«Тёлка, не умирай»

Кира Медведева ненавидит в своей жизни много вещей, но несколько ключевых она выбрать может. Утро, людей, которые просят побольше сиропа в коктейль и себя, за то что она всё ещё помнит имя девчонки с черным ежиком, которая вваливается в её бар каждый вечер, вот уже неделю подряд.  Юля Чикина. Можно просто чекушка.  Восемнадцать лет, два месяца и четыре дня. Кира не считала, просто девчонка-горлопанка каждый день отмечает, ведь каждый день она все старше и старше. Для Киры это выглядит забавно, а ещё очень выгодно. Откуда только у вчерашней школьницы деньги? Но Киру это не ебёт, у нее другие проблемы должны быть.  – Кирюх, ты чё застыла? Обслуживай давай.  От своих мыслей её отвлекает дружеский толчок локтем под ребра. Перед ней типичный скуф-заводчанин, с лицом, резко поплывшим вниз, который ждет свое пшеничное смузи.  «Оригинальность так и прёт» – проносится в мыслях.  Кира наливает пиво в высокий стакан, идеально соблюдая пропорции пива к пене. Ставит стакан перед мужчиной, обязательно на подстаканник с логотипом какого-то футбольного клуба. Работяга топится в пиве, закидывая горсть орешков, которая всегда стоит на прилавке в это время, специально для таких любителей пенного.  – Ты сегодня странная, – подает голос Серёга, только что принесший целый ящик нового алкоголя – ПМС что-ли?  – Пошел нахуй отсюда.  – Понял. Я на склад.  Сергей удаляется, лишь бы не попасть под горячую руку барменши, ну и к тому же он джентельмен, не будет же Кира таскать эти тяжеленные коробки.  Бар «Картель» располагается на цокольном этаже, днем он для тех, кому негде прогуливать пары, вечером для любителей футбола и пива, а ночью он превращается в настоящий рассадник похоти, алкоголя и венерических заболеваний. Кира тут работает уже третий год, после травмы и ухода из спорта ей больше ничего и не светит.  Она высокая, широкоплечая блондинка, собирающая волосы в хвостик на затылке и являющая миру бритые виски, а ещё у нее очень харизматичный шрам на брови. Лесби-символ, не меньше. Кира грубая, с хриплым голосом, называет женщин «тёлками» и громко смеётся.  Ближе к полуночи пришла она. Кира почувствовала открывающуюся дверь затылком, холодный ветерок пробежался по загривку и заставил поморщиться. Трое парней и две девушки. И среди них Чикина.  Они по хозяйки прошли в зал, в нос сразу ударил запах дешевых духов, сигарет и чего-то ещё. Все они были пьяные ещё на подходе, но больше всех Юлька. Она повисла на локте у парня в кепке и звонко смеялась с чего-то, кажется даже громче чем играла музыка.  Кира сжала край стойки.  – О, Чикина опять пришла. Готовь нервные клетки! – подал голос Серёга, только вернувшийся с перекура.  – Отъебись.  Они заняли дальний столик, Медведева видела, как Юлька чуть-ли не с разбега прыгнула на бедные кожаные диваны. Она голову запрокинула на спинку, глаза прикрыла, дышала часто. На ней футболка, слишком тонкая для апреля, джинсы рванные и кроссовки, возможно её школьных времен.  Девочка рядом с Юлей была полной противоположностью Чикиной. У девочки макияж был яркий, наряд откровенный, волосы длинные и ногти острые. Она была во вкусе Киры, она была похожа на девушку, а вот Чикина скорее на восьмиклассника.  Кира наблюдала краем глаза. Они заказали три пива, какой-то розовый коктейльчик для девчонки в мини-юбке и виски с колой (явно для Юли).  – Кирюх, отнеси по братски, – Кирин сослуживец по барной стойке смотрит на нее жалобно, ведь сам никак не может избавиться от компании прилипших к нему девчонок, глушащих Б-52.  Кира соглашается. Наливает пиво, специально побольше пены, чтоб хоть как-то наговнить малолеткам, делает коктейль розовый, с белочками и коктейльной вишенкой, а затем виски с колой. Лавирует между телами, дрыгающимися под музыку, а когда ставит стаканы на стол, то специально делает так, чтобы Юлин напиток был опрокинут.  – Эй! – тут же возмущается Чикина – Ты специально!  Она щурится и смотрит на Киру снизу вверх, но уязвимой себя при этом не чувствует, её не смущает разница в возрасте, размере, силе.  – С хуяли специально? Ты думаешь я буду тратить на это время? – Кира в душе ликует. Чикина задета, вот вот заплачет и убежит.  Кира уходит к стойке, а Юлька за ней, ноет о несправедливости и требует свой виски. Кире приходится наливать.  – Только не облейся.  – А если обольюсь? – как обычно с ядовитой улыбкой на лице интересуется Юля.  – Будешь мыть пол. Языком.  – Хочешь увидеть как я им пользуюсь?  Кира отвернулась, слишком резко для той, кому похуй. Появилось слишком неотложное дело, стаканы сами себя не протрут. А Чикина с довольным смехом удалилась к своим друзьям, громко хвастаясь своим остроумным ответом.  Она не могла объяснить что с ней происходит. Кира Медведева никогда не была романтиком. В пятнадцать она таскала штангу и мечтала о золотом будущем спортсменки. В семнадцать - встречалась с парнем, который бил её, пока она не сломала ему руку и не ушла от него. В девятнадцать – лежала в больнице с компрессионным переломом и узнала, что спортивная карьера кончена. Она не умела говорить о чувствах, не умела быть нежной. В её лексиконе слова любовь и нежность существовали только в песнях, и то вызывали рвотный рефлекс. Но когда Юлька Чикина смотрела на неё мутными, вечно пьяными глазами, Кира хотела сделать невообразимое. Например, укутать её в плед. Или отвезти домой. Или найти того, кто научил её смешивать водку с транквилизаторами, и свернуть ему шею. Но вместо этого она говорит гадости. – Чикина, ты как мусорный бак. Всё в тебя льют, а ты только шире открываешься. – Классная шутка, звучит как тост! За мусорный бак, который тебе нравится. – С чего ты взяла, что ты мне нравишься? – А ты всем наливаешь виски бесплатно? Кира не знала, что ответить. Она вообще перестала понимать, когда шутит, а когда нет. Грань стёрлась.  В ту ночь компания ушла часа в четыре. Кроме Юли. Она осталась, когда Колян увёл девушку в розовом, а второй парень уснул лицом в салат и был эвакуирован Серегой на улицу. Чикина сидела за стойкой, перебирая цветные соломинки, и выглядела так, словно вот вот раствориться в воздухе. В зале осталось три калеки, тихонько попивая свой алкоголь, никто не шумел, остались только завсегдатаи бара. И Юлька.  – Кира, а почему ты такая злая.  – Потому что.  – Эй, ну это не ответ. – Это единственный ответ, который ты получишь.  Юля замолчала. В голове медленно крутятся шестеренки.    – Ты меня ненавидишь?  Кира намывала стакан. Долго, тщательно, не поднимая глаз. – Ненавижу, – сказала она наконец – Ты бесишь меня больше, чем любой клиент за последние три года. – Поэтому ты наливаешь мне бесплатно?  – Я тебе наливаю не бесплатно. Я тебе наливаю, потому что если ты напьёшься где-то в другом месте, тебя изнасилуют в подворотне, и мне потом будет противно убирать твой труп с новостной ленты. Слова вылетают быстрее, чем Кира успевает их обдумать. Чикина замирает, впитывая это как губка. В её глазах что-то дрогнуло, трещина в защитной плёнке пьяного цинизма. – Правда?  – Шучу, – быстро сказала Кира – Конечно, шучу. Мне плевать, где ты сдохнешь. И от чего.  Она отвернулась к полкам с бутылками, делая вид, что ищет какой-то редкий ликёр, которого там никогда не было. – Пиздишь… – тихо сказала Юля. – Не пизжу. – Пиздишь. Ты покраснела. У тебя уши краснеют, когда ты врёшь. – Это от жары… – Кира машинально коснулась уха. Тёплое. Чёрт. – Но тут восемнадцать градусов. Не сильно то и жарко… – У меня климакс ранний, иди нахуй. Юля смеётся над взрослой тетей за стойкой.  – Ты смешная.  – Нет, я страшная.  – Это практически одно и тоже.  Они смотрели друг на друга через стойку. Между ними были грязные бокалы, пролитый сироп и запах табака. Кира чувствовала, как бьётся сердце где-то в горле, и ненавидела себя за это. – Тебе пора домой.  – Проводишь? – Юлька подпирает голову рукой и глупо улыбается.  – Я работаю.  – Ты закрываешься через двадцать минут. – Откуда ты знаешь мой график? – Кира поворачивается лицом к Юле, скрещивает руки на груди.  Чикина пожала плечами. Её футболка сползла с плеча, открывая ключицу и начало какой-то неудачной татуировки, видимо, звезды, превратившейся в сине-чёрное пятно. – Просто я наблюдательная. Кира выключила музыку, вытерла стойку в третий раз, собрала стаканы в посудомойку, сделала вид, что проверяет кассу, хотя касса была пуста уже час. – Ладно, – сказала она, сдаваясь. – Идём. Но если ты наблюешь в мою машину, я высажу тебя на трассе. – У тебя есть машина? – Лада-седан, двести тысяч пробега. Не обсирай. Юля улыбнулась, по-настоящему, без нахальства, и стала похожа на обычную восемнадцатилетнюю девчонку. Уставшую. Хрупкую. Совсем не ту, что пьёт двойные виски и нюхает порошок в туалете ночных клубов. В машине было тихо. Юля сидела на пассажирском, пристёгнутая (Кира заставила, пригрозив, что иначе выкинет), и смотрела в окно на мокрый асфальт. – Ты живёшь с родителями? – спросила Кира, чтобы нарушить молчание. – С мамой. Она работает в две смены, так что меня почти нет. – А отец? – А отец - это вопрос без ответа. – Юля усмехнулась. – Как и всё в моей жизни. Кира сжала руль. – Хватит ныть. – Я не ною. Я констатирую. – Ты ноешь. Восемнадцать лет, вся жизнь впереди, а ты ведёшь себя как старуха, которой пора на свалку. – Спасибо за поддержку, – сухо ответила Юля. – Ты прямо как мама, только злее. – Твоя мама, наверное, святая, раз терпит такое чудовище. Юля повернула голову. Посмотрела на Киру в упор. – А ты бы терпела? Вопрос повис в воздухе. Дворники скрежетали по стеклу. В салоне пахло кожей, сигаретами и чем-то сладким. – Нет, – честно сказала Кира. – Я бы тебя выпорола и заперла в подвале, пока не протрезвеешь. – Звучит сексуально. – Заткнись. – Ну вот опять. Ты только и умеешь «заткнись» и «иди нахуй». – Работает же. Юля засмеялась. Смех у неё был лёгкий, почти детский.  Всю дорогу она щелкала музыку, под недовольный взгляд Киры. Они доехали до панельной девятиэтажки, серой и хмурой, как и все в этом городе. Юля не выходила. – Ну и чё сидим, ёпта? Платное ожидание включить?  – Очкую.  – И чего очковать? Дом. Мама. Кровать. – Не дома, – Юля смотрела на свои колени. — Завтра. Опять всё сначала. Опять эти люди. Опять пить, чтобы не думать. Кира выключила двигатель, была бы полная тишина, только дождь барабанил по крыше. – Слушай сюда, Чикина, – строго, почти стальным голосом. – Я не умею говорить ласковые слова. Не обучена. Но я видела, как люди разваливаются на куски. Я сама развалилась, когда позвоночник сломали. И знаешь, что меня собрало? – Что? – Злость. Я злилась на врачей, на тренера, на бога, если он существует. И эта злость заставила меня встать. Я ходила с палкой полгода. Потом без палки. Потом нашла работу в баре. И теперь я здесь, и я в порядке. – Ты не в порядке, – тихо отвечает Юля. – Ты злая и одинокая. – А ты добрая и несчастная. Каждому своё. Юля положила голову на подголовник. Повернулась к Кире. Их лица были близко, слишком близко для шуток. – Кира, – прошептала она. – Ты бы могла меня обнять? Медведева замерла. В голове взорвалась паника. Она не обнимала никого три года. Последний раз – бабушку перед уездом из родного города. – Я не обнимаюсь, – сказала она. – Даже в шутку? – Тем более в шутку. – А если серьёзно? Кира посмотрела на Юлю. На её бледное лицо, синяки под глазами, обветренные губы. На беззащитную шею, на руки, которые дрожали то ли от холода, то ли от ломки. – Я серьёзно не умею, – выдохнула Кира. Она протянула руку и неловко, угловато, как неуверенный подросток, положила ладонь Юле на затылок, притянула к себе рваным, резким движением. Чикина  пальцами вцепилась в куртку Киры, уткнулась носом в её плечо и выдохнула так, будто бежала марафон и наконец финишировала.  Они сидели не дыша. Кира чувствовала, как пьяное тело дрожит, как слёзы падают на её рабочую футболку. И ничего не говорила. Потому что если бы она открыла рот, оттуда вылетело бы что-то вроде: «Я боюсь за тебя. Я боюсь, что однажды тебя не привезут домой. Я боюсь, что ты умрёшь, и я узнаю об этом из новостей. Я хочу, чтобы ты перестала пить. Я хочу, чтобы ты пришла завтра трезвая. Я хочу, чтобы ты была жива». Но Кира не умела говорить правду. Только шутки. Поэтому она сказала совсем другое. – Ты вся соплями меня измазала. Завтра принесёшь новую футболку. Адидас. Оригинал. Юля отстранилась. Улыбнулась сквозь слёзы. – Я думала, ты «Найк» любишь. – Мне похуй. Главное, чтобы размер элька был. – Ладно. – Юля вытерла лицо рукавом, совсем как айпад кид. – Спишемся. Она вылезла из машины. Кира смотрела, как она идёт к подъезду, спотыкаясь о собственные ноги, оборачивается, машет рукой. И только когда тяжелая дверь подъезда закрылась, Кира ударила ладонями по рулю. Раз. Другой. Выплёскивая всю злость. – Чёрт, – сказала она пустой машине. – Чёрт, чёрт, чёрт. Вдох. Выдох . Поворот ключа в зажигании. Путь домой. Всю дорогу мысли, выдуманные диалоги. Повтор своих глупых шуток. Все свои «заткнись» и «иди нахуй». И главный вопрос: а что, если однажды Юля поверит, что она действительно ненавидит? И перестанет приходить? Эта мысль была страшнее любого перелома.  Юля пришла на следующий день трезвая, в свитере, а не тоненькой футболочке, в чистых, кажется даже новых, кедах. Кира не поверила сначала. Принюхалась, когда та села за стойку. Ничего. Только мятная жвачка и лёгкий запах духов. – Ты заболела? – спросила Кира. – Нет. Просто решила, что один день можно и так. – И надолго тебя хватит? Юля пожала плечами. Может быть на долго, а может быть и нет.  – Не знаю, но сегодня я хочу просто чай. Зелёный. С имбирём. И два сахара.  Кира смотрела на неё, не веря своим ушам. Та же девчонка, которая ещё вчера глушила двойной виски как воду, теперь заказывала зелёный чай. – У нас нет зелёного чая, – соврала Кира. – Врёшь. Я видела у вас пакетики «Гринфилд» за кассой. – Наблюдательная, блин. Кира поставила чайник. Заварила чай. Подала в чистой кружке, не в пластиковом стакане, как для всех, а в керамической, с трещиной, но любимой, из дома.  – Держи, Чикина. Только не обожгись. – Спасибо. Юля пила чай маленькими глотками, грея о кружку руки. Серега как назло крутился рядом, делая вид, что протирает бокалы, но Кира чувствовала его вопросительный взгляд. – Отъебись, – сказала она ему вполголоса. – Я ничего не говорю. – Ты думаешь громко. – Да, думаю, что ты запала и боишься признаться. Даже себе. Кира схватила полотенце, быстрым движением рук скрутила его в морковку и со всей силы хлестанула им в сторону помощника, но Серега увернулся. – Иди работай! – Я работаю. Наблюдаю за развитием вашего сериала. Чикина наблюдала за их перепалкой, пряча улыбку в стакане с чаем. В их перепалке было что-то родное, тёплое, уютное.  – Вы как старые супруги, – заметила она. – Мы как палач и жертва, – поправила Кира. – Он жертва. – Пиздаболка, – хмыкнул Серега и ушёл в подсобку. Остались вдвоём. В баре было пусто, только начало смены, пять вечера, солнце заливает полуподвал жёлтым светом, столы пустые, громкая музыка пока не играет, только тихо болтает телевизор, висящий под потолком.  – Кир, – Юля поставила кружку мимо подстаканника, на что Кира тут же отреагировала и поставила на пробковый круг. – Можно спросить? – Ебашь. – Ты когда-нибудь была влюблена? Кира поперхнулась воздухом. – В шоколад, – ответила она. – В тёмный. С орехами. – Я серьёзно. – А я серьёзно. Нет ничего лучше шоколада. Юля вздохнула. От её трезвости Кира чувствовала себя голой, без привычной защиты пьяных ссор и кривых улыбок, без своих тяжелы доспехов, которые появлялись на ней в радиусе 3 метров рядом с пьяными людьми. – Ладно, – Юля обижается и отворачивается, надувая губы. — Не хочешь не говори. – Нет у меня этого. Любви. Я же абьюзер, помнишь? Я людей  могу только унижать и пиздить. – Ты не пиздишь. – Бывает. – Ты бы меня отпиздила? Кира посмотрела на неё долгим взглядом. Взяла стакан. Протерла. Поставила обратно.  – Если бы я тебя отпиздила, Чикина, я бы себе руки отрубила, – она говорит это очень тихо. И тут же засмеялась, громко, наигранно: – Шучу! Отпиздила бы, конечно. И нахуй послала. Чтобы неповадно было чаи гонять в рабочее время. Юля не засмеялась. Она смотрела на Киру с каким-то новым выражением, не насмешливым, не пьяным. Внимательным. Понимающим. Заинтересованным.  – Ты очень смешная, Кира Медведева, – сказала она. – Особенно когда не шутишь. Так продолжалось две недели. Юля приходила почти каждый день. Иногда с компанией, тогда она пила, смеялась громче всех, танцевала на стульях, и Кира злилась до скрежета в зубах. Иногда одна, тогда она заказывала чай или сок и сидела в углу с телефоном, и Кира делала вид, что не смотрит на неё каждые пять минут.  Они переписывались по ночам. Кира отправляла мемы с котами и подкалывала Юлю за её вкус в музыке. Юля отвечала смайликами и иногда, очень редко, длинными сообщениями про то, как устала, как мама снова на работе, как хочется всё бросить и уехать к морю.  «Ты и моря не видела, Чикина. Ты бы утонула в первой же луже» «А ты бы меня спасла?» «Я бы смотрела и смеялась» «Пиздишь» «Пизжу. Я бы нырнула. Но потом бы весь мозг выебала, что я мокрая» Юля любила использовать множество стикеров и эмодзи. В особенности сердечко, заставляющее Медведеву зависать на пару секунд дольше. Кира смотрела на этот розовый значок и чувствовала, как что-то внутри переворачивается. Страшное. Нешуточное. Однажды ночью, после закрытия, они сидели на крыльце бара. Кира курила свой желтый камел,а Юля — нет, сегодня не пила и не курила, второй день подряд. – Кир, – голос Юли неожиданно разрушает тишину, глядя на звёзды, которые почти не было видно на заходящемся заревом небе. – А ты боишься смерти? – Нет. Сдохнуть не страшно. Страшно жить как дерьмо. – А я боюсь, – Чикина мнётся, будто призналась в сокровенной тайне. –Боюсь, что умру, и никто не заметит. Мама зайдёт в комнату через три дня, потому что я не отвечаю на звонки. А больше никому и дела нет. Кира затушила сигарету о перила. – Я бы заметила, – Блондинка делает паузу на пару секунд, чтоб сплюнуть в сторону. – На следующий день. Пришла бы в бар, а ты не пришла. И подумала бы: «Ну и похуй с ней, этой Чикиной, меньше посуды мыть». А через неделю заметила бы, что скучно стало. И пошла бы искать. – Куда? – В морг. Туда все такие попадают. Юля улыбнулась уголком губ. – Ты умеешь утешать. – Я умею говорить правду. Просто под видом шуток. Это единственный способ, которым я вообще могу что-то сказать. Повисла тишина. Где-то лаяла собака. Ехала машина. Кира смотрела прямо перед собой, чувствуя, как Юля рядом, тепло, запах шампуня, почти детское дыхание. – Тогда скажи мне правду, – совсем тихо, с надеждой попросила Юля. – Не шутку. Правду. Одну фразу. Пожалуйста. Кира закрыла глаза. В голове пронеслось: «Я не могу без тебя дышать. Я считаю минуты до твоего прихода. Я ненавижу всех, кто тебя обидел, и хочу стать для тебя тем, кого ты не боишься. Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься. Я, кажется, люблю тебя, хотя не знаю, что это слово значит». Она открыла рот. – Ты похожа на мусорный бак, но он мне нужен. Потому что если его убрать, весь этот мусор окажется на полу. А убирать за тобой, Чикина, я готова. Но только если ты сама перестанешь себя в этот бак выбрасывать. Юля молчала долго. Минуту. Две. Переваривает пылкую речь Медведевой. Обрабатывает. Берёт Киру за руку. Пальцы холодные, тонкие, с обкусанными ногтями. – Это была шутка? – спросила Юля. – Не знаю, – честно ответила Кира. – Я уже не помню, как не шутить. – Тогда я буду переводить. – Юля сжала её руку. – Ты сказала, что я тебе нужна. И что ты готова за мной убираться. Это про то, что ты меня не бросишь. Даже если я дерьмо. – Ты не дерьмо, – вырвалось у Киры. – Ты просто долбоёбка. Малолетняя долбоёбка, которая думает, что боль - это круто. А это не круто. Это просто боль. Юля заплакала. Беззвучно, пряча лицо в плечо Киры. И Кира, которая не обнимала никого три года, обняла её. Крепко, до хруста в рёбрах. По собственному желанию. Потому что так правильно.  – Только попробуй сдохнуть, – прошептала она в макушку. – Я тебя лично придушу. Юля засмеялась сквозь слёзы. – Это была шутка? – А ты переведи, – сказала Кира. И они сидели так до тех пор, пока не рассвело. И никто больше не шутил. Просто потому, что иногда правда не требует слов. Иногда она живёт в руке, которая не отпускает, в плече, которое подставляют, в молчании, которое говорит громче любого тоста. Кира так и не сказала: «Я тебя люблю». Но Юля знала. Она знала это по тому, как Кира каждый вечер ставила зелёный чай на стойку до того, как Юля успевала заказать. По тому, как её машина всегда была припаркована у подъезда Юли после закрытия («случайно, я тут живу рядом»). По тому, как её шутки становились мягче, а слова «заткнись» звучали как «останься». И однажды, когда Кира везла её домой после того, как вытащила из очередной дурацкой вечеринки, где Юля опять напилась, Кира вдруг сказала: – Знаешь, Чикина. Если ты не прекратишь, я действительно запру тебя в подвале. И буду кормить только чаем и супом. – Это угроза? – спросила пьяная и сонная Юля. – Это обещание. – А если я согласна? Кира резко нажала на тормоз. Посмотрела на Юлю. Та улыбалась, глупо, но искренне. – Ты конченая, – сказала Кира. – Это не ответ. – Это диагноз. Нам обоим. Она снова нажала на газ. И добавила, почти неслышно: – Но подвал у меня просторный. И суп я умею варить. Только не ныть. Юля не ответила. Просто положила ладонь на рычаг переключения передач, поверх руки Киры. Пальцы холодные, чуть дрожат. – Поехали, сказала Юля. – К тебе. Кира замерла. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. – Ты конченая. Ты совсем конченая, Чикина. Я же сказала, подвал. – Я не боюсь подвалов. Я боюсь, что ты опять начнёшь шутить. – А я не умею иначе. – Тогда не шути. Делай. Кира посмотрела на неё. В полумраке салона Юля казалась ещё моложе, не восемнадцать, а все шестнадцать. Черный ежик, под глазами синева, губы сухие. И глаза огромные, серые, без защиты. – Чикина, – Кира говорит хрипло, еле дыша. – Ты пожалеешь. – Моя проблема. – Я злая. – Я знаю. – Я могу сделать больно. – А я могу не заметить. – Юля улыбнулась криво. – Привыкла. Кира выругалась сквозь зубы, вдавила педаль газа, и Лада рванула с места. Она вела молча, сжимая руль так, что костяшки побелели. Юля тоже молчала, только смотрела в окно на убегающие фонари. Никто не включал музыку. Тишина была плотной, как вода перед грозой. Квартира Киры оказалась на первом этаже хрущёвки. Одна комната, узкая кухня, душ в углу прихожей. Везде порядок, но бедный: старый диван, покрытый пледом, стопка книг на полу, на стене единственная фотография: Медведева в спортивной форме, с медалью, лет в семнадцать. – Раздевайся, – всё так же хрипло произносит Кира, закрывая дверь на щеколду. Юля замерла у порога. – Чего? – Ты хотела правды. – Кира повернулась к ней. В тусклом свете кухни её лицо было жёстким, почти злым. – Правда в том, что если ты сейчас снимешь куртку и ляжешь на диван, я не буду с тобой разговаривать. Я буду делать. И я не умею нежно. Я умею грубо. Я умею так, что потом будут синяки. Ты этого хочешь? Юля сглотнула. Но не отвела взгляд. – Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, – сказала она тихо. – Что бы это ни значило. Кира шагнула к ней. Один шаг, второй и она уже нависала над Юлей, высокая, широкая в плечах. Запах табака, кофе и пота. – Последний шанс, Чикина. Уходи, пока я не передумала. – А ты передумаешь? – Нет. – Кира усмехнулась, но вышло невесело. – Я никогда не передумываю. Я делаю и потом жалею. Но жалею молча. Юля подняла руку и коснулась пальцами шрама над бровью Киры. Провела медленно, от виска к переносице. – Ты красивая, когда не шутишь. Кира перехватила её запястье. Сильно. На грани боли. – Ты долбоёбка, – повторила она, но голос сел. А потом она поцеловала Юлю. Не так, как в фильмах. Не нежно и не трепетно. Грубо, требовательно, почти впиваясь в губы. Юля охнула, но не отстранилась, наоборот, вцепилась в плечи Киры, коротко стриженные ногти царапали ткань футболки. – Блять, – выдохнула Кира ей в губы. – Блять, Чикина. Она толкнула Юлю к стене, прижала всем телом, запустила руку ей под футболку. Кожа под пальцами была ледяной, Юля вся дрожала, но не от страха. – Так холодно? – спросила Кира, расстёгивая её джинсы. – Да. – Юля запрокинула голову, хватая припухшими от поцелуев-укусов губами воздух. – Согрей. – Приказываешь? – Прошу. Это слово – «прошу», сломало в Кире что-то. Та плотина, которую она строила годами, треснула. Она подхватила Юлю на руки, легко, почти невесомо, и понесла к дивану. Диван скрипнул под их весом. Кира нависла сверху, упираясь локтями в подушку, чтобы не раздавить. Юля смотрела снизу вверх, глаза блестят, губы припухли. – Скажи что-нибудь, почти умоляет. — Не молчи. – Что сказать? – Кира провела носом по её шее, вдохнула запах под дождём. – Что ты пахнешь как прокисшее молоко? – Не то. – Что у тебя ключицы острые, как бритва, и я боюсь порезаться? – Ближе. Кира подняла голову. Посмотрела в глаза. В них плескалось что-то такое, от чего у неё самой перехватило дыхание. – Я хочу, чтобы ты осталась, – Кира сдается, сбрасывает остатки брони. – Не на ночь. Навсегда. Но я не умею так просить. Я умею только брать. Ты готова, чтобы тебя взяли? Юля кивнула. – Словами, – требует Кира. – Да. Я готова. – Даже если будет больно? – Даже если будет больно. – Даже если я не скажу «люблю»? Юля улыбнулась, светло, по-детски, сквозь слёзы, которых не замечала. – Ты уже сказала. Твоя шутка про подвал и суп. Я перевела. Кира закрыла глаза на секунду. А когда открыла, в них не было шуток. Только голод, злость и нежность, так плотно переплетённые, что их невозможно было разделить. Она стянула с Юли футболку. Потом свою. Кожа к коже, Юля выгнулась от контраста: её холодная, Кира горячая, как печка. – Трясёшься, – констатировала Кира. – Не от холода. – А от чего? – От того, что это происходит на самом деле. Кира опустила голову, прикусила кожу на плече Юли, не больно, так, чтобы остался след. – Это происходит. И сейчас будет ещё больше. Она двигалась медленно сначала, словно сдерживая себя. Каждое касание грубоватое, но рассчитанное. Руки помнили, как держать вес, как контролировать силу. Она знала, где можно надавить, а где только погладить. Юля же была хаотичной, дёргалась, выгибалась, царапалась, стонала в подушку. И Кира ловила каждый звук, запоминала каждую дрожь. – Тише, – шептала Кира, хотя сама дышала рвано. – Тише, дура. – Не могу, – выдохнула Юля. – Ты… Кир, пожалуйста… – Что «пожалуйста»? – Не останавливайся. Кира не остановилась. И когда Юля сломалась в её руках – выгнулась, закричала, вцепилась ногтями в спину, Кира прижала её к себе и не отпускала. Потом они лежали в темноте. Дождь за окном кончился, только капли падали с карниза. Юля свернулась калачиком, уткнувшись носом в ключицу Киры. Та гладила её по волосам, жёстко, отрывисто, но не переставая. – Чикина, – сказала Кира. – М? – Ты как назойливый кот. Пришла, обоссала все углы и спит. Юля тихо засмеялась. – Это называется сквирт. – Юля тихонько посмеивается. А ты что меня выгонишь? – Утром. Обязательно. – Кира помолчала. – Но сначала сделаю суп. – С курицей? – С клёцками. Ты их ненавидишь. – Откуда ты знаешь? – Ты вчера в баре сказала. Когда была пьяная в стельку и жаловалась на мамину стряпню. Юля подняла голову. Посмотрела на Киру, та отвела взгляд, уставилась в потолок. – Ты запоминаешь всё, что я говорю, когда я пьяная? – Я запоминаю всё, что ты говоришь, – ответила Кира тихо. – Я просто делаю вид, что мне похуй. Юля поцеловала её в уголок губ. Легко, почти невесомо. – Это была шутка? – спросила она. – Нет, – сказала Кира. Впервые за весь вечер. Без иронии, без сарказма. Просто: Нет, Чикина. Это не шутка. Она обняла её крепче, укрыла пледом, который пах табаком и почему-то мятой. Юля уснула через минуту, провалилась в сон как в яму, без сновидений, впервые за много недель спокойно. Кира не спала. Смотрела на её лицо, разгладившееся во сне, и считала вдохи. Один. Два. Три. Жива. – Тёлка, – прошептала она так тихо, чтобы не разбудить. – Не умирай. Пожалуйста. И это была единственная правда, которую она сказала без всяких шуток. Потому что правда слишком большая вещь, чтобы говорить её вслух. Они ещё научатся. Может быть. А пока чай, обещания запереть в подвал и руки, которые не отпускают. Этого достаточно.