрак, холод и страх.       Это все, что люди чувствовали, живя в Итрансе, где уже давно не было ни закона, ни правил. Выживал либо умнейший, либо сильнейший, и другого тут не дано. Слабые всегда умирали и проигрывали своей судьбе; так всегда было и будет — закон этого ничтожного мира. Слабые только и могли, что бояться. Они боялись, что их жизнь или существование могло оборваться в любой момент, а самое главное — что это случилось бы для них совершенно неожиданно. А еще, учитывая нынешнюю реальность этого мира, по ним и горевать то толком никто не стал бы. Умер — значит умер, и никому тут не было до этого дела. Тебя не отпевали, тебя не хоронили, про тебя просто забывали и не вспоминали впредь. Всех волновала только своя собственная шкура. Именно таких людей легче и быстрее всего сломать. Для этого было два способа: можно либо применить физическую силу, ломая человека, делая инвалидом или просто подвергая его пыткам, чтобы в процессе можно было добыть нужные сведения. Но если сила не помогала, то всегда был еще один вариант: человека ломали психологически. Нужно только найти рычаг, а если повезет — рычаги давления, за который стоило лишь немного потянуть, и твоя идеальная марионетка готова. Так было больше шансов, что человек расколется и вывалит все, что от него требовалось, ведь физическая боль со временем пройдет, а кошмары, надежно запертые в людской голове, — нет.       С сильными людьми все гораздо сложнее. Они боролись до последнего, не показывали своих слабых сторон и мест, куда можно было бы нанести удар, по крайней мере, не сразу. Они тянули до последнего, выигрывали себе фору во времени, если за ними вдруг возвращались, решив, что данный человек слишком полезен для каких-либо целей. Сильные люди не прятались, словно крысы в канализации, в ожидании своего смертного часа; они не боялись, или, по крайней мере, не показывали этого, отстаивали себя и свои права, боролись до последнего своего вздоха. И никогда не показывали страха. Ведь те, кто боялся, были слишком уязвимы и слишком подвержены влиянию других — слабаки.       Слабаки самостоятельно никогда не смогли бы выжить: они примыкали к тем, кто взамен на слепую преданность мог дать хотя бы надежду на защиту, а в совсем редком случае — крышу над головой и кусок хлеба. Если человек сначала держался, боролся и причислял себя к право имеющим, а потом вдруг пошел на попятную, то он никогда и не был сильным, он всегда был слабаком, только притворялся и доказывал обратное другим.       В их мире слабость была под запретом, это слишком большая роскошь. Здесь мир делил людей только на две категории: ты либо дрожащая тварь, либо право имеющий. Третьего варианта никогда не давалось, не дается и не будет даваться. Ты либо был на коне, и тебе позволено и прощалось всё, либо ты тварь дрожащая, которая пресмыкалась и жила по негласным правилам, установленными обществом.       Жизнь в Итрансе менялась. С каждым годом она становилась все хуже и хуже, это было невыносимо. Множество восстаний и митингов против законов и правительства, но все из них жестоко, быстро и показательно подавлялись на глазах у народа, чтобы в следующий раз неповадно было.       Площадь Сангуинооза Эзэкуционе, что в переводе означало «кровавая казнь», или как ее кратко называли местные — Саэзэ, стала местом, где проливалось больше всего крови в Итрансе. Наказывали людей изощренно и по-разному: лидеров восстаний обычно расчленяли, а если быть точнее — четвертовали (это для особо провинившихся); обычным участникам только ломали часть конечностей и, пока человек еще был жив, вешали. После каждой такой публичной казни сопротивления становилось все меньше и меньше. Никто больше не решался так рисковать и собирать людей в принципе для чего-либо, ведь неизвестно, что могли подумать надзиратели — люди, которые работали на правительство и следили за народом, особенно за какими-либо скоплениями людей. К примеру, вы собрались на чей-то день рождения большой компанией (если, конечно, у вас было настроение его отмечать, в принципе), надзиратели увидели это, додумали себе что-то — и это становилось последним праздником в вашей жизни. Были люди, которые больше не выдерживали такого ужасного существования, но при этом не устраивали бесполезных восстаний, поэтому решались на побег из страны, чтобы хоть как-то облегчить свои муки, но их быстро ловили. Ловили и наказывали на площади Саэзэ. Наказания для перебежчиков были не такими жестокими, как для тех, кто участвовал в восстании против правительства, но они тоже были достаточно показательными для народа. Людям методично указывали на то, как они ничтожны и не способны ни на что. Ошибки не прощались, а поход против власти — главная ошибка, которую вы когда-либо могли совершить.       Шло время, и теперь народ столкнулся уже с другой проблемой: выжить в одиночку здесь становилось практически невозможным. Из-за бесконечных восстаний была разрушена большая часть Итрансы: дома, магазины, заводы, больницы и многое из инфраструктуры превратилось в руины. Страна стала походить на Ад на земле. Людям перестало хватать провизии, медикаментов и жилья, или мест, где можно было хотя бы переночевать. В одиночку ты был слишком слаб, чтобы выжить, но если ты был не один, то твои шансы возрастали. По этой самой причине люди решили начать собираться в группировки, состоящие из пяти, десяти или более человек, чтобы хоть как-то попытаться жить в новом мире, ведь другого выхода не было: либо так, либо смерть. В конечном итоге группировки стали воевать друг с другом за ценные ресурсы.       И теперь появилась новая возможность умереть: теперь можно было покинуть этот мир в любой момент, особенно когда ты этого совсем не ждёшь. Если раньше ты умирал либо когда приходил твой час, либо если тебя казнили по законам Итрансы за нарушение правил, то теперь добавился еще один способ попрощаться с жизнью — если у тебя было хоть немного еды или лекарств, что были так нужны другим выживающим. Теперь ты не мог быть уверен в том, что ложась спать, проснешься на следующее утро; на это не было никаких гарантий. Если хотелось жить, то следовало принимать правила этой извращенной и жестокой игры.       Хотя была ли это игра? Это жестокая реальность, где власти плевали на свой же народ, который с каждым днем все быстрее и быстрее вымирает по разным причинам. Правительство беспокоилось лишь о том, как много денег поступало в их кошельки, а также о том, чтобы против них не было никаких заговоров на этом свете. Им было наплевать на то, как живут их же люди и как им можно помочь. Им все равно. Плевать на то, что страна на грани вымирания, что люди голодали, умирали от холода из-за отсутствия жилья или отопления в оставшихся домах или, например, от того, что кто-то кому-то перешел дорогу или задолжал, и за это ему оборвали жизнь в ближайшем переулке — здесь возможны разные варианты развития событий.

***

      Именно такая история произошла со стариком по имени Пабло, у которого просто была крыша над головой, и он за это поплатился. Мужчине от очень дальних родственников, которых уже лет тридцать как не было в живых, в качестве наследства досталась двухкомнатная квартира в одном из крупнейших районов Санта-Марии, где он прожил половину своей жизни. Мужчина не был скандалистом, ни с кем не ругался, не влезал в драки или просто разборки, вовремя платил все налоги и жил как законопослушный гражданин, который ни разу не был замечен среди бунтующих, а также не был похож на того, кто собирался идти против правительства. В общем, жил он спокойно и был более или менее доволен своим существованием.       Так все и было до тех самых пор, пока про него не прознала одна набирающая обороты банда Акуиле, которая узнала про старика по чистой случайности. Член Акуиле по имени Вольпе Данте столкнулся со стариком на улице, когда возвращался из публичного дома, если подвал с кучей грязных и вонючих альф с парочкой омег можно было так назвать. Пабло тоже тогда возвращался домой и по своей неосторожности очень сильно повредил ногу — вывих. Данте решил не упускать своего шанса и подойти: он надеялся, что сможет что-нибудь себе добыть у старика, пока будет помогать ему добираться до дома; все же в новом мире он научился быть профессиональным карманником, а это очень полезный навык. Старик сразу же согласился на предложение помощи от альфы.       По пути к дому старика мужчины разговорились. Пабло рассказывал Данте про свою жизнь: про свое босоногое детство, подростковый период, в котором еще не было всего этого ужаса, не умолчал про свою квартиру, которую получил в наследство от родственников. И вот тут-то Данте, который все это время смотрел на небо и пытался абстрагироваться, навострил уши.       «А старик-то совсем наивный идиот, ну кто о таком первому встречному будет рассказывать? Или у него есть какой-то план?» — думал про себя Данте, который решил, что не будет обворовывать старика сейчас: в этом не было смысла, учитывая тот факт, что можно было сорвать куш и посерьезнее, но немного позднее.       Данте довел старика до квартиры и, попрощавшись с ним, тут же помчался домой к своим, чтобы рассказать, что он узнал. Акуиле жили на чердаке старого двухэтажного дома по причине того, что остальные шесть квартир были просто непригодны для жизни: в каких-то было полно крыс, которых уже не вытравить, где-то не было окон, в каких-то было полно плесени, поэтому чердак был самым лучшим вариантом из всех. Данте уже с порога начал рассказывать друзьям про Пабло, а члены банды — Чон Джимин и Винченцо Морено — слушали его и не перебивали. Трое альф познакомились около полугода назад, когда очередных перебежчиков казнили, и так уж вышло, что никто из них не принадлежал какой-либо банде, поэтому они решили создать свою, чтобы выживать вместе, а не поодиночке. Главным они решили назначить Джимина — он мозг всей команды, который всегда думал на шесть ходов вперед, просчитывал последствия, риски и всевозможные варианты развития событий. По своему обыкновению он никогда не действовал сгоряча, оставаясь всегда хладнокровным и не позволяя своим эмоциям брать верх над разумом. Винченцо и Данте заняли позиции его правой и левой руки; они были рабочей силой Джимина, выполняли все его поручения и указания, и всех это устраивало, учитывая тот факт, что всего за одну неделю из полуразвалившейся ночлежки они перебрались на чердак старенького дома, добыли себе несколько аптечек, а также пропитание на первое время и новую одежду.       Когда Данте закончил свой рассказ, все трое посмотрели друг на друга и улыбнулись. В головах каждого была одна единственная мысль: «Эта квартира будет нашей». Расположив на столе клочок бумаги, они начали размышлять над планом: им нужно было сделать все тихо и без лишних свидетелей, которые тоже могут позариться на квартиру старика, если те о ней прознают.       — Это наш шанс, вы понимаете это? — улыбался во весь рот Данте. — Мы можем променять нашу нынешнюю дыру на условия получше. Джимин, ты меня, конечно, прости, но чердак, который ты нам нашел, хоть и лучше, чем палатка или коробка на улице, но тут целая квартира, да еще и двухкомнатная. Я такие только на картинках видел, ну или в самых лучших моих снах.       — Понимаю, конечно, — ответил Чон альфе, — или я, по-твоему, совсем идиот? — Джимин пристально посмотрел на Данте. — Логично, что квартира лучше нашей норы, придурок.       Винченцо, который сначала только наблюдал за перепалкой альф, решил подать голос.       — У тебя уже появились какие-нибудь идеи, Джимин? — поинтересовался Морено. — У нас вся надежда на тебя и твой гениальный мозг. Скажи, что нам делать, и мы всё организуем в лучшем виде.       — Пока идей особо нет, — альфа нахмурился и помассировал переносицу, — но я что-нибудь да придумаю, ты на этот счет не переживай. Все будет. Данте, ты лучше скажи, есть ли соседи у старика этого?       — Ты, наверное, сейчас шутишь? Там многоэтажка, которая с виду очень даже приличная, конечно же, там будут люди, квартиры долго пустовать не могут.       — Узнай наверняка, есть ли там люди, а если есть, то почему на старика не нападают. Да простит меня Мортэ, но в этом мире все выживают как могут, каждому своя шкура дорога, и старика бы этого не пожалели несмотря ни на что, и если б хотели убить – его бы и убили, поэтому нужно знать точно, что это за кадр такой, — давал указания альфе Чон.       Времени было мало. Судя по всему, Пабло не умел держать язык за зубами, а следовательно, если ему кто-нибудь поможет, то появятся еще претенденты на его место жительства, чего нельзя было допустить, поэтому действовать нужно было быстро. На следующее утро Данте взял с собой несколько консерв и пошел к Пабло под видом того, что хочет просто пообщаться и узнать друг друга получше, ведь хотелось в их мире поиметь связи или друзей. По пути к дому Данте, к счастью, никого не встретил. Пабло жил в маленькой трехэтажке, поэтому альфа уже мысленно прикидывал, сколько еще людей может жить в этом доме и как, в случае чего, они будут справляться.       Старик с радостью впустил Данте; он уже давно ни с кем не беседовал просто так, по душам, поэтому был рад любому. Мужчина расспрашивал Данте про его жизнь, детство, про то, как он выживает сейчас, а тот ему отвечал, стараясь как можно сильнее расположить к себе Пабло. Настала очередь Данте задавать вопросы. Он не стал ходить вокруг да около и сразу спросил, не одиноко ли тут Пабло, помогал ли кто-то. Старик подтвердил, что в помощи нуждался, да вот только попросить о ней совсем некого, ведь соседи все подохли давно, потому что участвовали в восстаниях, вот и казнили их за это.       — Нет, ну ты представляешь, — активно жестикулировал Пабло, — пошли все до единого на эти сраные восстания, и дураку же ясно, что это бесполезно. Так зачем пытаться что-то изменить?       — Ну, может, совсем все плохо было, вот и решили испытать судьбу.       — Да бесполезно это, сынок, я ж тебе говорю. У них армия прошла такую спецподготовку, а большая часть оружия импортная, сделанная профессионалами, наши на такое вообще не способны. Так вот там техника мощная: пальнут по нам — и все, за раз двадцати человек уже не будет. Так чего они тогда с самой Мортэ играют и не успокаиваются?       — Не могут уже терпеть, вот и пытаются что-то изменить в этой жизни. Все-таки нужно отдать им должное, — Данте почесал подбородок и улыбнулся, — у них есть смелость, которой многим не хватает.       — Мозгов у них нет, я тебе говорю, — продолжал спор Пабло.       — И всё же я верю в то, что всё можно изменить, — Данте посмотрел Пабло прямо в глаза.       Пабло сначала крепко задумался, а после заливисто расхохотался. Данте впервые за весь их разговор подумал о том, что не прочь застрелить его уже прямо сейчас.       — Ты что ль, сынок, хочешь этим заняться? Жизнь он решил изменить, — сквозь смех выговорил старик.       — А может и я, но я ведь не один такой: со мной моя команда, где есть самая настоящая машина для убийств и истинный гений, который думает на несколько шагов вперед. Вы их просто не знаете. Мы с ними непобедимы.       — Брехня это. Вы не сможете пойти против правительства. У вас нет ни сил, ни оружия, ни людей, ни мозгов!       — Кто знает, что будет потом, кто знает…       Разговор тем временем свернул в более нейтральное русло, они проговорили еще около получаса, после чего Данте начал собираться обратно, дав Пабло обещание, что в скором времени его навестит. Альфа все же решил, что лишним не будет как бы невзначай побродить по дому и убедиться в правдивости слов Пабло о том, что здесь действительно никто не жил, кроме него. Данте подходил к каждой двери, прислушивался, стучал; он обошел весь дом, дойдя даже до чердака и подвала, — и никого.       «Вот это я понимаю — удача. Винченцо с Джимином будут в полном восторге от таких новостей. Наконец-то удача повернулась к нам не задницей, а лицом», — подумал Данте, натягивая на лицо ухмылку победителя.

***

      Уже через два дня Акуиле выдвинулись к старику. У каждого был с собой на всякий случай перочинный ножик и матеба; они не планировали ими пользоваться во избежание лишнего шума и внимания. Оружие было на всякий случай, если Данте провалит свою часть плана. Данте заверил, что может избавиться от старика очень тихо и быстро. Правда не уточнил, как именно, поэтому Джимину и Винченцо оставалось лишь гадать, что выкинет этот психопат и змей-искуситель (Винченцо как-то раз назвал так альтер-эго Данте), который на все их вопросы лишь загадочно ухмылялся и говорил, что это секрет, но поводов для переживания у них нет.       Данте зашел в дом совершенно один, оставив своих товарищей ждать на улице. Джимин взял с него слово, что если что-то пойдёт не по плану, то Данте сразу подаст им знак с просьбой о помощи, а не будет натягивать на себя шкуру всемогущего героя, который может сделать всё сам. Пабло, ни о чем не подозревая, сразу же пропустил в квартиру своего нового знакомого, предложив при этом выпить чаю.       Прошло около часа, а Данте все не возвращался, что очень сильно давило на нервы. Винченцо несколько раз подходил к двери квартиры, но за ней сначала был слышен лишь тихий разговор, а потом и вовсе наступила гнетущая тишина. Сколько так продолжалось – никто не считал, альфы уже собрались вынести хлипкую преграду, как неожиданно по ту сторону снова раздались какие-то шорохи и возня, после – опять всё стихло. Спустя минут десять, наконец-то, вышел улыбающийся Данте и пригласил товарищей зайти внутрь. Первое, что они увидели, – лежащий на полу Пабло, который, не подавал вообще никаких признаков жизни. Данте со всей свойственной ему торжественностью сообщил, что старик заснул вечным сном, и пока его никто не увидел, нужно было избавиться от трупа. На все вопросы друзей про то, как он это всё провернул и что вообще произошло, Данте лишь качал головой и отвечал, что истинный маэстро никогда не раскрывает своих фокусов.       — Змей, я вообще-то серьезно, — восклицал Винченцо, — как ты это сделал? Ты ему что-то подсыпал, верно ведь? Отвечай, — закипал мужчина. Ему было плевать на этого старика и на то, как именно он сдох – легко и быстро или медленно и мучительно; его больше волновало то, что Данте использовал что-то против Пабло, и это что-то в случае чего он мог использовать и против него и Джимина, чего бы Винченцо совершенно не хотелось.       Данте, словно прочитав его мысли, улыбнулся и ответил:       — Не переживай ты так, я не собираюсь использовать это на вас. Вы мне слишком уж нужны, и избавляться от вас я не планирую, мне от этого выгоды никакой нет. Пока.       — Значит, если мы вдруг перестанем приносить тебе пользу, то ты легко от нас избавишься? Не боишься головы лишиться за свои слова, змей? – в доказательство своих слов Морено поднес нож к горлу Змея.       — Я тебя не боюсь, Винченцо. Ты слишком вспыльчивый, успокойся, пока не стало слишком поздно. Чем больше ты показываешь свои эмоции, тем хуже тебе потом станет: враги будут знать, куда именно бить, за какие ниточки дергать, поэтому научись держать себя в руках, если не хочешь стать марионеткой в руках других. Это мой тебе дружеский совет на будущее, прислушайся к нему, Винни.       — Обойдусь и без твоих советов, — хмыкнул Винченцо. — Оставь их лучше при себе, — добавил он, прежде чем уйти.       — Я знаю, что тебя задели мои слова, — сказал себе Данте. – Знаю это, но ты слишком упертый, чтобы это принять. Тебе сложно принять правду, ты же знаешь, что я прав. Знаю, что ты прислушаешься к моим словам, — улыбнулся Данте и поднял голову вверх, чтобы рассмотреть узор на потолке.       Джимин тоже подошел к Вольпе, чтобы задать вопрос насчет старика, но Данте, предвидев это, произнёс:       — Старик этот вообще не простой, как оказалось, — Данте присел на корточки перед телом и стал выуживать из его карманов ценные вещи. — Видишь ли, Джимин, этот подонок лично убивал тех, кто селился в соседних квартирах, после чего забирал у них ценности. С нами он планировал поступить точно так же, поэтому его пришлось убивать быстро, немного отойдя от плана. Именно поэтому выяснить информацию о соседних районах не получилось, извиняй.       Джимин лишь кивнул на его слова, как бы говоря, что все в порядке и переживать совершенно не о чем. После чего он ушел на поиски Винченцо.       Он нашел альфу на кухне. Мужчина что-то рисовал в своем блокноте, не обращая ни на кого внимания: ушел глубоко в свои мысли, не слышал и не видел перед собой ничего. Джимин подошел к нему и положил руку на плечо, чтобы аккуратно отвлечь от работы. Тот поднял на него голову, спрашивая взглядом, что ему надо.       — Что делать дальше будем? — спросил у лидера Морено. — Мы же не остановимся на этом? Уверен, что твои амбиции не дадут усидеть на одном месте.       — Нет конечно, — произнес Чон. — Дальше – больше, мы будем развиваться и создадим самую мощную группировку во всей Итрансе, — Джимин нахмурился, заметив недоверчивые взгляды друзей. — Мы справимся, у нас все еще впереди, все будет, не сразу, конечно, но мы всего добьемся, вот увидите. Наш путь достаточно труден, но когда вообще было легко? — мужчина взял из кармана порванной куртки сигарету и закурил. — Не знаю, как вы, парни, но я хочу в будущем построить свою собственную семью. Я хочу, чтобы мои дети не видели мира, в котором родился и вырос я; не хочу, чтобы они видели гражданские войны, перевороты и восстания; наоборот я хочу, чтобы они засыпали со знанием, что проснутся на следующее утро, чтобы у них всегда была еда и чистая одежда, чтобы жили в достатке и ни о чем не беспокоились. Я создам такой мир, чтобы они гордились своим отцом. Я даже имена своим будущим детям уже придумал. Хотя, возможно, вам покажется, что так делают только омеги, но мне все равно захотелось так сделать.       — И как бы ты хотел их назвать? — поинтересовался Морено, ему действительно было интересно.       — Если будет альфа, то назову его Чонгук. Чон Чонгук. Он будет защитником нашей семьи и наследником всего того, что я создам.       — А если родится омега?       — Если будет омега, то назову его Хёнджин. Чон Хёнджин. Он будет моим маленьким принцем и вторым омегой, которого я полюблю после его папы. Это моя мечта. А о чем мечтаешь ты, Данте?       — Моя мечта донельзя глупая, поэтому, пожалуй, воздержусь от рассказа, – взял у Джимина сигарету Вольпе и закурил.       — Все равно поделись тем, что на душе лежит, – легче станет, поверь моему горькому опыту. Ты же знаешь, что я плохого никогда не посоветую.       — Я просто мечтаю о том, чтобы наконец-то остепениться, а не гулять по омегам. Любви я хочу, парни, вот и все. Хочу себе такого омегу, который будет красив настолько, что его красоте будут сами звезды завидовать. Чтобы когда мы проходили вместе с ним мимо других, держась за руки, никто не мог бы от него и взгляда своего оторвать. Я бы называл его своим сокровищем, а он после моего тяжелого рабочего дня клал бы мою голову на свои колени. И пока я бы ему рассказывал о своем дне, он бы перебирал мои волосы и обещал, что все будет хорошо, что в нашей жизни совсем скоро наступит белая полоса. Его поцелуи залечивали бы мою израненную душу, его голос успокаивал и убаюкивал меня, заставляя верить только в хорошее, в то, что даже в непроглядной тьме есть место свету. С ним я бы забывал обо всем плохом за дверью нашего общего дома. У нас была бы большая семья; пока не знаю, сколько детей хочу: то ли четверых, то ли пятерых, но можно даже и одного малыша, если мне его родит мой любимый омега. Ради своей семьи я весь мир поставлю на колени. Такова моя мечта.       — Уверен, что ты встретишь в своей жизни омегу, который заменит тебе все звезды на небе.       — Надеюсь на это, — сделал новую затяжку змей, — а ты о чем мечтаешь, Морено? Тоже о семье? Присоединяйся к нашему маленькому клубу, давай.       — Мечтаю, спорить не буду. Я всю жизнь был один. Предки бросили меня, когда я был еще совсем мелким, просто отнесли к бабке моей и оставили на воспитание, я их вообще не помню. Но старушке, естественно, было тяжело со мной, она старая совсем была, самой помощь требовалась, а тут я нарисовался, — Винченцо замолчал ненадолго, погрузившись в тяжелые воспоминания о прошлом.       Сеньора Морено работала на двух работах, пытаясь прокормить и одеть своего внука. Она пыталась создать иллюзию счастья, чтобы мальчик не думал о том, что с ним что-то не так или что он отличается от других. Она покупала ему игрушки как у сверстников, одевала в чистую одежду, была рядом, когда Винченцо было тяжело, и ласково называла его Винни. Альфа был благодарен ей за то, что несмотря на все трудности, она растила его так, чтобы он не знал горестей жестокого мира, утешала, когда мальчишки во дворе задирали его из-за того, что у него нет родителей, прививала моральные ценности. Винченцо мечтал о том, что когда он вырастет, он разбогатеет и купит бабушке большой дом, где она посадит свои грядки с цветами, где на террасе она будет читать ему снова книгу «Маленький принц», что он приведет в дом омегу, которого обязательно должна будет одобрить бабушка, но этой мечте было не суждено сбыться. Это случилось пять лет назад, когда Винченцо только-только исполнилось восемнадцать. Сеньора Морено слишком поздно возвращалась домой и нарвалась на банду каких-то подростков-отбросов, которые начали вымогать у нее деньги и отбирать сумку, а когда та стала давать отпор, ее просто огрели битой по голове; она скончалась почти сразу. Винченцо был убит горем: единственный любимый человек оставил его в этом жестоком мире, и теперь он не знал, что ему делать. — Я благодарен ей безумно за то, что она вырастила меня, — проговорил альфа спустя какое-то время, — очень жалею, что когда на нее напали, меня не было рядом, но случившегося уже не вернуть. Я мечтаю о большой семье, и не важно какой она будет, то есть стану ли я отцом или нет. Я просто хочу, чтобы в моей никчемной жизни были люди, которых бы я смог назвать своими, назвать своей семьей. Это моя мечта.       — Невесело тебе было, — хмыкнул Данте, — но ты же, естественно, отомстил за нее?       — Спрашиваешь еще, — Морено посмотрел змею прямо в глаза, — их предсмертные крики мне до сих пор в самых лучших снах снятся, — оскалился Винченцо, вспоминая свою месть.       — Уважаю, за семью надо мстить. Все, кто против твоей семьи – против тебя и заслуживают мучительной смерти.       — Удивительно, но я впервые с тобой согласен, Данте. Даже не думал, что у нас могут быть схожие мнения, но надеюсь, что их будет больше в дальнейшем. Ладно, это все лирика, что теперь мы делать будем?       — Свою группировку создадим, — не задумываясь, ответил Джимин, который до этого молчал, — создадим ее и будем править всей Мормуэртой, потом в моих идеальных планах мы правим половиной Итрансы, а далее уже и всей страной.       Данте после таких заявлений подавился дымом от сигареты и ошеломленно посмотрел на Джимина, не веря в его слова.       — Это ты сейчас так пошутил? Верно же? — нервно усмехнулся Данте. — Глупо получилось, и шутить ты явно не умеешь, придурок.       — С чего ты взял, что я шучу? Я говорю серьёзно. У нас есть потенциал, мы можем поставить их всех на колени, заставить нас слушаться и подчиняться, заставить всех обидчиков склонить головы.       — Ты обкурился сейчас или сказок начитался? Я просто реально не догоняю. Я считал тебя умным малым, поэтому и пошел за тобой, но ты, походу, конченный долбоеб. Ты как себе это вообще представляешь? Нас казнят быстрее, чем мы успеем чихнуть в сторону власти, ты помнишь, сколько восстаний было? Могу напомнить тебе про восстание «Ривольта дэй Лаворатори», если ты вдруг забыл о том, что с нами будет, если у нас хотя бы мысль появится о свержении правительства!       Ривольта дэй Лаворатори. Самое крупное восстание, которое подавили около года тому назад. Его подняли рабочие завода, недовольные своими условиями труда. Они производили оружие в холоде, голоде и без зарплаты. Люди, естественно, были возмущены таким бесчеловечным отношением. Они терпели, очень долго терпели эти зверства по отношению к ним, и вот в один день точка кипения была достигнута. Заводчане решили менять такое отношение к себе, ведь терпеть это все было уже невозможно. План приходилось разрабатывать частями. Люди разделились по группам, которые состояли из четырех человек. В каждой такой группе выбирался главный, который уже с другими лидерами обсуждал идеи и предложения, и так до тех пор, пока последняя такая компания не обсудит финальный план, который они должны распространить среди других. Они не могли по-другому, ведь если они соберутся большой компанией, то их быстро разоблачат, поэтому действовать приходилось осторожно, чтобы надзиратели ничего не заподозрили и их не казнили раньше времени. И вот план спустя месяц был наконец-то готов. Люди начали собираться. В ночь с пятого на шестое декабря они надели на себя свою рабочую форму, взяли с собой изготовленное ими же оружие и пошли к заводу, где они и должны были все собраться. Когда часы наконец пробили полночь, рабочие выдвинулись в сторону парламента. Всего в восстании участвовало четыреста пятьдесят рабочих. Это восстание так и прозвали «Ривольта дэй Лаворатори». Как только они подошли к парламенту, то сразу же открыли огонь. Ни правительство, ни их армия не были готовы к такому масштабному восстанию, поэтому пришлось действовать очень быстро, пока народ не ворвался в здание. Военные сразу же открыли огонь по восставшим. Когда большая часть заводчан уже полегла, тогда они вступили в ближний бой, не давая людям проникнуть в здание парламента. Битва длилась всего около часа. Заводчане не были готовы к такому ответу правительства. Они проиграли слишком быстро. Из четырехсот пятидесяти человек выжило всего лишь пятьдесят. Тех, кто не погиб во время нападения, сначала решили наказать с помощью мыканья. Преступников раздели догола, привязали за ноги к лошадям, на которых сидели солдаты и подгоняли лошадей. Люди кричали, бились в конвульсиях от боли в попытках выбраться, освободиться от этого ужасного наказания. Больно. Очень больно. Много крови. Лошадей гнали с бешеной скоростью по улицам Мормуэрты, показывая народу особую форму жестокости. Выжило меньше половины, всего человек десять, которые были самыми стойкими, но наказание еще не было закончено. Пятерых привязали к плахе. Им отрубали конечность за конечностью, крики разносились по всей Саэзэ, заставляя людей закрывать уши, лишь бы не слышать стенаний, но тех, кто закрывал уши или глаза, военные грубо разворачивали обратно, чтобы они видели, что с ними случится в случае непослушания. На это заставляли смотреть даже детей. Оставшуюся пятерку подвесили за ребро. Это было самое крупное и самое кровавое восстание за всю историю Итрансы.       Были еще и другие, конечно, например, восстание слуг, которые были недовольны отношением своих господ к себе. Они решили убить тех, на кого работают, но их план был заранее раскрыт, и домовладельцы были к нему готовы. Участников этого восстания просто повесили. В конце концов, люди просто перестали пытаться бороться с правительством. Они поняли, что это все бесполезно, их все равно казнят, и лучше будет, если они умрут спокойно, когда придет их время, а не раньше времени и в муках. Всего за год по всей Итрансе было подавлено около двухсот разного рода восстаний.       — Ты нам такой участи желаешь, Джимин? Не знаю, как ты, но я подыхать раньше срока не планировал. А мы сдохнем, если пойдем против правительства. Уже сколько было таких же, как ты? Поверят в то, что они особенные и справятся, а потом их кишки даже детям показывают. И мы окажемся на их месте, а я этого очень не хочу, ты уж поверь.       — Я согласен с Данте, — подал голос Морено. — Джимин, не сходи с ума, мы не справимся, мы не сможем, как бы мы ни хвалились, но мы всего лишь слабаки. Мы не можем диктовать правила другим и уж тем более властям, — альфа посмотрел в окно, боясь, что надзиратели могут подслушать их разговор и сдохнут они уже сейчас. — Создать самую мощную группировку в этом районе, — вернулся к разговору мужчина, — может быть, если повезет, то в городе, но уж точно не на острове и тем более в стране. Это самое настоящее самоубийство.       — Я знаю, что говорю. Я проанализировал все прошлые восстания и сделал выводы, а также учел их ошибки. Я разработаю нам план действий, но сначала нам нужны люди, много и очень много людей. Сначала мы захватим Санта-Марию, затем несколько соседних районов, дальше – больше, и вот увидите: нас будут уважать, нас будут бояться, одно только наше имя будет других заставлять молить о пощаде. Наши семьи, о которых мы так мечтаем, будут в безопасности, ведь они принадлежат нам.       Винченцо взял еще одну сигарету и закурил. Амбиции Чона не вызывали у него доверия; ему не было стыдно признаться хотя бы самому себе, что ему ужасно страшно. Ему всего лишь двадцать три, он совсем молодой и жизни еще не успел повидать. Он не хотел умирать сейчас и не был готов идти за Джимином, но, с другой стороны, он понимал, что в его словах есть смысл. Создание нового мира – несбыточная мечта, утопия, но такая желанная; это искреннее желание поменять не только свою, но и жизни других людей, которым не лучше, чем им. У них сейчас была эта возможность, и оставалось только рискнуть, вот только смелостине хватало. Данте же разделял мнение Морено.       — Парни, я знаю, что вам страшно, — разрушил эту тишину Чон, — я понимаю, что вы не хотите умирать, что вы хотите еще пожить для себя, сделать то, что еще не успели сделать за свою короткую жизнь или существование, как вам удобно. Вы думаете, что я не мечтаю о том же? Конечно же мечтаю, каждый день думаю об этом, но мое желание подарить своей будущей семье лучшую жизнь, которая будет отличаться от моей, – сильнее всего остального. Я понимаю, что вы не готовы, поэтому не давлю, а только предлагаю. Если вы не готовы, тогда я пойду один. Я могу дать вам время подумать столько, сколько вам ну…       — Я согласен, — вдруг выпалил Данте, и Джимин и Винченцо резко повернули на него головы, — я внутри себя давно смирился, что омеги у меня не будет и что я могу сдохнуть в любой момент: если не от надзирателей, то от других группировок. Поэтому я лучше рискну, чем упущу эту возможность и буду об этом жалеть всю оставшуюся жизнь: о том, что я мог попытаться что-то изменить, но не сделал этого, — Джимин посмотрел на товарища и ужаснулся, на месте Данте как будто сидело его альтер-эго, которое они и назвали змеем, безумие – отличительная черта, оставалось ждать, что он сейчас скажет и выкинет. — Я с тобой, Джимин, от начала и до конца. Я сам выбрал тебя своим лидером, своим покровителем, своим господином, и я пойду за тобой и в огонь, и в воду, и только смерть нас разлучит.       Данте выбежал в коридор за сумкой. Винченцо и Джимин с ужасом ждали, что произойдет сейчас, что этот психопат решил сделать. Вернулся, а точнее влетел, альфа в комнату так же быстро, как и покинул, держа в руке свой перочинный ножик.       — Ты что вообще творишь, змей-психопат?       — Мы же хотим создать свою собственную группировку? Так вот это обряд клятвы, Винченцо. Каждый, кто будет входить в нашу группировку, должен будет пройти этот обряд посвящения; покажу это на своем примере, доказав вам свою преданность. Докажу преданность тебе, Джимин, и нашей группировке, которая станет нашей семьей, — Данте положил перед собой на стол икону Франциско Ассизского и посмотрел на лидера. — Джимин, — Вольпе протянул мужчине ножик, — ты должен сделать надрез на моем пальце до крови.       — Те три сигареты были явно лишними для тебя, змей…       — Просто доверься мне, — Данте был абсолютно непреклонен, — самая лучшая клятва — это всегда клятва на человеческой крови. Режь ты уже, или я тебе врежу, и я не шучу сейчас.       Джимин решил довериться ему, а то неизвестно, что этот психопат еще может сделать. Он взял ножик, удобно расположил руку Данте на столе и сделал аккуратный надрез, но, увидев, что кровь не пошла, он решил надавить посильнее. Вольпе зашипел от боли, но ничего не сказал, просто прикусил губу и продолжил терпеть. Чон отложил нож в сторону и посмотрел снова на змея, ожидая его дальнейших указаний; альфа тем временем уже пролил свою кровь на икону.       — А теперь, Винченцо, подожги, пожалуйста, икону.       — А это еще зачем? Тебе боли недостаточно было, хочешь добавить?       — Джимин, тогда ты, раз он не согласен. Тоже мне гуманист нашелся.       — Давай ее сюда уже, — прошипел Морено, доставая из кармана своей куртки зажигалку. Он поджег икону, после чего Данте взял ее в руки, не дожидаясь, пока она догорит полностью. Он сцепил зубы от боли, но не стал отказываться от своей безумной затеи. — Я произнесу клятву, которую все будут обязаны произнести в обряде посвящения.       Данте собрался с духом и заговорил: «Как горит этот святой, так будет гореть и моя душа, если я нарушу слово; пусть моя плоть горит, как этот святой, если я не в состоянии соблюдать правила семьи; я вхожу живым, и мне придется выйти мертвым».       После произнесения клятвы Данте замолчал. В его глазах был озорной блеск, который больше напоминал взгляд психопата, что неудивительно, учитывая то, что он недавно вытворял. Альфы до сих пор не пришли в себя после увиденного: они стояли с открытыми ртами и переводили взгляд то на Данте, то на остатки иконы, то на нож – и так по кругу. Первым в себя пришел Джимин.       — Психопат… Это что сейчас вообще было? Ты что сделал? — Чон был в таком шоке, который нельзя было и словами описать. Он не ожидал, что свою верность Данте докажет таким способом. — Змей, как тебе это вообще в башку залетело?       — Я читал в книге, уже не помню какой, что в разных группировках есть разные обряды и ритуалы посвящения, поэтому я решил внести вклад в нашу, придумал прекрасный обряд посвящения и продемонстрировал его на себе, чтобы доказать серьезность своих слов.       — Я понимаю, почему ты пролил свою кровь, — вставил своё слово Винченцо, — но икону зачем нужно было поджигать? Ты, верно, совсем больной?       — Это было закрепление моей клятвы перед вами, – людьми, – и перед Богом. Таким действием я показал, что клятва моя нерушима, и за отступничество мне полагается высшая мера наказания, то есть смерть.       — Ты больной психопат, — помассировал свою переносицу Морено и вздохнул, — но вынужден признать, что это было эффектно, а еще очень даже убедительно. Что ты нас не оставишь... Хотя после убийства Пабло я думал, что ты нас бросишь или убьешь в любой момент, твои слова все-таки заставили меня насторожиться.       — Это был блеф, Винни, — усмехнулся змей, — мне просто была интересна твоя реакция, не бери в голову, — засмеялся Данте. — Я и не собирался вас, и уж тем более тебя, — Вольпе подмигнул альфе, — убивать, расслабься.       — Легко тебе говорить, Данте, — задумчиво протянул Морено. — Значит, если это общий обряд посвящения в нашу группировку, то абсолютно все должны его пройти, верно? — Винченцо посмотрел на Вольпе и, дождавшись его одобрительного кивка, продолжил: — Значит, и мы с Джимином обязаны его пройти, — не спрашивал, а констатировал факт мужчина. Данте снова кивнул.       — Ну что ж, тогда начнем, — произнес альфа и снял со своей груди икону.

***

      Друзья планировали масштабное расширение своей группировки. Для начала они решили сменить свое, по их мнению, детское название с «Орлов» на что-то гораздо более серьезное. То, что отображало бы их самих, их группировку, их семью. Теперь они стали зваться Иль Ностро Кодиче. «Наш кодекс» — это звучало гордо и мощно, говорящее название. Оно означало, что теперь только они здесь закон, они пишут правила, и люди должны будут жить по ним. Джимин понимал, что когда-то их группировка достигнет огромных масштабов, по крайней мере, он к этой цели стремился, поэтому им нужна была иерархия, которая поможет им в управлении кланом. Джимин разрабатывал её около трех дней: рисовал и прописывал обязанности для каждого. После чего он усадил Винченцо и Данте за стол, чтобы рассказать им о своей идее.       — Вы же понимаете, что когда группировка достигнет огромных масштабов, то людьми станет сложнее управлять, поэтому нам нужна иерархия в клане, — Чон положил перед мужчинами листок бумаги, где была изображена схема. — Смотрите, расклад у нас такой: глава нашей группировки, — альфа указал на прямоугольник, где было написано «Босс», — будет называться «крестным отцом». Позвольте объяснить почему, — Чон обвел взглядом своих товарищей и, увидев, что они внимательно слушают, продолжил: — Как мы все знаем, в Итрансе крестный отец — это духовный наставник и тот, кто берет под свое покровительство и защиту своих людей. Так же будет и у нас. Крестный отец будет защищать наше детище до последнего; это тот, кто будет вести людей за собой, тот, для кого наш клан буквально станет ребенком.       — Интересно, — проговорил Данте, закуривая сигару. — Мне нравится это название, звучит достаточно интересно, — Винченцо только кивнул, соглашаясь со словами друга. — Вот только кто будет нашим этим крестным отцом? — Вольпе сделал затяжку. — Я лично отказываюсь, быть главным не по мне, но вот в тебе, Джимин, — змей посмотрел на друга, — я вижу этот лидерский потенциал, а также я знаю, что ты тот человек, который может убедить людей следовать за собой, по крайней мере, меня ты смог убедить в этом.       — Пожалуй, соглашусь. Из нас троих ты больше всех похож на главу клана, поэтому, Джимин, принимай с достоинством свой пост главы.       — Я понял, — откашлялся мужчина и продолжил. — Как и у любого, должен быть заместитель, то есть его подручный, — Чон продолжил объяснять, показывая на листке место подручного в иерархии. — И если крестный отец — первый человек в нашей семье, то подручный — это второй главный после босса. Также нам будет нужен консильери, — Джимин показал на прямоугольник, к которому шла стрелка вправо от босса. — Этот человек будет, грубо говоря, консультантом и советником семьи, и именно на его плечах будет лежать задача — быть дипломатом и представителем семьи на различных встречах. — Джимин обвел взглядом этих двоих и задал волнующий их всех вопрос. — Так кто же из вас? Кто возьмет на себя обязанность быть моим подручным, а кто будет консильери?       На мгновение в комнате повисла тишина, а Данте и Винченцо застыли в раздумьях. Их выбор будет сделан на всю жизнь, до самой смерти они не избавятся от своих ролей; после того как они сделают свой выбор, дороги назад уже не будет. Поэтому каждый из них думал и принимал решение, с умом взвешивая все риски, все минусы и плюсы лично для себя.       — Что ты выбрал, змей? — прервал наконец эту тишину Морено, которого сильно напрягала эта игра в молчанку. – Даже если так случится, что наши желания совпадут, я уступлю и приму твой выбор, поэтому говори, чего хочешь ты.       — Не нужно со мной нянчиться. Я думаю, что смогу взять на себя роль твоего подручного, Джимин. Чувствую, что это прямо мое. Я, может, и не главный, но с ролью твоего заместителя, Джимин, я справлюсь. Что скажешь, Винченцо? Совпали ли наши с тобой желания?       – Я рад, что наши желания не совпали и не пришлось решать эту проблему слишком долго. Я совершенно далек от всего этого правления, как и ты, Данте, но в тебе больше потенциала, чем во мне, поэтому роли консильери в семье мне будет более чем предостаточно.       — Так и знал, что ты выберешь консильери, — подмигнул альфе Данте, — поэтому я и выбрал подручного. Будет очень тяжело, но я сделаю все возможное, выжму из себя все соки и стану прекрасной правой рукой нашего несравненного босса. Буду работать на благо нашей прекрасной семьи.       — Не паясничай и не подлизывайся, Данте. Раз мы распределили роли, то предлагаю их закрепить в этом договоре, — Джимин достал из кармана куртки договор, где было написано о том, что теперь они на всю жизнь в семье с этими должностями и что только сама смерть освободит их от этого обязательства. В самом низу листа были написаны их имена, а рядом стояли прочерки, куда они должны были вписать свои должности и добавить на договор каплю своей крови, чтобы документ стал действительным. — Мы как клан мафиози теперь.       — Так оно и есть, — подтвердил слова альфы Морено.       — Опять колоться сейчас будем.       — Заткнись, Данте, — одновременно произнесли Джимин с Винченцо.       Альфы по очереди вписали свои роли, а потом одновременно достали ножи и провели ими по рукам. Каждый из них зашипел от боли, но больше не издал ни звука; каждый капнул кровью на документ. Теперь до самой смерти они – верхушка Иль Ностро Кодиче. Пора было заставить всех играть по их правилам.

***

      Джимин решил, что их группировке нужен отличительный знак в виде татуировки, как у других кланов, чтобы люди сразу понимали, к какой они принадлежат банде, и чтобы при одном взгляде на эту татуировку у людей появлялись мурашки по коже. Он никогда не оставлял своей идеи расширить Кодиче до таких масштабов, чтобы либо вытеснить правительство с правящей позиции, либо заставить его считаться с их мнением. Пора уже было что-то менять в их жизнях, ведь терпеть правила их страны уже было невозможно.       Джимин хотел выбрать тотемное животное, которое бы отражало их внутреннюю силу и их самих в принципе. Альфа, как и другие лидеры группировок, решил приобрести себе книгу Луки Росси «Животные как группировки», в которой были описаны различные представители животного царства, их стиль жизни, питания, особенности охоты и просто интересные факты. Опираясь на информацию из этой книги, можно было легко выбрать тотемное животное для своего клана. Там было описано множество животных: от хищников до членистоногих, на которых, собственно, Чон и решил остановиться. Его всегда привлекали именно они своим интересным образом жизни. Спустя два дня он нашел то, что искал: хеиракантиумы, или желтые саки, — ядовитые пауки, образующие группы, в которых они и живут, и охотятся. Они очень активны ночью, а днем прячутся в коконах. Это прямо про Иль Ностро Кодиче, именно образ жизни и охоты прекрасно описывает деятельность группировки.       Данте и Винченцо эта идея понравилась, и Джимин взял с альф слово, что те смогут раздобыть набор для создания татуировок со всеми необходимыми медицинскими принадлежностями, если те не хотят умереть от заражения. Через пару дней тату-машинка уже лежала на столе перед лидером, принесенная, а точнее отобранная Данте у банды Лупи.       — Волки не разозлятся из-за того, что ты у них игрушку отобрал? Машинка-то хорошая, сразу видно: не наши делали, а атлантцы.       — Да пофиг вообще, переживут. Знаешь поговорку: «было ваше — стало наше»? Вот и нефиг было пастью своей щелкать, пока у них тут из-под носа такую вещь уводили.       — «Укравший должен заплатить; а если нечем, то пусть продадут его для уплаты за украденное им», — процитировал слова из Библии ему Джимин.       — Долбоящер, ты че за бред несешь? — фыркнул Данте. — Мы тут, вроде, не цветочки собираем, не веночки плетем, а серьезные и далеко нечистые дела делаем, так какого вообще хрена ты мне сейчас решил урок морали и этики провести?       — Даже у таких, как мы, должно быть развито чувство морали, — хмыкнул Чон, — хотя бы немного. И сам ты долбоящер, придурок конченный.       — Так я придурок или долбоящер? — ухмыльнулся Данте. — Ты уж определись, друг мой.       Улыбался вызывающе засранец, как же он временами бесил, сил никаких на него уже не было, как и управы.       — Я понял, что ты кретин, который явно пытается вывести меня из себя, и у тебя это очень даже хорошо получается, — процедил сквозь зубы Чон. – В печенках у меня твой идиотизм сидит. Ты хоть раз в жизни можешь себя нормально вести, или ты совсем пришибленный?       — А сам как думаешь? Я, между прочим, на учете у психиатра стою, так что вопросов ко мне быть не должно.       — Оно и видно. И от темы все равно не отходи. Мы, может, и опасные ребята, которые планируют создать свою мафиозную группировку, но мы не воры. Мы будем всё либо обменивать, либо закупать. Ты меня понял, Вольпе Данте?       — Да понял, я понял, отвяжись только уже от меня.

***

      Три недели спустя.       Началось долгожданное расширение их группировки. Решено было начать расширение старым и добрым способом – захватом. Сначала нападали на мелкие группировки, которые состояли из пяти-шести человек, чтобы было легче с ними справиться и выйти из боя с минимальными потерями. За одну только неделю они присоединили к себе пять таких группировок, которые в основном состояли из тех, кто мог только бездумно махать кулаками, и в этом было их единственное достоинство. Но ничего, в качестве солдат они вполне сгодились, ну или в качестве пушечного мяса – тут как карта судьбы ляжет. Каждый из присоединенных людей в обязательном порядке проходил обряд посвящения Данте, а затем получал на запястье или тыльную сторону ладони тату паука. К концу первой недели группировка Иль Ностро уже состояла из тридцати человек. Это было очень хорошо с одной стороны, но с другой – становилось тяжело ими управлять: нужны были помощники, а точнее военнокомандующие – капо. Группировка была поделена на группы, в которых состояло примерно равное количество людей, и этими группами управляли капо. Однако теперь Джимин столкнулся с другой проблемой: те, кого они присоединили к себе, были безмозглыми кретинами, которые драться умели, а думать нет. Чон понимал, что группировке нужны умные люди, которых можно будет назначить капо, но их нужно было найти.       Тем временем Лупи затаили злобу на Кодиче за воровство. Плюс ко всему, тату-машина — обязательный атрибут для банд в их мире, ведь отличительный знак банды должен быть у всех участников. Также Лупи очень не нравился тот факт, что масштабы Кодиче росли очень быстро: «плодятся как тараканы», – как-то сказал главарь волков.       Лупи стремились к правлению всей Санта-Марией; размер их группировки перевалил за шестьдесят человек, которые были солдатами, десять человек – главнокомандующие и один глава. Они желали и шли к полной автономии в районе Санта-Мария, а Кодиче активно вмешивались в их идеальные планы, поэтому было решено устранить их, пока не поздно. Главарь волков – Франциско Топпи созвал срочное собрание, где объявил, что их банда должна сейчас обрушить все свои силы на уничтожение Кодиче, пока не стало слишком поздно.       — Босс, а это нам точно нужно? — подал голос один из солдат. — Я имею в виду, что они еще не представляют такой угрозы, так зачем нам тратить на них и силы, и оружие?       Франциско смерил его пронзительным взглядом и хотел уж было что-то сказать, но вовремя успокоился. Он понимал, что у его людей будут вопросы касаемо уничтожения пауков. Топпи сам не горел желанием тратить свое время и время своих людей на такую мелкую сошку, как Иль Ностро, но внутреннее чутье подсказывало ему, что так нужно. Нужно сейчас уничтожить паучка, пока тот пауком не стал – так он и ответил солдату.       — Так нужно.

***

      Через неделю Лупи отправили на базу Иль Ностро своего человека с посланием, в котором говорилось о вызове. Франциско писал от имени своей группировки, что вызывает на бой банду Иль Ностро Кодиче для выяснения дальнейших отношений, ведь каждый из них хочет захватить Санта-Марию, поэтому они решат все силой. Более того, проигравшие обязывались пополнить ряды клана победителей и пройти обязательный обряд посвящения. Если они согласны на такие условия, то тогда они назначат дату боя. Джимин собрал срочное заседание верхушки. Он зачитал им обращение от Лупи и ждал реакции парней.       — Пойдем и уничтожим их нахрен, – воскликнул Данте после того, как Джимин закончил читать обращение от Франциско Топпи. — Они совсем охренели? Мы вообще их ни черта не трогали, так какого хрена они вообще к нам лезут? Да кто они такие?       — Змей, успокойся. Сам же говорил, что нужно сохранять спокойствие и следить за своей речью и эмоциями, — напомнил ему его же слова Винченцо. Слова, которые ему сказал Данте после смерти Пабло.       — Да как тут вообще успокоиться, когда они такую хрень несут? Хер им там, мы не откажемся от боя, поставим этих хуесосов на колени, чтоб не повадно было им в следующий раз гнать на Иль Ностро Кодиче. Пойдем и покажем им, кто мы такие, иначе не змей меня звать.       — Кретин, — устало вздохнул Морено, массируя переносицу, — ты хоть раз в этой гребанной жизни можешь заткнуться и не нести херню? Слушать тебя уже невозможно.       — Чё сказал?       — Что слышал.       — Заткнулись оба! — прикрикнул на них Чон, чтобы альфы успокоились и наконец-то послушали его. — Я считаю, что на бой нужно соглашаться, у меня есть на это причины, — Джимин положил на стол лист бумаги, где начал выводить понятные только ему символы, объясняя, что к чему. — Я изучил эту банду еще в тот вечер, когда ты, Данте, притащил к нам ту самую треклятую тату-машину. У них есть ум, но силы мало. Они берут количеством, поэтому если бросить всех наших на них и приправить это блюдо грамотной стратегией, то у нас есть все шансы на победу. Вы оба займетесь тренировками, я — планом.       Через два дня Иль Ностро дали свой ответ, что готовы к бою и что он состоится через неделю около заброшенной школы Святого Павла в семь часов вечера. Получив согласие на такие условия, оба клана начали еще усерднее тренироваться, чтобы быть готовыми к бою.

***

      Через неделю. Семь часов вечера.       По одну сторону стадиона стояли Лупи, а по другую — Иль Ностро Кодиче. Лидеры, которые не участвовали в боях, огласили правила и условия победы.       — Первое: запрет на применение какого-либо оружия и посторонних предметов. У нас тут драка, а не попытка убийства, — сказал Топпи. — За одно нарушение дается одно предупреждение. Три предупреждения — автоматическая победа соперника.       — И второе: проигрывает тот клан, у которого все бойцы будут не в состоянии продолжить бой. Это драка до победного, до самого последнего человека, — закончил Джимин.       — Да начнется бой! — прокричал Франциско, и раздался звуковой сигнал, оповещающий о начале битвы не на жизнь, а на смерть.       Лупи превосходили числом своих людей, но Кодиче брали их своей стратегией, а также техникой. Благодаря усердным тренировкам с Данте и Винченцо многим бойцам из их клана удавалось наносить точные и одновременно сильные удары. Бойцы Кодиче прекрасно справлялись сразу с несколькими нападающими, Лупи же били как будто бы без цели, лишь бы попасть хоть куда-нибудь. Иль Ностро рассчитывали силу удара и цель: они старались бить в слабые точки, чтобы можно было быстрее избавляться от соперников, тем более это не нарушало правила боя. Кодиче очень быстро расправлялись с волками, которые в панике начали еще больше ошибаться в ударах и бить наотмашь, что сильно играло на руку Джимину, который видел, как нервно закусывал свои губы Топпи. Чон лишь ухмыльнулся, как бы говоря: «Я знал, что именно так все и будет», и ведь не прогадал. Уже через час бойцы клана Лупи буквально лежали на земле и не могли встать.       — Бой окончен! — прокричал Джимин. — Победа за Иль Ностро Кодиче. Это был честный и справедливый бой, примите свое поражение с честью и достоинством и выполните те условия, которые вы сами и выдвинули нам, — Джимин уже обращался к лидеру волков.       Франциско нервно переводил взгляд с одного главнокомандующего на другого, затем на солдат и так по кругу. Он не мог в это поверить: его гордость не позволяла ему принять тот факт, что он сам вызвал Кодиче на бой и сам же в нем проиграл, не рассчитав силы своих бойцов, положившись лишь на волю случая и количество солдат своего клана.       — Хватит молчать, Франциско Топпи. Прими ваше поражение. Ваш клан проиграли, а наш выиграл.       Франциско нервно закусил губу и посмотрел сначала на свой клан, а затем на Джимина и, наконец, произнес:       — Я… Я, Франциско Топпи, лидер клана Лупи, принимаю поражение нашего клана в честной борьбе с кланом Иль Ностро Кодиче. Я и мой клан готовы понести за это ответственность.       — Отныне вы принадлежите клану Иль Ностро Кодиче. Каждый из вас пройдет обряд посвящения, после чего вы будете подчиняться нам. Дороги назад не будет, ваш единственный выход из клана – смерть.

***

      Шло время. Клан разрастался, словно вековое дерево, которое не могли поглотить ни огонь распрей, ни вышестоящие чины. Правительство, конечно же, было осведомлено о набирающей силу группировке, и сначала оно даже пыталось с ней бороться, пыталось избавиться от его людей, казнило мирных, которые работали на клан, но каждый раз это заканчивалось для неудачей и огромными потерями как среди людского ресурса, так и технического.       Было совершено больше тридцати попыток устранить этот клан, но ни одна из них так и не была успешной: клан был слишком силен. Иль Ностро же, наоборот, не пытались избавиться от правительства — по крайней мере, они не выражали свои враждебные намерения открыто. Они говорили, что открыты для сотрудничества и что им не нужно воевать между собой, ведь они только зря потеряют время. Власти все равно отказывались от сотрудничества и издали закон о том, что кто будет связан с кланом Иль Ностро Кодиче, будет жестоко казнен. Кодиче же в свою очередь начали устранение правительства с полицейских, которые при виде внушительной пачки денег были готовы закрывать глаза и на деяния клана, и на клятву в верности родине. Группировке понадобилось чуть больше месяца, чтобы подчинить себе все нужные им участки, а если быть точнее — те, что находились ближе всего к портам.       Дело в том, что Кодиче нужно было развиваться, а для этого им нужны были деньги, огромные деньги на содержание клана, а что, как не наркоторговля, хорошо может проспонсировать их клан? Поэтому они вели переговоры и подкупали тех, кто хоть как-то связан с портами, ведь Джимин планировал, что через Мормуэртэ будут проходить суда с веществами.       Месяц ушел на переговоры с Атлантой о том, что они будут перевозить наркотики в Иеропу через Итрансу, а если быть точнее, то через Мормуэртэ, так как через иеропейский остров организовать перевозку в Иеропу будет легче всего. Уже со следующей недели пошли первые контрабандистские суда, которые всегда прибывали в порты днем по одной простой причине: власти, которые прознали про наркотики, ожидали суда всегда ночью, как им сообщали шефы полиции, которые уже давно работали на Кодиче. Параллельно с этим на другой половине Итрансы развивался еще один клан под названием Луна Росса, который захватывал другую половину Итрансы и тоже стремился к полному господству, но их дела шли гораздо медленнее, чем у Иль Ностро, поэтому Кодиче не воспринимали тот клан всерьез…до поры до времени.

***

      Спустя три года.       Пришло время уничтожить правительство и наконец занять кресла лидеров Мормуэртэ.       На всю подготовку ушло больше полугода. Всё это время верхушка Иль Ностро Кодиче разрабатывала план, ждала оружия от Атланты, готовила людей к самой главной войне в их жизни. Их клан уже был огромным: пятьдесят тысяч солдат, больше трехсот тридцати капо. Они были готовы. Готовы к этой битве. Параллельно Кодиче вели переговоры с лидером клана Луна Росса, Мин Кюджином. Луна Росса тоже разрослась до невероятных масштабов за те три года, они почти смогли подчинить себе остальную половину Итрансы и тоже готовились к свержению правительства. Кюджин хотел, чтобы их соперничество никак не отразилось на этой битве, он хотел сотрудничества на время войны, предложив такой вариант: Иль Ностро Кодиче не вмешиваются в дела Луна Росса, и наоборот, до тех пор, пока им не понадобится помощь. Кодиче могут предоставить Луна Россе оружие, людей и технику, но только при условии сотрудничества. Кюджин высоко оценил такое предложение. И в итоге был подписан договор о сотрудничестве.       Война началась. Ранним утром Иль Ностро Кодиче начали обстрел здания правительства, которое не было готово к такому. Власти попытались дать отпор, но Кодиче были слишком сильны, нападали, придерживаясь стратегии и команд капо. Спустя час власти попытались сбежать с острова, чтобы спастись; они поняли, что их люди работают вовсе не на них, и если они сейчас не сбегут, то последствия для них будут достаточно плачевными.       Сбежать далеко им в итоге не удалось. Их быстро поймали и казнили самыми изощренными способами на глазах всего народа, который ждал смены власти очень и очень долго. Народу не обязательно было знать, что их жизнь не изменится после свержения правительства.       Данте, Джимин и Винченцо вошли в здание парламента с гордо поднятыми головами. Данте ухмыльнулся, когда понял, что теперь они здесь главные, что теперь они диктуют всем правила, что их группировка теперь оправдывает свое название. Они так долго к этому стремились, так долго шли к этой цели и теперь они наконец достигли ее, а это значит, что их тяжелый путь был проделан совершенно не зря.       — Ну что, парни, — обратился к друзьям Джимин, — как вы себя теперь чувствуете, а? Как вам ощущение того, что теперь все будут жить по нашим законам?       — До сих пор поверить не могу, если честно, я под большим впечатлением от всего этого, — признался Винченцо, — помню, как раньше говорил тебе, что эта затея глупая и что мы не сможем пойти против власти, что нас казнят, а в итоге… все оказалось совершенно иначе, не так, как я думал, поэтому сейчас я не знаю, что чувствую. Наверное, не до конца осознал весь масштаб.       — Куда пропал, Данте? — резко поинтересовался Джимин, когда оглядел помещение и понял, что друг куда-то исчез.       — Я здесь! — раздался крик сбоку. — Поглядите, кого я нашел.       Данте притащил за шкирку довольно молодого омегу и швырнул его на пол к ногам Джимина.       — Умоляю вас, — у паренька было достаточно зареванное лицо; судя по его виду, он, скорее всего, сын одного из депутатов, которого нашли не сразу, потому что тот прятался где-то в здании. — Пощадите меня, прошу. Я ничего не знал, я всего лишь омега, чье слово не имеет веса. Прошу вас, будьте милосердны, не убивайте меня.       Джимин присел на корточки, и его сердце пропустило удар. Таких красивых омег он никогда не видел в своей жизни. У мальчика были белокурые локоны до плеч, изумительная медовая кожа и кукольное личико. У омеги была тонкая талия и широкие бедра, которые делали его достаточно сексуальным и привлекательным.       — Как тебя зовут? — спросил Джимин, притянув лицо омеги за волосы. Их губы почти соприкоснулись, а сам омега чувствовал дыхание альфы на своем лице.       — Меня зовут Минсу, господин. Прошу вас, пощадите меня, — продолжал умолять омега, который сразу понял, кто тут главный и перед кем нужно встать на колени, чтобы остаться в живых. Он был сыном одного из депутатов, который в страхе за свою шкуру сбежал, совсем забыв о собственном сыне. «Отец года», — подумал про себя омега, глядя на альфу перед собой. «Интересно, а он может повестись на меня? Если да, то это было бы прекрасно».       Минсу рано понял, что он с детства очень красив, и часто этим пользовался. Когда он был маленьким, то строил глазки своим ровесникам-альфам, чтобы те помогли ему или какой-нибудь подарок подарили. Когда он стал подростком, то встречался всегда с теми, у кого денег было больше, чем у других. Минсу это нравилось; нравилось чувство того, что он одной только своей внешностью может поставить альф на колени и заставить прислуживать себе. Отец говорил ему, что однажды его это до добра не доведет, но омеге было плевать. Минсу называл своего отца тупым альфачом, который не понимает омег и их нужд, поэтому папа от них и ушел к любовнику — коллеге отца.       Джимин смотрел на этого мальчика и все никак не мог насмотреться. Уж слишком он был прекрасен; Джимин рассматривал его точеные ключицы и уже представлял, что можно будет с ним сделать, когда не будет лишних глаз, когда они останутся вдвоем. Чон пытался рассуждать здраво: этот омега принадлежал семье его врагов, и он должен, нет, обязан казнить его точно так же, как и его семью, потому что это правильно, потому что так нужно. Но один взмах ресниц этого омеги выбил почву из-под его ног, заставил сердце биться чаще, а кровь циркулировать быстрее. Это ни в коем случае не симпатия и уж точно не любовь с первого взгляда. Это страсть, голод по молодому омежьему телу, ведь в его постели уже давно не было никаких омег, а этого мальчика можно было бы использовать в своих личных целях, и никто ему и слова не скажет. Чон прекрасно понимает, что этот мальчишка из тех, кому любовь нахрен не сдалась: он охотник за выгодой, деньгами и хорошей жизнью. Он не из тех, кто предпочитает добиваться всего своим трудом, и таких людей Джимин презирает и ненавидит всей своей душой, ведь он не такой. Он боролся, он менял свою жизнь сам, не дожидаясь, пока ему все принесут на блюдечке с голубой каемкой. Какой же мерзкий омега.       Как же хотелось взять этого Минсу и подвесить за его космы, и пусть висит там до тех пор, пока не подохнет или не придумает способ самостоятельно оттуда слезть. И тем не менее Джимин всегда смотрел в будущее: ему нужна была семья, ему нужен был наследник, которому он передаст свое место, ведь в его планы совершенно не входило сидеть в кресле до старости — он сына всему обучит, и вперед, дальше пусть сам. И этот омега, несмотря на то что он из семьи врага и мерзкая тварь, все еще является представителем очень хорошей семьи; он обучен манерам, имеет отменный вкус в одежде и точно хорошо образован. Как ни крути, именно такой омега и должен быть парой правителя. Он должен стать отцом его детей.       — Тебе придется очень постараться, — Джимин приподнял подбородок омеги, — чтобы заслужить мое прощение. Ты к этому готов, крысеныш?       Омега быстро закивал головой, как болванчик, пока альфа не передумал и не изменил своего решения на его счет, чего ему бы очень не хотелось. В ту ночь все здание парламента слышало крики Минсу: сначала от боли из-за резкого вторжения в его невинное (что было удивительно, учитывая его характер) тело, а потом из-за поставленной метки. Да уж, не такой жизни желал Минсу, но ничего не поделаешь. Омега, засыпая в объятиях этого монстра, думал лишь о том, что его родители перевернулись бы в гробу, если бы узнали, чью постель он вынужден греть — пусть и не по своей воле, но все же. И вообще, отец его — мразь: взял и бросил собственного сына, позволив ему попасть в лапы чудовища.       Теперь Минсу нужно было вести себя очень аккуратно, все-таки умирать в таком возрасте совершенно не хотелось, поэтому нужно было вести себя не так, как он обычно себя ведет, да еще и терпеть этого альфача. Минсу решил найти, как он обычно это делает, плюсы в этой ситуации. Он остался в живых и станет супругом главного человека этой половины территории Итрансы; он будет купаться в золоте и шелках и будет одним из главных омег страны — что ему еще нужно для счастья?       Через месяц было решено обвенчаться. Хотя не то чтобы Джимин был безмерно рад этому событию. А еще через месяц выяснилось, что Минсу ждет ребенка. Теперь его охрана была усилена в три раза, его не выпускали за территорию особняка, ведь если бы с омегой и наследником что-нибудь случилось, то все на этом чертовом острове узрели бы гнев Чон Джимина, который он не хотел выпускать наружу; пусть лучше дракон ярости сидит внутри него да помалкивает. Ему на самом деле было плевать на омегу, он его не любил; более того, он женился на нем по одной простой причине: его дети должны быть законнорожденными, а таковыми они будут считаться только если родятся в браке. Вот и всё, это единственная причина, по которой он взял в супруги Минсу и дал ему свою фамилию. Никакой великой истории любви. Не такой, правда, он хотел свадьбы. Может, это и было наивно с его стороны, но ведь он мечтал об омеге, которого будет любить, а не о том, на ком женится только потому, что тот залетел от него, и если он не женится на нем, то его сын не будет признан обществом и Итрансой в целом. Поэтому это был выбор без выбора. Наследник Джимину дороже, чем Минсу, чем собственный муж.       Через девять месяцев наконец-то на свет появился первенец Чон Джимина. Альфа. Народ радовался рождению наследника вместе с правителем; на весь остров, на всю Мормуэртэ в тот же день был закатан огромный пир в честь такого праздника. Отныне первое сентября стало национальным праздником — днем, когда родился наследник Чон Джимина. Данте и Винченцо поздравляли Джимина с рождением наследника и исполнением его мечты.       — Так значит, — Данте ухмыльнулся, — альфа родился у тебя?       — Как видишь, друг мой, — улыбнулся Джимин, все еще не веря своему счастью, не веря тому, что у него теперь есть сын и он стал отцом. Его детская мечта была исполнена.       — Ну что ж, — Данте откинул кончик пеленки, чтобы рассмотреть мальчика поближе, — здравствуй...

Чон Чонгук.