Смех из пустоты

Серость душила город. Не просто затягивала небо — она вползала в лёгкие, оседала налётом на языке. Облака висели так низко, что, казалось, давили на плечи, сгибая спину невидимым грузом. Дождь не падал — он пропитывал воздух, как грязная вода пропитывает старую тряпку, оседая на поручнях моста липкой, холодной слизью, которая хлюпала под пальцами, если дотронуться. Куро сидел на краю, свесив ноги в никуда — в серую муть, где не было ни дна, ни горизонта. Он жевал чипсы, и каждый хруст казался издевательством над тишиной. Промокшая куртка облепила спину, как вторая кожа, а капюшон, натянутый до самых бровей, закрывал глаза. — Как же это всё надоело… — выдохнул тот в пустоту, и голос его не нашёл отклика. — Сражения, обещания, семейные скандалы. — Ты всегда был занудой, Сонный Дьявол. Старший брат без искры, без огня. Без единого мгновения, когда твоё сердце стукнуло бы громче, чем часы на ратуше. Цубаки соткался из холода за его спиной. Высокий, в кимоно с выцветшими драконами, чужеродный среди металла и бетона, будто осколок древнего сна, который не понял, что проснулся в неправильной реальности. Его смех рассёк сырой воздух, заставив мелкие капли на перилах задрожать. Куро не обернулся, только вздохнул глубже. — Цубаки, опять шум. — тот дожевал чипсы и смял пачку в кулаке. — Разве ты не должен сейчас мир порабощать? Или у тебя на четверг другое? График, понимаешь. — Мир подождёт. — Цубаки сел рядом, не глядя на грязь под ногами. — Мне стало интересно. Ты убил нашего отца, выбрал «добро» — и оказался в этой канализации. Зачем? Чтобы прислуживать мальчишке с комплексом героя? Носить ему тапочки и делать вид, что ты — домашний кот? Куро замер, в его красных глазах на секунду блеснула сталь. — Это было…неизбежно, забудь. Вспоминать — слишком хлопотно. Незванный восьмой снял с него капюшон — медленно, почти нежно, как снимают повязку с ещё не зажившей раны. Наклонился так близко, что Сонный Дьявол ощутил запах камелий и старой крови. — Эта маска безразличия тебе не идёт, — прошептал тот, и его дыхание не согревало. — Под ней — бездна. Такая же, как моя. Мы — две стороны монеты, которую выбросили в грязь, а потом ещё и наступили сапогом. Только я над этим смеюсь, а ты пытаешься уснуть, чтобы не видеть. Куро наконец повернул голову. В глазах брата за тонкой оправой очков плескалось ледяное одиночество — то, что нельзя сыграть, то, что выгрызает человека изнутри годами тишины и неуслышанных криков. — Ты сумасшедший. — сказал Куро. Цубаки расхохотался. Он схватил брата за воротник обеими руками, притянул к себе так резко, что хрустнул промокший материал. — Сумасшедший? Конечно! — в его зрачках плясали молнии. — Открою тебе секрет: безумцы всех умней. В мире, где логика ведёт к отцеубийству, где доброта — к рабству, а честность — к могиле, только безумие даёт свободу. Мы видим швы реальности. Мы знаем, что правила — это намордник, который люди надели на себя сами. И ключ от него всегда был внутри пасти. Первый не сопротивлялся. Он смотрел на дрожащие губы брата, на его лихорадочный блеск, на то, как под очками бьётся жилка. — И что? — едва слышно спросил Куро, голос сел, будто он не говорил несколько дней. — Чтобы я тоже сошёл с ума? Танцевал с тобой на руинах? Крутился в вальсе над пропастью, пока мир горит? Слишком много сил. Неприглашенный вдруг обмяк. Руки ослабли, но не отпустили. Агрессия ушла вся, разом — как вода из пробитой бочки. Осталось что-то другое: странная, больная нежность, которую не показывают врагам. Он прижался лбом ко лбу брата, и их дыхание смешалось — одно холодное, другое чуть тёплое. — Не надо танцев. — выдохнул тот, и в этом выдохе не было ни капли насмешки. — Просто признай. Что ты ненавидишь их всех так же, как я. Что каждый раз, когда этот твой мальчишка называет тебя другом, тебе хочется блевать. Останься со мной в вечной ночи. Там не надо выбирать. Там нет правильного ответа. Там нет ответов вообще — только звёзды, которые уже погасли, но мы всё равно видим их свет. Куро закрыл глаза. Ему хотелось оттолкнуть его, стать котом — маленьким, чёрным, быстрым — и убежать по крышам, спрятаться в тёплом подвале, где пахнет пылью и забытыми вещами. Но холодные пальцы Цубаки на плечах были единственным реальным в этом фальшивом мире. — Ты просто не хочешь быть один. — тихо сказал Первый. — Всё твоё безумие, все твои планы, все твои монологи, весь этот театр одного актёра. Ты брошенный ребёнок, который ломает игрушки, чтобы его заметили. Улыбка Восьмого дрогнула, пальцы впились в плечи сильнее. — А ты, — прошептал тот. — ты — ребёнок в шкафу, который делает вид, что его нет. Затаил дыхание, закрыл глаза. И молится, чтобы никто не открыл дверцу. Что хуже? Ломать игрушки или притворяться игрушкой? Сонный Пепел вдруг коснулся его щеки. Кожа была ледяной, брат пах смертью и цветами. Брат был единственным, кто когда-либо называл его по имени без насмешки. — Возможно, ты прав. Насчёт безумия. — голос Куро стал чуть громче. — Рациональность делает нас несчастными. Она заставляет искать смысл там, где его нет. Верить, что если всё делать правильно — в конце будет приз. А приза нет. Только ещё одна обязанность. Цубаки замер. — Пойдём со мной, — позвал Восьмой, и в его голосе не осталось насмешки, не осталось театра, не осталось маски. — Кинем их всех, пусть мир горит. Куро посмотрел на свои руки. Чистые сейчас, ни крови, ни грязи, но он помнил вкус железа на языке. Он помнил, как чужая жизнь уходит из тела, и это похоже на засыпание — только не твоё. — Не могу. — тот убрал руку. — У меня контракт, и… этот мальчишка слишком сильно в меня верит. Цубаки отшатнулся, будто его ударили. Лицо исказилось яростью, он вскочил, выхватил меч из-за пояса, и одним ударом разрубил перила в щепки. — Опять ты выбираешь цепи! Ты любишь свои оковы, Куро! Ты боишься свободы так сильно, что готов врать себе до самой смерти! Пепельный Дьявол поднялся — медленно, лениво, потягиваясь, как после долгого сна в неудобной позе. Он поправил промокший пиджак и посмотрел на брата без злости — только с усталостью. — Может быть, — тихо сказал тот. — Может быть, ты прав, но не сегодня. Сегодня мне лень для апокалипсиса. Завтра — да, завтра я готов обсуждать крах мироздания. Сегодня у меня болит голова и хочется спать. Перенесём конец света на понедельник? Цубаки зашипел и растворился в вихре чёрных лепестков, которые закружились в воздухе, впиваясь в лицо Куро мелкими порезами. Первый остался один, посмотрел на свои ладони — на них не было крови. — Глупый младший брат… — прошептал тот в пустоту. — Быть самым умным — слишком большая ответственность. Безумцы свободны, да, но они всегда одни, а я… — тот вздохнул, — я, кажется, устал быть один. Он прыгнул вниз — не в пустоту, а в прыжок, который на середине пути превратил его тело в чёрного, быстрого кота с алыми глазами. Лапы коснулись мокрой крыши, и тот побежал к огням — туда, где в окне горел тёплый свет, где ждали плед, еда и шумный, надоедливый, невыносимо живой человек, который даже не знал, какой разговор только что произошёл на старом мосту. Но в глубине его глаз теперь тлел крошечный алый огонёк — искра безумия, которую они разделили на двоих в эту ночь.