Мы друг друга стоим!

После бала Утро после Святочного бала наступило слишком рано. Драко проснулся от того, что Крэбб с грохотом уронил что-то тяжёлое — кажется, собственный ботинок — и теперь чертыхался, пытаясь найти его в зелёном полумраке спальни. Гойл храпел, несмотря на шум. Нотт уже сидел на кровати, протирая глаза, а Забини, как всегда, спал лицом в подушку, и его тёмные кудри разметались по наволочке. Драко перевернулся на спину и уставился в балдахин. Она. Гермиона Грейнджер в голубом платье, спускающаяся по лестнице, как видение из другого мира. Гермиона Грейнджер на заснеженной террасе, с выбившейся прядью у виска, спрашивающая: «Почему ты врёшь?» Гермиона Грейнджер, которая посмотрела на него так, будто видела насквозь — и не отвернулась. И его собственный голос, хриплый, жалкий: «Ты выглядишь...» Он не закончил. Не смог. Слова застряли в горле, как кость, и он позволил ей уйти. Снова. — Драко, ты идёшь на завтрак или будешь лежать, как дохлый фестрал? — голос Нотта вырвал его из мыслей. — Иду, — буркнул он и сел, свесив ноги с кровати. Одевался он медленно, тщательно, как будто это могло отсрочить неизбежное. Парадный костюм висел на спинке стула — идеально отглаженный, с серебряными запонками, которые вчера блестели в свете свечей. Сегодня он надел обычную форму: серый свитер, чёрную мантию, значок Слизерина на груди. Никакой роскоши. Никакого блеска. Обычный день. Обычный Драко Малфой. Вот только внутри всё было необычно. Внутри всё перевернулось, сломалось и никак не хотело вставать на место.

***

В коридорах Хогвартса было пустынно. Воскресенье, все отсыпались после бала, и только редкие фигуры попадались на пути. Драко шёл к Большому залу, сунув руки в карманы мантии, и старался ни о чём не думать. Получалось плохо. Он прокручивал в голове вчерашний вечер снова и снова. Как она спускалась по лестнице — плавно, словно плыла. Как голубое платье струилось вокруг неё, делая похожей на кусочек весеннего неба посреди зимы. Как она смотрела на него — сначала удивлённо, потом изучающе, а потом, на террасе, почти тепло. «Ты врёшь. Я видела, как ты смотрел на меня». Она видела. Она всегда видела больше, чем он хотел показать. Эта её дурацкая гриффиндорская проницательность, эта привычка смотреть прямо в глаза, не отводя взгляда — как будто она не боялась ничего, даже его. А он боялся. Боялся её. Боялся того, что чувствовал. Боялся, что кто-нибудь узнает. Драко свернул за угол и замер. Она стояла у окна, одна, с толстой книгой в руках. Без Крама. Без Поттера и Уизли. Просто стояла, прижав книгу к груди, и смотрела на заснеженный школьный двор. Волосы снова были растрёпаны — причёска с бала не пережила ночь, и теперь каштановые пряди торчали во все стороны, как напоминание о том, кто она на самом деле. Не принцесса из сказки. Просто Гермиона Грейнджер. На ней была простая магловская толстовка — тёмно-синяя, с каким-то логотипом, который Драко не узнал, — и джинсы. Никакой магии. Никакой роскоши. И всё равно она была... невозможной. Он должен был пройти мимо. Должен был сделать вид, что не заметил её. Должен был сохранить остатки гордости и не показывать, что она значит для него хоть что-то. Вместо этого он остановился. Она почувствовала его присутствие — он видел, как напряглись её плечи, как пальцы сильнее сжали книгу. Медленно, словно нехотя, она повернула голову. Их взгляды встретились. У Драко перехватило дыхание. В её глазах не было вчерашнего тепла. Не было вопроса. Было что-то другое — спокойное, изучающее, почти клиническое. Как будто она рассматривала его под микроскопом и пыталась понять, что он такое. — Малфой, — сказала она. Не вопрос, не приветствие. Просто констатация факта. — Грейнджер, — ответил он, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. Повисла пауза. Тяжёлая, вязкая, как патока. Драко открыл рот, чтобы сказать что-нибудь — колкость, насмешку, что угодно, лишь бы сломать эту невыносимую тишину. Но слова не шли. Перед глазами стояла терраса, снег, её голос: «Ты врёшь». Она не врала. Она никогда не врала. А он врал постоянно. Всем. И себе в первую очередь. Гермиона смотрела на него ещё секунду — долгую, бесконечную, — а потом отвела взгляд. Просто отвернулась, прижала книгу к груди и пошла дальше по коридору. Проходя мимо, она чуть задела его плечом — случайно или нарочно, он не понял. От неё пахло чернилами, старым пергаментом и чем-то цветочным — тем же, что и вчера на террасе. И всё. Она ушла. Драко остался стоять, глядя ей вслед. Её растрёпанные волосы подпрыгивали при каждом шаге. Толстовка смешно топорщилась на спине. Она не оглянулась. Ни разу. «Почему я не могу просто сказать? — подумал он, сжимая кулаки в карманах. — Почему каждый раз, когда она рядом, я превращаюсь в того, кем меня воспитали, а не в того, кем я хочу быть? Хочу быть с ней?» Ответа не было. Был только стук сердца где-то в горле и вкус горечи на языке. Он развернулся и пошёл в Большой зал. Завтракать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Кроме одного — вернуть тот момент на террасе и закончить фразу. Сказать ей, что она выглядит... Прекрасно. Невозможно. Как единственный настоящий человек в этом чёртовом мире масок. Но он не сказал. И теперь она смотрела на него так, будто он снова стал просто Малфоем. Врагом. Грязным пятном на её идеальной гриффиндорской совести. И, наверное, она была права.

***

В Большом зале было шумно и суетливо. Студенты, пережившие бурную ночь, лениво ковырялись в тарелках, обсуждали наряды, сплетничали о том, кто с кем ушёл и кто с кем танцевал. Драко сел на своё обычное место за столом Слизерина и уставился в пустую тарелку. — Ты какой-то бледный, — заметила Пэнси, подсаживаясь ближе. Она уже успела накраситься и уложить волосы — как будто в воскресенье было перед кем красоваться. — Плохо спал? — Нормально, — отрезал он, не глядя на неё. — А я почти не спала, — продолжала она, не замечая его тона. — Всё думала о бале. Ты был великолепен, Драко. Все на нас смотрели. «Нет, — подумал он. — Все смотрели на неё. На голубое платье. На то, как она спускалась по лестнице. А я просто стоял и не мог дышать». — Угу, — буркнул он и потянулся за кувшином с тыквенным соком. Его взгляд сам собой скользнул влево. К гриффиндорскому столу. Она уже была там — сидела рядом с Поттером, уткнувшись в ту же книгу, что держала в коридоре. Уизли что-то жевал и говорил с набитым ртом, но она не слушала. Читала. Всегда читала. Как будто вчерашнего бала не было. Как будто разговора на террасе не было. Как будто он, Драко, был пустым местом, недостойным её внимания. И это было... больно. Он отвёл взгляд и сделал глоток сока. Тыквенный, тёплый, приторный. Гадость. — Ты смотришь на гриффиндорцев, — Пэнси проследила за его взглядом и нахмурилась. — Опять Поттер? — Нет, — ответил он честно. — Просто смотрю. — На кого? На грязнокровку? Драко сжал кубок так, что побелели костяшки. — Не называй её так. Пэнси опешила. Уставилась на него, открыв рот, как рыба, выброшенная на берег. — Что? Драко, ты... Ты же сам всегда... — Я сказал, не называй, — процедил он сквозь зубы и встал из-за стола. — Я не голоден. И ушёл, не дожидаясь ответа. Он знал, что Пэнси будет дуться. Знал, что пойдут сплетни. Знал, что это глупо — так открыто показывать, что Грейнджер его волнует. Но он больше не мог. Не мог слышать это слово из чужих уст. Не после того, как она посмотрела на него на террасе — как на человека. Не после того, как он почти сказал ей правду. «Она самая невозможная, — подумал он, шагая по пустому коридору обратно в подземелья. — И я, кажется, никогда не научусь быть с ней нормальным».

***

В спальне было пусто. Все ушли на завтрак, и Драко наконец мог побыть один. Он сел на кровать, уронил голову в ладони и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло её лицо. То, как она посмотрела на него в коридоре — спокойно, изучающе, без вчерашнего тепла. Как будто ночь всё обнулила. Как будто их разговор на террасе был сном, миражом, ошибкой. Но он не был ошибкой. Он был самым настоящим, что случалось с Драко за последние годы. И он всё испортил. «Ты врёшь». Она была права. Он врал. Врал всем — отцу, друзьям, самому себе. Врал, что ненавидит её. Врал, что она ему безразлична. Врал, что может просто забыть и жить дальше. Но забыть не получалось. Она застряла в его мыслях, как заклинание, которое невозможно снять. Как песня, которую он случайно услышал где-то и теперь не мог выкинуть из головы. «А знаешь почему мне хочется тебя?» Он не знал. Честно не знал. Она была всем, что он должен презирать. Грязнокровкой. Врагом. Подругой Поттера. Девчонкой, которая ударила его на третьем курсе и даже не извинилась. Но она была настоящей. Единственной настоящей среди сотен масок. И он хотел её. Хотел так, что это причиняло физическую боль. Драко поднял голову и посмотрел на свою палочку, лежащую на тумбочке. Боярышник, сердцевина из волоса единорога. Оружие. Инструмент. Символ магической силы. Он мог бы сделать с ней всё, что угодно. Наколдовать что-нибудь, чтобы она забыла вчерашний разговор. Или чтобы сама подошла к нему. Или чтобы посмотрела на него так же, как вчера на террасе. Но он не хотел магии. Он хотел настоящего. Хотел, чтобы она сама, по своей воле, увидела в нём не Малфоя, а просто Драко. Того, кто стоял на террасе и не мог закончить фразу, потому что боялся спугнуть момент. Глупо. Невозможно. Она никогда не увидит. Драко лёг на кровать и уставился в зелёный балдахин. Завтрак закончится, все вернутся, и ему снова придётся играть роль. Снова быть Малфоем. Снова носить маску. Но сейчас, в эти несколько минут тишины, он мог позволить себе быть просто собой. Тем, кто влюблён в девчонку, которая только что прошла мимо и даже не оглянулась. ————————————————————— Второе испытание Февраль в Хогвартсе всегда был мерзким. Драко стоял на деревянных трибунах у Чёрного озера, засунув озябшие руки в карманы мантии, и ненавидел всё вокруг. Холодный ветер задувал с гор, пробирая до костей, вода в озере казалась чёрной и негостеприимной, а небо нависало низкое, серое, тяжёлое, как крышка гроба. Идеальная погода для того, чтобы смотреть, как чемпионы Турнира рискуют жизнями ради развлечения толпы. Впрочем, Драко было плевать на чемпионов. Ему было плевать на Турнир. Ему было плевать даже на Поттера, который сейчас наверняка трясся от страха где-то там, в палатке для участников, и гадал, выживет ли. Ему было не плевать только на одно. На неё. Он знал, что Грейнджер — «сокровище» Крама. Знал с того самого момента, как Дамблдор объявил правила второго испытания, и до Драко дошло, что именно будут забирать у чемпионов. «То, что им дороже всего». Крам, этот болгарский медведь, выбрал её. Конечно, выбрал. А кого ещё? Свою метлу? Сборную Болгарии по квиддичу? Драко фыркнул, и пар изо рта растворился в морозном воздухе. — Ты чего? — спросил Нотт, стоявший рядом. Он единственный из слизеринцев не глазел на озеро с восторженным предвкушением, а выглядел так же скучающе, как сам Драко. — Ничего. Просто холодно. — Ага, — Нотт покосился на него, но ничего не добавил. Умный был, Теодор. Знал, когда не надо лезть. Драко перевёл взгляд на озеро. Где-то там, под чёрной водой, на глубине, куда не доставал солнечный свет, лежала она. Связанная заклинаниями, погружённая в магический сон. Живая — он повторял это себе снова и снова, — но беспомощная. И зависящая от того, успеет ли Крам до неё добраться. От этой мысли внутри всё скручивало в тугой узел. «Почему я вообще об этом думаю? — спросил он себя в сотый раз. — Она мне никто. Враг. Гряз... Грейнджер. Пусть за неё волнуется Поттер. Или Уизли. Или этот её болгарский ухажёр». Но Поттер и Уизли наверняка сидели на трибунах Гриффиндора и волновались за неё. А Крам был там, внизу, готовился нырять. А он, Драко, стоял здесь и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а ладони потеют, несмотря на холод. Это было неправильно. Это было глупо. Это было... «...то, что я не могу контролировать», — закончил он мысль, и от этого признания стало только хуже.

***

Свисток. Чемпионы один за другим скрылись под водой. Делакур — изящно, как русалка. Диггори — уверенно, по-спортивному. Крам — тяжело, по-медвежьи, но мощно. Поттер... Поттер просто прыгнул, и Драко не удержался от смешка. Даже в такой момент Мальчик-Который-Выжил умудрялся выглядеть нелепо. Но смех застрял в горле, когда он снова подумал о ней. Она там. Под водой. В темноте. В холоде. Одна. Драко сжал кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони. Он заставлял себя смотреть на озеро, хотя хотелось отвернуться. Заставлял себя дышать ровно, хотя внутри всё сжималось в панике. «Она сильная, — убеждал он себя. — Она самая сильная ведьма на нашем курсе. Она выживет. С ней ничего не случится». Но время шло. Минута. Две. Три. На поверхности озера ничего не происходило. Только ветер гнал мелкие волны, и они разбивались о деревянные опоры трибун. Толпа начала перешёптываться. Кто-то нервно хихикнул. Пэнси рядом с ним что-то щебетала про то, как это всё захватывающе, но Драко не слышал. Он слышал только стук собственного сердца. Четыре минуты. Пять. «Где она? Почему так долго?» Он видел, как Делакур вынырнула без своей «сестры» — что-то пошло не так. Видел, как её уводили под руки, закутанную в одеяло, рыдающую. Но ему было плевать на Делакур. Ему было плевать на всех. Шесть минут. «Что, если Крам не справится? Что, если он застрянет там, в этих чёртовых водорослях, или на него нападут гриндилоу, или...» Семь минут. Драко перестал дышать. Он стоял, вцепившись взглядом в тёмную воду, и мысленно повторял только одно: «Давай, Грейнджер. Всплывай. Ты же невозможная. Ты же самая безумная. Ты не можешь вот так... не можешь...» Он не закончил мысль. Потому что вода вскипела, и на поверхность вырвался Крам. А в его руках — она. Живая. Драко выдохнул. Так резко и шумно, что Нотт покосился на него снова. — Ты в порядке? — В полном, — бросил Драко, не глядя на него. — Просто... холодно. Нотт хмыкнул, но ничего не сказал. А Драко смотрел, как Крам тащит её к берегу, как она кашляет, отплёвывается, дрожит. Как с неё ручьями льёт вода, а волосы — мокрые, тяжёлые — облепили лицо и плечи. Она выглядела ужасно. Замёрзшая, бледная, с синими губами. И всё равно была... невозможной. Он смотрел, как Крам накидывает на неё одеяло, как она благодарно улыбается ему, как он что-то говорит ей на ухо — низко, хрипло, по-болгарски, — и она смеётся. Смеётся! После того, как чуть не утонула в ледяном озере! Драко сжал челюсть. Старая, знакомая ревность поднялась изнутри, как жёлчь. Крам был там, внизу, держал её за плечи, кутал в одеяло, а он, Драко, стоял на трибунах и ничего не мог сделать. Даже подойти не мог. Даже посмотреть на неё открыто не мог — потому что Пэнси следила за каждым его движением, потому что весь Слизерин смотрел, потому что отец... «К чёрту отца», — подумал он вдруг, и эта мысль была такой дикой, такой запретной, что он сам испугался. Но она была правдивой. «Я мог бы быть тем, кто вытащит тебя, — думал он, глядя, как Гермиона смеётся над чем-то, что сказал Крам. — Не из озера. Из всего этого дерьма. Из войны, которая скоро начнётся. Из мира, где ты — грязнокровка, а я — сын Пожирателя. Я бы просто взял тебя за руку и аппарировал в ночь. Оседлал ветер. Исчез. Туда, где нет ни Министерства, ни чистокровных предрассудков, ни Волдеморта. Только ты и я, и горизонт». Он представил это на секунду. Её мокрые волосы, её смех, её глаза, смотрящие на него — не с ненавистью, не с презрением, а с тем теплом, что было на террасе. Представил, как берёт её за руку, как мир вокруг смазывается в вихрь аппарации, как они падают в никуда — и приземляются где-нибудь на берегу тёплого моря, где нет войны, нет прошлого, нет будущего. Только настоящее. Только они. «Только ты не пойдёшь со мной, — оборвал он себя. — И я не позову. Потому что я трус. И ты смотришь на Крама, а не на меня». Она и правда смотрела на Крама. Благодарно, тепло, почти нежно. И Драко ненавидел болгарина каждой клеткой своего тела. Не за то, что тот был старше. Не за то, что был знаменитым ловцом. А за то, что он был там, где должен был быть Драко. Внизу, на берегу, Крам помог ей подняться и повёл к замку. Она шла, кутаясь в одеяло, и её мокрая голова едва доставала до его плеча. Они выглядели нелепо вместе — маленькая растрёпанная ведьма и огромный мрачный болгарин. Но ей, кажется, было всё равно. Она улыбалась. Драко смотрел им вслед, пока они не скрылись за дверями замка. А потом развернулся и пошёл прочь с трибун, не дожидаясь окончания испытания. — Ты куда? — крикнула Пэнси ему в спину. — Холодно, — бросил он, не оборачиваясь.

***

В подземельях Слизерина было пусто и тихо. Все ещё торчали у озера, глазея на всплывающих чемпионов и обсуждая, кто победит. Драко сел в кресло у камина и уставился в огонь. В голове крутилось одно и то же. Она. Мокрая, дрожащая, но живая. Её смех. Её улыбка, адресованная Краму. «Я мог бы оседлать ветер, — подумал он, глядя, как языки пламени лижут поленья. — Пройти сквозь камин в никуда. Плюнуть на всё — на фамилию, на наследство, на будущее, которого у меня всё равно нет. Просто метла на двоих — и горизонт». Он представил, как это могло бы быть. Ночь. Звёзды. Они летят над спящей Британией, и ветер свистит в ушах. Она сидит позади него, обхватив его за талию, и её волосы — снова растрёпанные, сухие, пахнущие чем-то цветочным — щекочут его шею. Он говорит ей что-то глупое, она смеётся. И нет ни войны, ни Метки, ни отца, ни прошлого. Только они. «Только ты не сядешь со мной. И я не предложу». Он закрыл глаза. Огонь потрескивал в камине, отбрасывая на лицо тёплые блики. Где-то там, наверху, она сейчас, наверное, сидела в Большом зале, пила горячий чай и рассказывала Поттеру и Уизли о том, как Крам спас её. И ей было плевать на Драко Малфоя. Так же, как всегда. И это было правильно. Так безопаснее. Для них обоих. Но, Мерлин, как же больно. ————————————————————— Библиотека Март в Хогвартсе пах сыростью, старыми книгами и отчаянием. Гермиона сидела за столом в дальнем углу библиотеки, заваленная фолиантами по защитным заклинаниям, бестиариями и старыми картами лабиринтов. Перед ней лежал пергамент, исписанный мелким, убористым почерком — список всего, что Гарри должен был выучить к третьему испытанию. Список был угрожающе длинным, а времени оставалось катастрофически мало. — Я не понимаю, зачем мне знать, как отличить живую изгородь от мёртвой, — проворчал Гарри, сидевший напротив. Он уже полчаса безуспешно пытался запомнить классификацию магических растений, но его взгляд то и дело уплывал к окну, за которым робко пробивалось весеннее солнце. — Затем, что в лабиринте тебе может встретиться что угодно, — отрезала Гермиона, не поднимая глаз от книги. — Дьявольские силки, ползучие лианы, ядовитые щупальца. Если ты не будешь знать, как с ними бороться, ты не дойдёшь до кубка. — Я дойду, — буркнул Гарри без особой уверенности. Рон, сидевший рядом и якобы помогавший, на самом деле просто лениво листал «Историю Хогвартса» и зевал. — Слушай, может, сделаем перерыв? — предложил он. — У меня уже мозг плавится от всех этих... — Нет, — перебила Гермиона. — У нас нет времени на перерывы. Третье испытание через два месяца, а Гарри ещё даже не начал учить заклинание Патронуса как следует. — Я умею вызывать Патронуса! — возмутился Гарри. — Оленя, да. А нужно уметь вызывать его в любом состоянии, даже когда ты напуган, истощён или ранен. В лабиринте будет именно так. Гарри вздохнул и уткнулся в книгу. Рон закатил глаза, но тоже сделал вид, что читает. Гермиона вернулась к своему списку, но мысли её были далеко. Вернее, не далеко. Совсем близко. В нескольких шагах от их стола, у стеллажа с книгами по зельеварению. Она почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Это было странное, почти физическое ощущение — как будто воздух в библиотеке вдруг стал плотнее, тяжелее, пропитался чем-то колким и тревожным. Она подняла голову — и встретилась взглядом с Драко Малфоем. Он стоял у дальнего стеллажа, делая вид, что изучает корешки книг. Но она знала: он не читает. Он смотрит на неё. И когда их взгляды встретились, он не отвёл глаз — просто замер, как хищник, застигнутый врасплох. Секунда. Две. Три. Гермиона почувствовала, как щёки начинают теплеть, и поспешно опустила взгляд в книгу. Буквы расплывались перед глазами. Сердце колотилось где-то в горле. «Что за глупости, — одёрнула она себя. — Это просто Малфой. Просто мальчишка, который называл тебя грязнокровкой. Который смеялся над твоими зубами...» Она оборвала мысль. Не сейчас. Не здесь. Но перед глазами стояло другое воспоминание. Терраса. Снег. Его хриплый голос: «Ты выглядишь...» И то, как он не закончил фразу. Как смотрел на неё — не с насмешкой, не с презрением, а с чем-то совершенно иным. С чем-то, от чего у неё до сих пор перехватывало дыхание, когда она вспоминала. Он прошёл мимо их стола. Близко. Слишком близко. Краем мантии задел её стул, и Гермиона вздрогнула, как от удара током. — Грейнджер, — бросил он, не глядя на неё. — Всё зубришь? Не надоело? Голос был привычно-насмешливый, но без огонька. Как будто он говорил это по инерции, потому что так было положено, а не потому что хотел. — Книги ещё никому не вредили, Малфой, — ответила она спокойно, поднимая глаза. Он остановился. На секунду — всего на одну короткую, обжигающую секунду — их взгляды встретились снова. И в его серых глазах она увидела не привычную злость. Усталость. Странную, глубокую, почти отчаянную усталость. А потом он отвёл взгляд, хмыкнул что-то неразборчивое и пошёл дальше, к выходу из библиотеки. Гермиона смотрела ему вслед, пока его светлая голова не скрылась за дверью. В груди было странное, щемящее чувство. — Чего ему надо? — спросил Гарри, даже не оборачиваясь. Он, кажется, вообще не заметил этой короткой дуэли взглядов. — Книгу по зельям, наверное, — соврала Гермиона и снова уткнулась в список. Но буквы не читались. Перед глазами стоял его взгляд. Усталый. Почти... затравленный. «Что с тобой происходит, Малфой? — подумала она, водя пальцем по строчкам, которые не видела. — И почему меня это вообще волнует?»

***

Вечером, уже в гриффиндорской башне, она сидела на подоконнике с чашкой остывшего чая и смотрела на звёзды. Гарри и Рон играли в волшебные шахматы, Джинни что-то писала в дневнике, а Гермиона... Гермиона думала. Она прокручивала в голове все их встречи за последние месяцы. Бал. Терраса. Его хриплое «Ты выглядишь...» и то, как он не закончил фразу. Утро после бала в коридоре — их неловкое столкновение, его молчание, её уход. Второе испытание — она не видела его на трибунах, но, когда Крам вёл её к замку, чувствовала чей-то взгляд, прожигающий спину. И теперь — библиотека. Он смотрел на неё. Не так, как раньше. Не с презрением чистокровного аристократа к грязнокровке. По-другому. Как будто она была загадкой, которую он отчаянно пытался разгадать. Как будто она была... важна. «Глупости, — сказала она себе в сотый раз. — Он Малфой. Он называл меня грязнокровкой. Он смеялся над моими зубами. Он всегда будет меня ненавидеть». Но перед глазами стояло его лицо на террасе. Бледное, растерянное, с каким-то странным, почти отчаянным выражением в серых глазах. Как будто он хотел сказать что-то важное, но не мог. Как будто между ними было что-то, чего она не понимала. «Может, он не такой, каким кажется. Может, под этой маской высокомерного засранца есть что-то ещё». От этой мысли стало не по себе. Потому что если это правда, то всё становилось гораздо сложнее. Если Драко Малфой не был просто врагом, значит, она должна была увидеть в нём человека. А она не была уверена, что готова к этому. Гермиона сделала глоток холодного чая и поморщилась. Мысли путались. Она не хотела думать о Малфое. Не хотела искать ему оправдания. Но он смотрел на неё так, будто она была не врагом. И на террасе, когда он не смог закончить фразу про платье, в его глазах было что-то, от чего у неё до сих пор сжималось сердце. «Ты выглядишь...» Что? Что он хотел сказать? Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Это не имело значения. Он — Малфой. Она — Грейнджер. Война приближается, и они, скорее всего, окажутся по разные стороны. И нет смысла гадать, что там у него в глазах. Но, Мерлин, как же трудно было в это поверить, когда она вспоминала его взгляд.

***

Ночь опустилась на Хогвартс, укутав башни темнотой и тишиной. Гермиона лежала в своей кровати, задернув полог, и слушала, как Лаванда и Парвати шепчутся о чём-то своём. Сон не шёл. Она думала о том, что завтра снова пойдёт в библиотеку. Что, возможно, он снова придёт. И снова будет стоять у стеллажа, делая вид, что ищет книгу, а на самом деле — смотреть на неё. И она не знала, чего ей хочется больше: чтобы он пришёл или чтобы оставил её в покое. «Почему он так смотрит? — думала она, глядя в тёмный балдахин. — Как будто хочет что-то сказать, но не может. Как будто я — единственная, кто может его понять. Как будто... Как будто я что-то значу». Она запретила себе думать об этом. Запретила себе вспоминать террасу, снег, его хриплый голос. Запретила себе гадать, что он хотел сказать. Но мысли возвращались. Снова и снова. Как заклинание, которое невозможно снять. «Он смотрел на меня сегодня так, будто я — человек. Не грязнокровка. Не враг. Просто человек. И это пугает меня больше всего. Потому что если он видит во мне человека, значит, и я должна увидеть человека в нём. А я не готова. Не сейчас. Может, никогда». Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Перед внутренним взором всплыло его лицо — бледное, с острыми скулами, с серыми глазами, в которых плескалась усталость. И странное, непонятное выражение, когда их взгляды встретились. Он выглядел как человек, который заблудился в собственной жизни и не знает, как найти выход. И Гермиона, которая всегда знала ответы на все вопросы, впервые не знала, что с этим делать. ————————————————————— Третье испытание / Финал Июньский вечер был душным и тягучим, как патока. Драко сидел на трибунах рядом с Ноттом и Пэнси и смотрел на живую изгородь, выросшую на квиддичном поле. Лабиринт для третьего испытания возвышался мрачной стеной — выше человеческого роста, тёмно-зелёный, шевелящийся, живой. Внутри него сейчас находились четверо чемпионов. Где-то там, в запутанных коридорах, Поттер пытался добраться до кубка. Драко должно было быть всё равно. Он даже надеялся, что Поттер провалится — пусть не погибнет, конечно (Мерлин, нет, только не это), но проиграет с треском, опозорится перед всей школой. Это было бы справедливо. Поттер вечно выходил сухим из воды, вечно оказывался в центре внимания, вечно побеждал. Но сегодня Драко не мог сосредоточиться на Поттере. Он искал глазами отца. Люциус Малфой приехал в Хогвартс как зритель — сидел в ложе для почётных гостей вместе с другими влиятельными волшебниками, Министерскими чиновниками и родителями чемпионов. Драко видел его перед началом испытания: прямой, надменный, в безупречной чёрной мантии, с серебряным навершием трости, поблёскивающим в лучах заходящего солнца. Отец поймал его взгляд и едва заметно кивнул — скупо, холодно, как всегда. Но сейчас, спустя почти час после того, как чемпионы вошли в лабиринт, ложа опустела. Кто-то ушёл размять ноги, кто-то переговаривался в стороне. Отца не было. Драко нахмурился и снова обвёл взглядом трибуны. Пусто. «Куда он делся?» В груди заворочалось нехорошее предчувствие. Холодное, липкое, как щупальце гриндилоу. Последние недели перед отъездом в Хогвартс были... странными. Малфой-мэнор, обычно тихий и величественный, наполнился шёпотом. Гости приходили поздно ночью, оставались за закрытыми дверями отцовского кабинета, уходили до рассвета. Драко не знал их имён, но узнавал лица — те, что мелькали в «Ежедневном пророке» в статьях о «тёмных временах» и «возвращении прежних порядков». Лица людей, которые когда-то носили маски. Он догадывался. Конечно, догадывался. Слишком много намёков, слишком много разговоров о «восстановлении истинного порядка», о «чистоте крови», о «возвращении Того-Кого-Нельзя-Называть». Но он гнал от себя эти мысли. Убеждал себя, что отец просто... сочувствует. Поддерживает идеи. Финансирует. Но не участвует. Не носит маску. Не убивает. «Он не мог. Он же мой отец. Он учил меня летать на метле. Он читал мне сказки перед сном, когда я был маленьким. Он...» — Ты какой-то дёрганый, — заметил Нотт, покосившись на него. — Волнуешься за Поттера? — Очень смешно, — процедил Драко, не глядя на него. — Просто душно. Нотт хмыкнул и отвернулся. А Драко продолжал всматриваться в темноту за трибунами, пытаясь разглядеть знакомый силуэт. Отца не было. И это пугало больше всего.

***

Вспышка портала осветила поле, заставив толпу ахнуть. Драко моргнул, на секунду ослеплённый, а когда зрение вернулось, он увидел Гарри Поттера. Тот стоял на коленях у входа в лабиринт, вцепившись в Кубок Трёх Волшебников, а рядом с ним лежало тело. Седрик Диггори. Мёртвый. Крики. Паника. Кто-то визжал, кто-то звал целителей, кто-то рыдал. Амос Диггори, отец Седрика, пробивался сквозь толпу с душераздирающим воплем: «Мой мальчик! Мой мальчик!» Драко замер. В ушах звенело. Он смотрел на Поттера — грязного, окровавленного, с безумными глазами, — и не мог пошевелиться. А потом он увидел отца. Люциус Малфой вышел из тени у края поля. На нём была чёрная мантия — не та, парадная, в которой он сидел в ложе, а другая. Тяжёлая, с капюшоном. И маска. Серебряная, с прорезями для глаз, с узором в виде змеи на лбу. Маска Пожирателя смерти. Драко почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Нет. Нет-нет-нет. Только не это». Он догадывался. Месяцами, годами догадывался. С тех пор как в детстве случайно услышал обрывок разговора отца с кем-то из старых друзей — о «Тёмном Лорде», о «великих временах», о «возвращении». С тех пор как начал замечать странных гостей в мэноре, шёпот за закрытыми дверями, намёки в письмах. Он догадывался — и гнал от себя эти мысли, убеждая себя, что ошибается. Но теперь доказательство стояло перед глазами. Чёрная маска. Серебряная змея. И отец — его отец! — который смотрел на хаос вокруг с холодным, почти скучающим выражением. Тем самым, с каким он смотрел на Драко, когда тот приносил домой плохие оценки. Как будто смерть Седрика Диггори была просто... досадной мелочью. Неизбежными издержками. «Он Пожиратель. Он всегда им был. А я... я врал себе. Всё это время врал». В горле встал ком. Драко хотел отвернуться, но не мог. Хотел закричать, но голос пропал. Хотел, чтобы это оказалось неправдой, кошмаром, ошибкой. Но это была правда. Страшная, уродливая, неотвратимая правда. Его отец — убийца. Слуга Волдеморта. И теперь Драко — сын Пожирателя. Не просто мальчишка с плохим характером и грязным ртом. Враг. По крови. По фамилии. По определению. Он вспомнил, как отец учил его летать на метле. Маленький Драко, лет шесть, вцепился в древко побелевшими пальцами, боялся отпустить. А Люциус стоял рядом — не улыбался, но в глазах было что-то тёплое, почти отцовское. «Малфои не боятся высоты, Драко. Мы её покоряем». Теперь этот же человек стоял в маске Пожирателя над телом убитого мальчишки. И смотрел на это так, будто ничего особенного не произошло. «Вот и всё. Выбор сделан. За меня. Как всегда». Драко почувствовал, как внутри что-то ломается. Не громко, не с треском — тихо, как падает песок в часах. Последняя надежда на то, что он сможет остаться в стороне, что война его не коснётся, что он просто переждёт — рассыпалась в пыль. Теперь он на стороне тьмы. Хочет он того или нет.

***

Гермиона бежала. Она пробивалась сквозь толпу, не чувствуя ни ног, ни сердца, ни дыхания. Всё, что она видела — Гарри, скорчившегося над телом Седрика, грязного, в крови, с безумными глазами. Всё, что она слышала — крики, плач, вой Амоса Диггори. — Гарри! — она упала на колени рядом с ним, схватила за плечи. — Гарри, что случилось? Что там было? — Он вернулся, — прохрипел Гарри, глядя сквозь неё. — Волдеморт вернулся. Седрик... он убил его. Просто так. Потому что он был лишним. Гермиона прижала ладонь ко рту. Внутри всё похолодело. Волдеморт. Вернулся. Война, которой все боялись, началась. Вокруг суетились люди. Кто-то пытался оттащить Гарри от тела, кто-то кричал, что нужно вызвать авроров, кто-то рыдал. А Гермиона сидела на коленях и чувствовала, как мир рушится. И вдруг она подняла глаза — и увидела его. Драко Малфой стоял у края трибун, в стороне от толпы. Бледный, как полотно. С трясущимися руками, которые он безуспешно пытался спрятать в карманы мантии. И смотрел он не на Гарри, не на Седрика, а куда-то в сторону, в тень. Гермиона проследила за его взглядом — и ничего не увидела. Только край чёрной мантии, мелькнувший и исчезнувший в темноте. Она не поняла, кто это был. Но когда она снова посмотрела на Драко, её поразило выражение его лица. В его серых глазах не было ни злорадства, ни торжества, ни привычной насмешки. Там был ужас. Чистый, животный, бездонный ужас. И боль. Такая глубокая, что у Гермионы перехватило дыхание. Она никогда не видела его таким. Ни разу за четыре года. «Что с ним? — мелькнула мысль. — Что он увидел?» Она хотела подойти, спросить, но в этот момент Гарри схватил её за руку, и она отвернулась. А когда снова посмотрела на то место — Драко уже не было.

***

Драко не мог там оставаться. Драко развернулся и пошёл прочь, не разбирая дороги. Ноги сами несли его в замок, подальше от криков, от плача, от мёртвого тела на траве. От отца в маске Пожирателя. Но перед тем как уйти, он на секунду встретился с ней взглядом. Гермиона Грейнджер стояла на коленях рядом с Поттером, бледная, с расширенными от ужаса глазами. И она смотрела на него. Не на отца, не на маску, не на Пожирателей в тени. На него. И в её взгляде было... что? Не ненависть. Не презрение. Скорее — растерянность. Вопрос. Как будто она видела, что с ним что-то не так, и не понимала, что именно. Драко отвёл взгляд первым. Не мог смотреть на неё. Не сейчас. Не после того, что только что узнал. «Теперь она знает, — подумал он, шагая к замку. — Может, не сейчас, но скоро узнает. Кто мой отец. Кто я такой. И тогда она посмотрит на меня по-другому. С ненавистью. С отвращением. Как на врага». И это было правильно. Так и должно быть. Он — сын Пожирателя. Она — подруга Поттера, грязнокровка (он мысленно поморщился от этого слова, но привычка оказалась сильнее), будущая героиня войны. Они по разные стороны. И никакие взгляды на террасе, никакие недоговорённые фразы, никакие мечты о побеге этого не изменят. «Вот и всё, Грейнджер. Конец. Даже не начавшись». Он вошёл в замок и направился в подземелья. В пустую гостиную Слизерина. К холодному камину и тишине. Ему нужно было побыть одному. Подумать. Или не думать. Просто сидеть и смотреть в пустоту, пока мир рушится.

***

Гермиона не могла забыть его взгляд. Даже потом, когда Гарри утащили в больничное крыло, когда Дамблдор произнёс речь о возвращении Волдеморта, когда школа погрузилась в траур — она всё равно думала о нём. О Драко Малфое, который стоял в стороне от толпы с лицом человека, у которого только что рухнул весь мир. «Что он там увидел? Кого? Почему он выглядел так, будто... будто его предали?» Она не знала ответов. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жила её знаменитая интуиция, зародилось смутное подозрение. Что Малфой не просто высокомерный засранец. Что за маской скрывается что-то ещё. Что-то, чего она раньше не видела. Или не хотела видеть. «Может, он не такой, как его отец. Может, он не выбирал эту сторону. Может, он...» Она оборвала мысль. Сейчас было не время. Война началась. Волдеморт вернулся. И ей нужно было быть рядом с Гарри, а не гадать, что творится в голове у Драко Малфоя. Но, Мерлин, как же трудно было выкинуть из головы его глаза. Полные ужаса. И боли. ————————————————————— Лето / Письмо Лето пахло страхом. Драко лежал на своей кровати в Малфой-мэноре и смотрел в потолок. Высокий, лепной, с фамильными гербами по углам — произведение искусства, стоившее, наверное, больше, чем иной магловский дом. Он помнил, как в детстве любил разглядывать этих позолоченных змеев и павлинов, придумывая про них истории. Тогда потолок казался небом, а гербы — созвездиями. Теперь это был просто потолок. Потолок в доме, который больше не был домом. Снизу, из гостиной, доносились приглушённые голоса. Отец снова принимал гостей. «Гостей». Драко мысленно взял это слово в кавычки, потому что настоящие гости не приходят в полночь, не прячут лица под капюшонами и не говорят шёпотом о «великом возрождении» и «очищении магической расы». Он перевернулся на бок и уставился в стену. Зелёные обои с серебряным узором — змеи, вплетённые в виноградные лозы. Красиво. Дорого. Мерзко. Всё в этом доме было красивым, дорогим и мерзким. Включая его самого. После возвращения из Хогвартса прошло две недели. Две недели Драко сидел в своей комнате, делал вид, что читает, и старался не думать. Не думать о маске на лице отца. Не думать о мёртвом Седрике Диггори. Не думать о ней. Получалось отвратительно. Она снилась ему каждую ночь. Голубое платье, струящееся, как вода. Выбившаяся прядь у виска. Глаза — карие, тёплые, смотрящие на него с вопросом. И её голос: «Ты врёшь. Я видела, как ты смотрел на меня». Он просыпался в холодном поту и лежал, глядя в темноту, пока сердце не переставало колотиться. А потом снова засыпал — и снова видел её. Это было невыносимо. И прекрасно. И он ненавидел себя за то, что не мог перестать.

***

Сегодня было особенно плохо. Отец вызвал его в кабинет утром — впервые за всё лето удостоил личной беседы. Драко вошёл, стараясь держать спину прямо, как учили, и замер у двери. Люциус сидел за массивным столом красного дерева, перебирая какие-то пергаменты. На нём была тёмно-серая мантия, волосы убраны в хвост, лицо — холодное, безупречное, как мраморная статуя. — Драко, — сказал он, не поднимая глаз. — Садись. Драко сел. Молчал. Ждал. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать: мир меняется, — Люциус наконец поднял взгляд, и в его серых глазах — таких же, как у самого Драко — плескалось что-то тёмное, опасное. — Тёмный Лорд вернулся. Это факт, который глупцы пытаются отрицать, но мы, Малфои, всегда были на правильной стороне истории. «Правильной стороне», — эхом отозвалось в голове Драко. — «Стороне убийц. Стороне тех, кто носит маски и убивает детей на кладбищах». Он ничего не сказал. Просто кивнул. — Скоро ты займёшь своё место среди нас, — продолжал Люциус, и в его голосе прорезалось что-то похожее на гордость. — Это великая честь. Тёмный Лорд лично заинтересован в нашей семье. Ты не разочаруешь меня, Драко. Это был не вопрос. Приказ. — Да, отец, — ответил Драко, и собственный голос показался ему чужим. Люциус удовлетворённо кивнул и отпустил его взмахом руки. Драко вышел, закрыл дверь, дошёл до своей комнаты — и только там позволил себе прислониться лбом к холодной стене. «Я не хочу. Мерлин, я не хочу. Я не хочу быть одним из них. Я не хочу носить маску. Я не хочу убивать». Но выбора не было. Выбора никогда не было. Он родился Малфоем — и это определяло всё. Кем он будет, на ком женится, кому будет служить. Его жизнь была расписана до смерти, и единственное, что ему оставалось — играть свою роль. «И она никогда не посмотрит на меня иначе, — подумал он, всё ещё прижимаясь лбом к стене. — И правильно сделает. Я — сын Пожирателя. Будущий Пожиратель. Враг. Чудовище». От этой мысли внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

***

Ночью он не выдержал. Драко сел за стол, достал чистый лист пергамента, перо и чернильницу. Свеча горела, отбрасывая на стены дрожащие тени. За окном стрекотали сверчки, где-то вдалеке ухала сова. Мэнор спал — или делал вид, что спал. Он обмакнул перо в чернила и замер. Зачем он это делает? Она никогда не прочитает. Он никогда не отправит это письмо. Это глупо, бессмысленно, опасно — если отец найдёт, будет скандал, допрос, наказание. Но он должен был сказать. Хоть кому-то. Хоть пустоте. Перо коснулось пергамента.

***

«Я не знаю, зачем пишу это. Ты никогда не прочтёшь. Может, оно и к лучшему. Ты бы, наверное, сожгла письмо, не дочитав. Или посмеялась. Или просто выбросила. Ты всегда была сильнее меня, Грейнджер. С первого дня. С того самого, как ударила меня по лицу и даже не извинилась. Я часто вспоминаю тот день. Третий курс. Хижина Хагрида. Твой кулак, врезающийся в мою челюсть. Вкус крови. И твои глаза — горящие, дикие, бесстрашные. Ты смотрела на меня так, будто я был не наследником Малфоев, а просто засранцем, который это заслужил. И ты была права. Я заслужил. Я много чего заслужил, Грейнджер. Но не этого. Не того, что происходит сейчас. Я не выбирал эту войну, эту семью, эту Метку, которая скоро появится на моей руке. Я слышу их разговоры за дверью — отца, его «друзей», их шёпот о Тёмном Лорде, о чистоте крови, о «великом очищении». Они хотят уничтожить таких, как ты. А я — один из них. По рождению. По крови. По фамилии. И я ничего не могу с этим сделать. Иногда мне кажется, что я тону. Как ты там, в озере, во время второго испытания. Только меня никто не вытащит. Крам вытащил тебя — неуклюже, по-медвежьи, но вытащил. А я... я даже позвать на помощь не могу. Потому что Малфои не просят о помощи. Малфои не показывают слабость. Малфои всегда на стороне силы. Но я не чувствую себя сильным. Я чувствую себя загнанным в угол. Знаешь, о чём я мечтаю по ночам? О побеге. Глупо, правда? Сын Малфоя, наследник состояния, будущий Пожиратель — и мечтает сбежать, как какой-то магловский подросток. Я представляю, как беру тебя за руку, и мы просто исчезаем. Аппарируем в ночь. Оседлаем ветер. Летим на метле — только вдвоём — и горизонт. Нет войны, нет Министерства, нет чистокровных предрассудков, нет Волдеморта. Только ты и я, и свобода. Я бы всё отдал за это. Фамилию. Состояние. Будущее. Всё. Но ты не пойдёшь со мной. И я не предложу. Потому что я трус, Грейнджер. Потому что я не могу даже посмотреть тебе в глаза и сказать то, что чувствую. Потому что каждый раз, когда ты рядом, я превращаюсь в того, кем меня воспитали, а не в того, кем я хочу быть. С тобой. Ты, наверное, сейчас смеёшься. Или злишься. Или просто не думаешь обо мне. Это правильно. Так и должно быть. Я — враг. Ты — героиня. Мы по разные стороны. Но если бы всё было иначе... Если бы я родился в другой семье, если бы не было этой чёртовой войны, если бы я просто был Драко, а ты — Гермионой... Я бы сказал тебе, что ты выглядишь прекрасно. В том голубом платье, на балу. И в толстовке на следующее утро. И в мокром виде после озера. И всегда. Всегда, Грейнджер. Я бы сказал тебе, что ты самая невозможная. Самая безумная. И я без тебя не могу. Но я не скажу. Никогда. Сожгу это письмо, как сжигал десятки других. И завтра снова надену маску. Буду играть роль. Буду Малфоем. А ты живи. Борись. Побеждай. Ты справишься. Ты всегда справляешься. И, может быть, когда-нибудь, когда всё закончится... Нет. Глупости. Прощай, Грейнджер. Хотя ты даже не знаешь, что я прощаюсь. Д.М.»

***

Драко перечитал написанное. Буквы прыгали перед глазами. Чернила расплывались — он не заметил, как по щеке скатилась слеза. Он вытер лицо рукавом, зло, почти яростно. Малфои не плачут. Малфои не пишут писем грязнокровкам. Малфои не мечтают о побеге. Но он плакал. Писал. Мечтал. Потому что он был не просто Малфоем. Он был Драко. И это разрывало его на части. Он поднёс пергамент к свече. Пламя лизнуло край, и буквы начали исчезать, пожираемые огнём. Слова, которые он никогда не скажет. Признания, которые она никогда не услышит. Мечты, которым никогда не сбыться. «Я мог бы оседлать ветер, — подумал он, глядя, как огонь пожирает последние клочки пергамента. — Пройти сквозь камин в никуда. Плюнуть на всё — на фамилию, на наследство, на будущее, которого у меня всё равно нет. Просто метла на двоих — и горизонт». Огонь догорел. Пепел осыпался в камин. «Только ты не сядешь со мной. И я не предложу. Потому что я трус. И Малфои не сбегают. Мы сгораем в этом чёртовом доме вместе с нашими принципами». Драко закрыл глаза. За стеной, в гостиной, снова раздались голоса. Отец и его «гости» обсуждали планы. Война приближалась. А он сидел в темноте, смотрел на пепел и думал о девчонке с растрёпанными волосами, которая никогда не узнает, что он чувствует. ————————————————————— Поезд в Хогвартс Первое сентября. Хогвартс-экспресс. Гермиона сидела у окна в купе для старост и смотрела, как за стеклом проплывают зелёные холмы Шотландии. Поезд мерно покачивался, убаюкивая, но спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось — только добраться до замка, увидеть Гарри и попытаться забыть это дурацкое лето. Не получилось. Лето пахло тревогой. «Ежедневный пророк» врал каждый день — статьи о «выдумках Поттера» и «паникёрах из Дамблдора» сменяли друг друга, как узоры в калейдоскопе. Министерство отчаянно делало вид, что ничего не происходит, но Гермиона знала: Волдеморт вернулся. Гарри видел его своими глазами. Седрик Диггори был мёртв. И мир, который она так любила — мир магии, чудес, бесконечных возможностей, — катился в пропасть. Она пыталась отвлечься. Читала книги по защитным заклинаниям, составляла списки того, что может пригодиться, писала письма. Но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. К нему. Драко Малфой. Она не знала, почему. Это было глупо, иррационально и совершенно не вовремя. Война на пороге, Волдеморт вернулся, а она думает о мальчишке, который четыре года называл её грязнокровкой? О сыне Пожирателя смерти, который наверняка сейчас сидит в своём роскошном мэноре и ждёт не дождётся, когда можно будет надеть маску, как его драгоценный папочка? Но она помнила его лицо. Там, на третьем испытании. Бледное, потерянное, с расширенными от ужаса глазами. И этот взгляд — не на Гарри, не на Седрика, а куда-то в тень, где мелькнул край чёрной мантии. «Что он там увидел? Кого? Почему он выглядел так, будто весь его мир рухнул?» Она не знала ответов. И это бесило её больше всего. Рон, сидевший напротив, громко зевнул и потянулся. — Скучно, — объявил он. — Может, пойдём к Гарри? Чего мы тут сидим, как два сыча? — Мы старосты, Рон, — напомнила Гермиона, не отрывая взгляда от окна. — У нас есть обязанности. Патрулировать вагоны, следить за порядком. — Ага, порядок, — фыркнул Рон. — Как будто в поезде может случиться что-то серьёзное. Максимум — первокурсники потеряют жабу. Слушай, я схожу проверю, как там Гарри с Невиллом, заодно разомнусь. Ты со мной? — Нет, — Гермиона покачала головой. — Иди. Я пока почитаю. Рон пожал плечами, поднялся и вышел из купе, с грохотом задвинув дверь. В коридоре послышались его удаляющиеся шаги, а потом всё стихло. Гермиона осталась одна. Она достала из сумки «Защитные заклинания для продвинутых» и открыла на заложенной странице. Буквы расплывались перед глазами. Она перечитала один и тот же абзац трижды, но не поняла ни слова. «Соберись, Грейнджер. У тебя впереди трудный год. Не время витать в облаках». Дверь купе с шумом отъехала в сторону. Гермиона подняла голову — и замерла. На пороге стоял Драко Малфой. Он был в слизеринской мантии с серебряным значком старосты на груди. Светлые волосы, как всегда, идеально уложены, подбородок вздёрнут, осанка безупречная. Настоящий аристократ, наследник древнего рода, будущий хозяин Малфой-мэнора. Вот только выглядел он ужасно. Под глазами залегли тёмные круги — глубокие, почти чёрные, как синяки. Лицо осунулось, скулы заострились, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. Он был бледен настолько, что, если бы не значок старосты, его можно было бы принять за привидение. И в серых глазах — не привычная насмешка, не высокомерие, а что-то другое. Усталость. Пустота. Будто он не спал всё лето. Или будто всё лето провёл в аду. Их взгляды встретились. На секунду — всего на одну короткую, обжигающую секунду — в его глазах что-то мелькнуло. Узнавание. Вспышка. Будто он увидел её — и на мгновение перестал быть статуей. А потом он надел маску. — Грейнджер, — протянул он, растягивая губы в ленивой усмешке. Но усмешка вышла кривой, ненастоящей, как у плохого актёра. — Надо же. Староста. Кто бы мог подумать, что гриффиндорцы настолько отчаялись, что выбрали тебя. Голос звучал привычно-насмешливо, но Гермиона слышала то, чего не было в нём раньше. Пустоту. Как будто он говорил заученные фразы, потому что так положено, а не потому что хотел. — Малфой, — ответила она ровно, не отводя взгляда. — Вижу, ты тоже не промах. Значок тебе идёт. Добавляет сходства с отцом. Она не знала, зачем это сказала. Просто вырвалось — колкость на колкость, удар на удар. Так было всегда. Так было проще. Но эффект оказался неожиданным. Драко дёрнулся, как от пощёчины. Усмешка сползла с лица, сменившись чем-то острым, болезненным. На секунду — всего на одну крошечную секунду — маска треснула, и Гермиона увидела то, что скрывалось под ней. Боль. Страх. Отчаяние. «Сходство с отцом». Она попала в цель. Сама того не зная. — Не твоё дело, Грейнджер, — процедил он, и голос дрогнул. — Смотри за своими дружками-неудачниками, а обо мне не беспокойся. В этот момент дверь купе снова открылась, и на пороге возник Рон. Он замер, увидев Драко, и его лицо мгновенно перекосилось от неприязни. — Малфой, — выплюнул он. — Чего тебе здесь надо? Драко мгновенно выпрямился, и маска вернулась на место — идеальная, надменная, непробиваемая. — Уизли, — протянул он с привычной издёвкой. — А я всё думал, кого же из семейки рыжих выбрали в старосты. Надеялся, что хоть кого-то поумнее. Но, видимо, чудес не бывает. Рон побагровел и шагнул вперёд, сжимая кулаки. Гермиона вскинула руку, останавливая его. — Рон, не надо. — Правильно, Уизли, слушай свою подружку, — Драко усмехнулся, но усмешка снова вышла кривой. — Она у вас тут единственная, у кого есть мозги. Он развернулся и вышел, с грохотом задвинув дверь. Рон плюхнулся на сиденье, кипя от злости. — Вот же урод! Видела, как он на тебя смотрел? Как будто... как будто ты грязь под ногами. Ненавижу его. Гермиона ничего не ответила. Она смотрела на закрытую дверь и думала о том, что Рон ошибся. Драко смотрел на неё не как на грязь. Он смотрел на неё как на что-то... другое. Что-то, чего она пока не понимала. «Что с тобой случилось за лето, Малфой? Почему ты выглядишь так, будто не спал неделями? Почему ты так отреагировал на упоминание отца?» Она вспомнила третье испытание. Вспомнила его лицо, искажённое ужасом. Вспомнила тень чёрной мантии, на которую он смотрел. «Люциус Малфой. Он был там. В маске. Пожиратель смерти». Гарри рассказал ей позже. Не в деталях — просто бросил: «Малфой-старший был среди них. Я видел его на кладбище». Тогда Гермиона не придала этому значения. Подумала: ну да, конечно, кто бы сомневался. Яблоко от яблони. Но теперь, глядя на Драко — бледного, осунувшегося, с тёмными кругами под глазами и затравленным взглядом, — она впервые задумалась. «А что, если он не знал? Что, если он догадывался, но до последнего надеялся, что ошибается? Что, если он увидел отца в маске — и его мир рухнул так же, как рухнул бы мой, если бы я узнала, что мои родители...» Она оборвала мысль. Нет. Это Малфой. Враг. Сын Пожирателя. Нельзя его жалеть. Нельзя искать ему оправдания. Но перед глазами стояло его лицо. Бледное. Измученное. С глазами, полными боли. И Гермиона, которая всегда знала ответы на все вопросы, впервые не знала, что думать. — Эй, — Рон помахал рукой перед её лицом. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто привидение увидела. — Всё нормально, — ответила она, отводя взгляд от двери. — Просто задумалась. — О чём? О Малфое? — Рон скривился. — Брось, он не стоит твоих мыслей. Пусть катится в свой подвал к змеям. Гермиона кивнула, но мысли её были далеко. Поезд замедлил ход. За окном сгущались сумерки, и вдалеке уже виднелись огни Хогвартса — замок, парящий над Чёрным озером, как огромный каменный корабль. Гермиона смотрела на него и чувствовала странную смесь облегчения и тревоги. Дом. Хогвартс всегда был ей домом. Но в этом году всё будет иначе. Война пришла и сюда — незримо, но ощутимо. Волдеморт вернулся. Министерство отрицает. А в замке сидит Долорес Амбридж — новый преподаватель Защиты от Тёмных искусств, назначенная Министерством, с лицом жабы и улыбкой, от которой хочется помыть руки. Гермиона знала: этот год будет трудным. Возможно, самым трудным в её жизни. Но почему-то, выходя из поезда и вдыхая прохладный сентябрьский воздух, она думала не об Амбридж, не о Волдеморте и даже не о Гарри. Она думала о Драко Малфое. О том, как он выглядел в дверях купе — бледный, измученный, сломленный. О том, как дрогнул его голос, когда она упомянула отца. О том, как на секунду — всего на одну крошечную секунду — маска треснула, и она увидела настоящего его. Испуганного мальчишку, который не знает, как выбраться из ада, в который его затянули. «Может, он не такой, как его отец, — подумала она впервые без внутреннего сопротивления. — Может, он просто... запутался. Может, ему нужна помощь». Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Сейчас не время. Сейчас нужно думать о Гарри, о Волдеморте, об Амбридж. А Малфой... Малфой подождёт. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жила её знаменитая интуиция, она знала: эта история ещё не закончена. Даже не началась по-настоящему. Всё только начиналось. ————————————————————— Инспекционная дружина Сентябрь в Хогвартсе всегда был временем надежд. Новые учебники, новые перья, новые амбиции. Даже в этом году, когда над магическим миром сгустились тучи, а Министерство делало вид, что небо чистое, Гермиона пыталась сохранить этот настрой. Она завела новый ежедневник, расчертила расписание, составила список дополнительной литературы и поклялась себе, что этот год не пройдёт зря. Но уже к концу первой недели стало ясно: этот год будет не таким, как все. Долорес Амбридж. Гермиона впервые увидела её на пиру в честь начала учебного года — маленькая, пухлая, в отвратительном розовом кардигане, с лицом, напоминающим жабу, и улыбкой, от которой хотелось помыть руки. Она сидела за преподавательским столом, сложив пухлые пальчики, и смотрела на студентов с выражением слащавого превосходства. Как будто все они были неразумными детьми, а она — единственным взрослым, который знает, как правильно. Речь Дамблдора она прервала, даже не потрудившись извиниться. Просто встала и заговорила — тоненьким, приторным голоском, от которого у Гермионы заныли зубы. — ...Министерство магии всегда считало образование юных волшебников и волшебниц делом первостепенной важности. И мы уверены, что некоторые... изменения пойдут на пользу Хогвартсу. Гермиона переглянулась с Гарри и Роном. Гарри смотрел на Амбридж с плохо скрываемой ненавистью — он уже успел столкнуться с ней на слушании в Министерстве. Рон просто выглядел озадаченным. А Гермиона... Гермиона чувствовала, как внутри закипает холодная, расчётливая ярость. Она знала этот тип людей. Сладкие улыбки, мягкие голоса и железная хватка. Амбридж пришла не учить. Она пришла контролировать. И это было только начало.

***

Декрет об Инспекционной дружине появился через две недели. Гермиона стояла у доски объявлений в коридоре, сжимая в руках стопку книг, и читала пергамент с золотым тиснением. Буквы прыгали перед глазами, но смысл был ясен: Амбридж создавала собственную армию. Студенты, которые получат особые полномочия — снимать баллы, назначать наказания, обыскивать личные вещи. И всё это — в обход старост, в обход преподавателей, в обход самого Дамблдора. — Это незаконно, — прошептала она, сама не замечая, что говорит вслух. — Что, прости? Она обернулась. Рядом стояла Луна Лавгуд, склонив голову набок и глядя на объявление своими огромными, мечтательными глазами. — Это... это превышение полномочий, — Гермиона ткнула пальцем в пергамент. — Министерство не имеет права раздавать студентам такие привилегии. Старост выбирает школа, преподавателей назначает директор, а это... — Это Амбридж, — спокойно сказала Луна. — Она похожа на жабу, но жабья слизь бывает очень полезной в зельях. Может, и от неё будет какая-то польза. Гермиона не нашлась, что ответить. Луна улыбнулась своей отсутствующей улыбкой и поплыла дальше по коридору, а Гермиона осталась стоять, перечитывая список. Имена. Слизеринцы, в основном. Пэнси Паркинсон. Миллисента Булстроуд. Винсент Крэбб. Грегори Гойл. И Драко Малфой. Его имя было первым в списке. Гермиона смотрела на аккуратные буквы, выведенные каллиграфическим почерком, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не гнев. Не разочарование. Что-то другое, чему она не могла подобрать названия. «Он согласился. Он взял значок. Он будет делать то, что скажет Амбридж. Будет снимать баллы, назначать наказания, обыскивать студентов. Будет её цепным псом». Она вспомнила его лицо в поезде. Бледное, измученное, с тёмными кругами под глазами. Вспомнила, как дрогнул его голос, когда она упомянула отца. Вспомнила секунду, когда маска треснула, и она увидела настоящего его — испуганного мальчишку, который не знает, как выбраться из ада. «Я думала, ты другой. Думала, может быть, ты не такой, как твой отец. Думала, тебе нужна помощь». Она скомкала эту мысль и выбросила из головы. Нет. Он сделал свой выбор. Снова. И этот выбор — сторона Амбридж, сторона Министерства, сторона тех, кто хочет задушить правду и надеть намордник на весь Хогвартс. «Он враг. Всегда был врагом. И я была дурой, что хоть на секунду подумала иначе». Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

***

Первая встреча с Драко в роли «инспектора» произошла через три дня. Гермиона шла по коридору четвёртого этажа, торопясь на Зельеварение. В руках — стопка книг, в голове — состав Оборотного зелья, которое они будут изучать. Она почти пробежала мимо, когда услышала голос. Его голос. — Минус десять баллов с Гриффиндора. Она замерла и обернулась. Драко Малфой стоял у стены, загораживая дорогу маленькому второкурснику. Мальчишка — кажется, Деннис Криви, младший брат Колина — вжался в стену, сжимая в руках фотоаппарат. Его лицо было бледным, глаза напуганными. — За что, мистер Малфой? — пролепетал он. — За бег в коридоре, — лениво протянул Драко, поигрывая значком Инспекционной дружины на груди. Тот самый значок, серебряный, с буквой «I», сиял в свете факелов. — И за то, что твой братец — надоедливый полукровка, который вечно суёт свой нос куда не надо. Гермиона почувствовала, как кровь закипает в жилах. — Малфой! Он обернулся. Медленно, лениво, будто у него было всё время мира. Их взгляды встретились, и на секунду — всего на одну крошечную секунду — в его серых глазах что-то мелькнуло. Тень. Узнавание. Может быть, даже стыд. А потом он надел маску. — Грейнджер, — протянул он с привычной усмешкой. — Решила вступиться за малолетнего нарушителя? Как благородно. И как предсказуемо. — Ты не имеешь права снимать баллы за бег в коридоре, — отчеканила она, шагая к нему. — Это не является серьёзным нарушением. И уж точно не даёт тебе права оскорблять его семью. Драко приподнял бровь. — У меня есть все права, Грейнджер, — он постучал пальцем по значку. — Инспекционная дружина. Слышала о такой? Ах да, тебя же туда не взяли. Какая жалость. Гермиона сжала кулаки. Ей хотелось ударить его. Снова. Как на третьем курсе. Почувствовать, как её кулак врезается в его челюсть, увидеть кровь, увидеть боль в его глазах — настоящую, а не эту фальшивую маску. Но она сдержалась. Потому что это было бы именно тем, чего он добивался. Реакцией. Эмоцией. Слабостью. — Ты отвратителен, Малфой, — сказала она тихо, почти спокойно. — Ты носишь этот значок как оправдание, чтобы быть тем, кем тебя воспитали. Жалким, трусливым, злобным мальчишкой, который самоутверждается за счёт второкурсников. Твой отец гордился бы тобой. Она не знала, зачем добавила последнюю фразу. Просто вырвалось. Удар на удар. Так было всегда. Так было проще. Но эффект оказался тем же, что и в поезде. Драко дёрнулся, как от удара. Усмешка сползла с лица, сменившись чем-то острым, болезненным. На секунду маска треснула, и Гермиона увидела то, что скрывалось под ней. Не злость. Не ненависть. Боль. Настоящую, обжигающую, бездонную боль. А потом он снова надел маску. Быстрее, чем в прошлый раз. Жёстче. — Ещё минус десять баллов, — процедил он, не глядя на неё. — За пререкания с представителем Инспекционной дружины. А теперь проваливай, Грейнджер. И забери с собой этого... фотографа. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Гермиона смотрела ему вслед, и внутри всё кипело. Гнев. Разочарование. И что-то ещё — что-то, похожее на сожаление. Деннис Криви всё ещё стоял у стены, дрожа и прижимая к груди фотоаппарат. — Идём, — сказала она, кладя руку ему на плечо. — Не обращай внимания. Он... он просто несчастный человек. Она сама не верила в эти слова. Но Деннис кивнул и позволил увести себя прочь.

***

Вечером, в гриффиндорской башне, Гермиона сидела на подоконнике с книгой, которую не читала, и смотрела на звёзды. В гостиной было шумно — кто-то играл в плюй-камни, кто-то обсуждал Амбридж, кто-то делал домашку. А она сидела в стороне и думала. О нём. «Почему он это делает? Зачем ему этот значок? Зачем быть цепным псом Амбридж?» Она вспомнила его лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Вспомнила, как дрогнул его голос, когда она упомянула отца. Вспомнила секунду, когда маска треснула, и она увидела боль. «Он не хочет этого делать. Я видела. Он ненавидит себя за это. Но он продолжает. Почему?» Ответ пришёл сам собой. Холодный, страшный, неотвратимый. «Потому что у него нет выбора. Потому что его отец — Пожиратель. Потому что, если он не будет играть свою роль, его семья пострадает. Потому что он заперт в этом аду так же, как я была бы заперта, если бы родилась в семье Малфоев». Она закрыла глаза. Это было неправильно. Несправедливо. Он был врагом. Он снимал баллы с второкурсников, он носил значок Амбридж, он делал всё, чтобы быть чудовищем. Но где-то там, под маской, был испуганный мальчишка. Который не знал, как выбраться. И Гермиона, которая всегда знала ответы на все вопросы, впервые не знала, что с этим делать. Она открыла книгу и попыталась читать. Буквы расплывались перед глазами. «Забудь, — сказала она себе. — Он сделал свой выбор. Ты сделала свой. Вы по разные стороны. Так было, так есть, так будет». Но, Мерлин, как же трудно было в это поверить, когда она вспоминала его глаза. Полные боли. ————————————————————— Финал главы Ночь. Спальня Слизерина. Тишина. Драко лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в зелёный балдахин. Крэбб и Гойл давно храпели, Нотт дышал ровно и тихо, Забини что-то бормотал во сне на итальянском. Луна за окном подсвечивала воду в озере, и по потолку спальни бегали бледные дрожащие блики — призрачные, холодные, как его мысли. Сон не шёл. Уже которую ночь подряд. Он прокручивал в голове сегодняшний день. Коридор. Второкурсник Криви, вжавшийся в стену. Его собственный голос, цедящий: «Минус десять баллов». И она. Гермиона Грейнджер. С растрёпанными волосами, горящими глазами и голосом, полным презрения. «Ты отвратителен, Малфой. Ты носишь этот значок как оправдание, чтобы быть тем, кем тебя воспитали. Жалким, трусливым, злобным мальчишкой, который самоутверждается за счёт второкурсников. Твой отец гордился бы тобой». Последняя фраза всё ещё жгла. Как клеймо. Как пощёчина. Драко перевернулся на бок и уставился в стену. Он знал, зачем она это сказала. Знал, куда бить. И она попала. В самое сердце. Отец. Он снова увидел его — там, на кладбище. Чёрная маска. Серебряная змея на капюшоне. Холодный, почти скучающий взгляд над телом мёртвого Седрика Диггори. Как будто смерть мальчишки была просто... досадной мелочью. Издержками великого плана. «Он Пожиратель. Убийца. И я — его сын». Драко сжал кулаки под одеялом. Внутри всё кипело — гнев, стыд, отчаяние. И что-то ещё. Что-то, похожее на... зависть? Нет, не зависть. Тоска. Тоска по тому, чего у него никогда не было и никогда не будет. Свобода. Выбор. Она. Он вспомнил, как она смотрела на него сегодня. Не с ненавистью — с разочарованием. Как будто ждала от него чего-то другого. Как будто верила, что он может быть лучше. «Она ошиблась. Я не могу быть лучше. Я — Малфой. Это всё, что я есть. Всё, чем мне позволено быть». Он снова перевернулся — теперь на спину. Зелёный балдахин нависал над ним, как вода в озере. Как та тёмная глубина, в которую её утянули во время второго испытания. Он помнил, как стоял на трибунах и не мог дышать, пока она не всплыла. Помнил, как сердце колотилось где-то в горле. Помнил, как ненавидел Крама за то, что тот был там, где должен был быть он. «Я мог бы вытащить тебя. Не из озера — из всего этого дерьма. Из войны. Из мира, где ты — грязнокровка, а я — сын Пожирателя». Он закрыл глаза и снова увидел её. Не сегодняшнюю — злую, разочарованную, с презрением в голосе. А ту, на террасе. В голубом платье, с выбившейся прядью у виска. Её глаза — тёплые, изучающие, почти нежные. Её голос: «Ты врёшь. Я видела, как ты смотрел на меня». Она видела. Она всегда видела больше, чем он хотел показать. И это пугало его до чёртиков. Потому что если она видела его настоящего, значит, она знала. Знала, что за маской высокомерного чистокровного засранца скрывается кто-то другой. Кто-то, кто мечтал о побеге. Кто-то, кто писал ей письма, которые никогда не отправит. Кто-то, кто... «Кто любит тебя, Грейнджер. Кто любит тебя так, что это причиняет физическую боль». Он резко открыл глаза. Сердце колотилось. В висках стучало. Он никогда не говорил этого даже себе. Даже в мыслях не формулировал. Это было слишком опасно, слишком запретно, слишком... правдиво. Но сегодня, после её слов, после её взгляда, полного разочарования, он больше не мог врать. Себе — не мог. «Я люблю её. Мерлин, я люблю её. И я теряю её. Даже не имея». Он сел на кровати, обхватив голову руками. В спальне было тихо, только Крэбб храпел да вода за окном колыхалась, отбрасывая на стены дрожащие блики. «Что мне делать? — спросил он себя в сотый раз. — Как выбраться из этого? Как перестать быть тем, кем меня воспитали?» Ответа не было. Только тишина. Только темнота. Он вспомнил значок Инспекционной дружины, который сейчас лежал на тумбочке. Серебряный, с буквой «I», холодный, как рука Амбридж. Он взял его сегодня утром с гордостью — или с тем, что сам себе называл гордостью. Власть. Признание. Возможность быть кем-то важным. Теперь значок жёг руку. «Я снимаю баллы с второкурсников. Я цепной пёс Амбридж. Я делаю всё, чтобы она смотрела на меня с презрением. И это правильно. Так безопаснее. Для неё». Он вспомнил, как дрогнул его голос, когда она упомянула отца. Как на секунду маска треснула, и он увидел в её глазах — не торжество, не злорадство. Удивление. Почти... сочувствие. Она видела его боль. И, кажется, понимала её. «Но это ничего не меняет. Она — Грейнджер. Я — Малфой. Война идёт, и мы по разные стороны. Так было, так есть, так будет». Он лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и уставился в балдахин. «А знаешь, почему я не могу тебя забыть, Грейнджер? — мысль прозвучала в голове знакомым рефреном, как та дурацкая магловская песня, которую он услышал когда-то и не мог выкинуть из головы. — Потому что ты единственная, кто видел меня настоящим. На террасе — на секунду. В поезде — на секунду. Сегодня в коридоре — на секунду. И каждый раз я всё портил. Надевал маску. Делал тебе больно. Отталкивал». Он закрыл глаза. «Я бы всё отдал, чтобы просто взять тебя за руку и аппарировать в ночь. Оседлать ветер. Исчезнуть. Туда, где нет войны, нет Амбридж, нет Министерства, нет чистокровных предрассудков. Туда, где я могу быть просто Драко, а ты — просто Гермионой. Где мы можем просто... быть». Перед внутренним взором всплыла картина: они вдвоём на метле, летят над спящим миром, и ветер свистит в ушах. Она сидит позади, обхватив его за талию, её волосы — растрёпанные, сухие, пахнущие чем-то цветочным — щекочут его шею. Он говорит ей что-то глупое, она смеётся. И нет ни войны, ни Метки, ни отца, ни прошлого. Только они и горизонт. «Только ты не сядешь со мной. И я не предложу». Он открыл глаза. Картина рассыпалась, оставив только зелёный балдахин и холодные блики на стенах. «Потому что я трус. Потому что я не могу даже посмотреть тебе в глаза и сказать то, что чувствую. Потому что каждый раз, когда ты рядом, я превращаюсь в того, кем меня воспитали, а не в того, кем я хочу быть. С тобой». Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и замер. Сон не шёл. Мысли крутились по кругу — она, отец, значок, война, она, она, она. «Завтра я снова надену маску. Снова буду снимать баллы, цедить колкости, играть роль идеального сына, идеального врага. Потому что это всё, что мне остаётся. Потому что я не знаю, как быть другим. Меня не научили». Он сжал подушку обеими руками и зажмурился. «Но сегодня, в темноте, я могу позволить себе быть просто Драко. Тем, кто влюблён в девчонку, которая никогда не будет его. Тем, кто мечтает о побеге, но никогда не сбежит. Тем, кто сгорает в этом чёртовом доме вместе со своими принципами». Где-то далеко, в гриффиндорской башне, она, наверное, сейчас тоже не спала. Думала о чём-то своём. Может, о Гарри. Может, об Амбридж. Может, о нём. «Нет. Не обо мне. Она смотрела на меня сегодня с презрением. Я всё испортил. Как всегда». Он глубоко вздохнул и попытался расслабиться. Завтра будет новый день. Новые битвы. Новая ложь. А сейчас — только темнота, тишина и мысли о ней. «Оседлать ветер, — подумал он, проваливаясь в беспокойный сон. — Может, когда-нибудь. Может, когда всё закончится. Может...» Мысль оборвалась. Сон наконец сморил его — тяжёлый, липкий, без сновидений. А где-то далеко, за стенами Хогвартса, ветер носил по небу опавшие листья. Свободный. Дикий. Никому не подвластный. Совсем не такой, как Драко Малфой.