До Земли три дня воздуха (счастливый финал)

2 дня, 21 час, 19 минут, 3 секунды. Где-то там, за толщей метала, за бронестеклом обсерваторского купола, равнодушно горели звёзды. Они не собирались гаснуть, чтобы составить компанию двум точкам, затерянным в их бесконечности. Какое им дело до людей? Они горят себе в вечности, и им все равно на судьбы. — Знаешь, о чём я жалею? — голос Джисона прозвучал в тишине отсека приглушённо, будто он боялся спугнуть последние крохи кислорода. Минхо лежал рядом, вжавшись грудью в бок Джисона, их пальцы были переплетены. В невесомости это было легко — касаться постоянно, не испытывая тяжести собственных тел, только тяжесть прощания. — О том, что не взял с кетчупом последний тюбик с едой? — Минхо попытался усмехнуться, но вышло хрипло. Он повернул голову и ткнулся носом в плечо Джисона, вдыхая родной запах, смешанный с запахом переработанного воздуха станции. — Дурак, — Джисон улыбнулся, сжимая его пальцы. — Я жалею, что мы не поженились. Минхо замер. Сердце пропустило удар, которого не должен был пропускать тренированный организм. Они никогда не говорили об этом вслух. Это чувство — «мы два сапога пара», «мы навсегда» — было настолько естественным, как необходимость дышать. А теперь воздуха оставалось на пару часов, и эта естественность обернулась самой страшной болью. 2 дня, 21 час, 23 минуты, 16 секунд. — Я приготовил тебе кольцо, — выдохнул Минхо в его плечо. Это было признание умирающего. — Дома лежит, на тумбочке. Думал подарить, когда... ну, когда подходящий момент найдётся. После этого полета, чтобы красиво, пятый полет, все дела... Джисон резко повернул голову, врезавшись лбом в лоб Минхо. В темноте обсерватории его глаза блестели от звёздного света и подступивших слёз. — А мне момент не нужен был, хён. Мне нужен был ты. 2 дня, 21 час, 23 минуты, 10 секунд. Минхо потянулся и поцеловал его. Долго, отчаянно, кусая губы, будто хотел оставить на них отметину, которая переживёт их самих. Тактильный голод, накопленный за дни тишины и страха, прорывался в каждом касании. Ладонь Минхо скользнула под край футболки Джисона, просто чтобы чувствовать тепло его кожи. Джисон, в ответ, запустил пальцы в волосы Минхо, перебирая пряди, гладя затылок, шею — так бережно, словно тот был сделан из хрусталя. — Давай поженимся прямо сейчас, — прошептал Джисон, оторвавшись от его губ. — У нас есть часа два, пока будем в сознании. Минхо хмыкнул, всё ещё касаясь губами его щеки, скулы, уголка глаз. — Нет священника. Нет колец. Свидетелей, в конце концов. Джисон, не отпуская его, оттолкнулся от пола и подплыл к служебному ящику у стены. Минхо поплыл за ним, как привязанный, держась за его руку. Через минуту Джисон триумфально выудил два тонких пластиковых жгута, которыми крепились кабели. — Будут кольца. И звезды нам свидетели. 2 дня, 21 час, 28 минут, 6 секунд. Они снова зависли у большого иллюминатора, глядя на Землю — такой близкой и такой недосягаемой. Она молчала. Третий день радио молчало, как проклятое. Ни звука, ни писка. Только шорох статики и гул вентиляции, которая медленно, но верно пожирала последний кислород. Минхо взял жгут и неуклюже, дрожащими пальцами, обмотал вокруг безымянного пальца Джисона. — Я, Ли Минхо, беру тебя, Хан Джисона... — начал он, и голос его прервался. Он не был готов к тому, как сильно это ударит. Не смерть, не тишина в эфире, а вот это. Обещание. В невесомости слезы не текут по щекам, а собираются в капельки и парят в воздухе, пока не поймаешь их ртом или одеждой. — ...в мужья... — выдохнул Минхо. — Пока смерть не разлучит нас. А она уже рядом. 2 дня, 21 час, 32 минуты, 44 секунды. — А я, Хан Джисон... — Джисон перехватил его руку и начал завязывать свой жгут на пальце Минхо, — ...обещаю любить тебя всё оставшееся время. До последнего вздоха. И даже после — буду любить там, среди звёзд. Они замолчали. Сказать было больше нечего. Джисон притянул Минхо к себе, обнимая за талию, утыкаясь лицом в шею. Минхо обвил его руками и ногами, как ленивец, стараясь занимать как можно меньше места в его объятиях, но занимать всего его целиком. Так они и висели в центре обсерватории, медленно вращаясь в потоке воздуха — кокон из двух тел под равнодушным звёздным светом. Счет времени шёл, но они его бросили. Теперь у них были только касания. Пальцы Минхо безостановочно гладили спину Джисона, вырисовывая узоры. Джисон, в ответ, держал ладонь на груди Минхо, чувствуя, как бьется его сердце — медленно, ровно, убаюкивающе. — Я люблю тебя, — прошептал Джисон. — Я тоже, — отозвался Минхо. — Всегда. 2 дня, 23 часа, 9 минут, 56 секунд. Когда дышать начало становиться тяжело, и веки налились свинцом не от сна, а от удушья, Минхо посмотрел на часы на запястье. — У нас есть ещё несколько часов, пока не отключимся, но я не хочу ждать и видеть, как ты задыхаешься. Давай примем снотворное? Говорят, так легче... просто заснуть. Джисон кивнул, не желая разжимать объятий. Пластиковое колечко на его пальце тускло блеснуло в свете далёкой звезды. *** 3 дня, 2 часа, 10 минут, 5 секунд. Стыковка прошла в аварийном режиме. Как только люки открылись, трое парней в скафандрах влетели внутрь. — Минхо! — крик Феликса сорвался на визг. — Хён! — Давай ищи! — Хёнджин толкнул его в сторону жилого отсека, а сам рванул к рубке. Сынмин, замыкающий, полетел к обсерватории. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри было холодно и тихо. Слишком тихо. Он влетел под купол и замер. Они висели в воздухе, крепко обнявшись, прямо под огромным звёздным полотном. Джисон уткнулся лицом в макушку Минхо, руки Минхо были под его футболкой, на пояснице. Они напоминали две статуи, застывшие в вечности. — Нашёл! — крикнул Сынмин в коммуникатор, подлетая к ним. — Они здесь! Живы? Он осторожно коснулся шеи Минхо. Пульс был — слабый, нитевидный, но был! Сынмин судорожно выдохнул. И тут его взгляд упал на их руки. На безымянных пальцах обоих тускло серели узлы из пластиковых жгутов. В ту же секунду, откуда-то из глубин памяти, накатило. Три дня назад. Земля, Центр управления полётами. — Микрометеориты, мать их! Двойное попадание! Повреждён основной контур связи! — голос в наушниках орал как резаный. — Сигнал пропадает! Мы их теряем!.. Джисон! Сынмин стоял за спинами операторов, сжимая папку с отчётами. Динамик хрипел, а сквозь хрип прорывался голос. Голос Минхо. — ...Земля, это Минхо! Джисон ранен, царапина, но связь... чёрт, связь не работает! Мы вас не слышим! Если вы нас слышите — мы вас не слышим! У нас... — треск, вой помех. — ...повреждён корпус, утечка, кислород... Воздуха на трое суток. Челнок повр... — снова помехи — поврежден! До вас не дойдём. Мы знаем. В зале повисла мёртвая тишина. А потом в эфире раздался голос Джисона. Спокойный, чуть хриплый, с той интонацией, с какой говорят только с самым родным человеком. — ...Минхо, иди сюда. Сними шлем. Снова треск, и снова Минхо: — ...Воздуха же почти нет!.. — Здесь, в обсерватории, давление есть ещё, и звезды видно. Если умирать, то под звёздами. Иди ко мне, хён. Пожалуйста. Шорох, шаги, глухой стук магнитов подошв. Потом голос Минхо, очень тихий, но микрофон выхватил каждое слово, каждое интимное движение: — ...Джисон-а... Ты как? Сильно болит? — Руку дай. Просто дай руку. Операторы в центре смотрели на пульт, не смея дышать. Динамик транслировал их жизнь — последние часы жизни двух людей, которые не знали, что их слышит весь мир. А потом по всему миру, на всех телеканалах, радиостанциях, в интернете, полились эти записи. Расшифровку со станции переводили на десятки языков с разрешения ЦУПа, и транслировали в прямом эфире. Люди слушали, как Минхо и Джисон дурачились в невесомости, гоняясь друг за другом по модулям, пока хватало сил. Слышали, как они ссорились из-за последней чашки кофе и тут же мирились, прижимаясь лбами. Слышали признания, сказанные шёпотом, когда они думали, что их никто никогда не услышит больше. Их разговор о кольце, когда они уже знали, что умрут. Их смех. Их бесконечные «люблю», которыми они обменивались как воздухом. Их тишину, наполненную касаниями. Весь мир плакал, слушая, как двое мужчин готовятся умереть под звёздами, обмениваясь клятвами и надевая друг на друга кольца из пластиковых стяжек. Весь мир молился, чтобы спасатели успели. А они, на станции, ничего этого не знали. Они думали, что Земля их бросила. Они думали, что их последний разговор останется только между ними и холодным космосом. *** Сынмин моргнул, возвращаясь в реальность. Звёзды всё так же горели за стеклом. В наушниках раздался голос Хёнджина: — Кислород есть в баллонах! Система открыла экстренный запас по аварийной подаче! Мы успели! Тащите их в челнок! Подоспевший Феликс, увидев брата с этим самодельным кольцом на пальце, закусил губу, чтобы не разреветься в скафандр. Он аккуратно, стараясь не разжать их рук, взял Минхо за плечи. Хёнджин поддержал Джисона. Они плыли к шлюзу — двое потерявших сознание, но живых, сцепленных мёртвой хваткой, и трое спасших их. Через месяц, когда Минхо и Джисон выписались из госпиталя, их пригласили в Сеул. На торжественной церемонии, под вспышки камер, президент республики прикрепил к их парадным мундирам ордена «За заслуги в освоении космоса» первой степени — редкая награда, которую давали за мужество и волю к жизни. А через год в Международном музее космонавтики открылся новый зал. В центре, под стеклом, лежали два маленьких, оплавленных пластиковых жгутика. Рядом с ними — монитор, на котором без звука шли кадры хроники, и динамик, из которого лилась та самая расшифровка переговоров на всех языках мира. Зал назывался просто: «Двое под звёздами». Люди приходили туда, слушали шёпот двух голосов и смотрели на колечки. И каждый уносил с собой частичку их любви, которая оказалась сильнее вакуума, сильнее смерти, сильнее тишины.