Часть 1
10 апреля 2026 г., 17:21
Король Фердинанд II Оллар был добрым человеком. Все, кто знал его достаточно близко, утверждали именно это, добавляя вполголоса: «Добрым, слабым и совершенно бесполезным».
Вот уже двенадцать лет он правил Талигом. Или, если быть точными, двенадцать лет Талигом правили другие. Король же правил своими страхами, своей ревностью и своей безнадёжной любовью к собственной жене.
Катарина Оллар была прекрасна. В этом сходились все. Она была бледна, тонка, её волосы падали на плечи, как шёлковый водопад, хоть она и предпочитала убирать их в высокую причёску, модную при дворе. Когда она улыбалась — казалось, что весна приходит раньше срока.
И она не любила, а главное, не уважала своего мужа.
Об этом тоже знали все. Знали, что она вышла за него по расчёту, что брак этот был ошибкой, что сердце её принадлежит другому. Вопрос был только в том: кому именно?
Чаще всего придворные шептали имя Рокэ Алвы. И король слышал эти шёпоты. Он слышал их везде — в тронном зале, в спальне, в собственных снах.
Вот почему в тот день, когда Сильвестр пришёл к нему с предложением, король согласился почти сразу.
Созвать пятерых лучших выпускников Лаик, чтобы публично проверить их способности, — чем не блестящая идея? С учётом того, что одним из них был оруженосец Рокэ Алвы — Ричард Окделл.
— Столица должна увидеть, на что способны будущие защитники Талига. — Сильвестр видел радость и толику сомнения в глазах короля, поэтому решил подлить масла в огонь. — И, возможно, увидеть, что «некоторые» могли сделать не самый удачный выбор.
Фердинанд понял его намёк. Ричард Окделл вырос в разрушенном замке, в бедности, под надзором матери, которая ненавидит весь свет. Чему его могли научить? То, что он стал четвёртым в списке унаров, было удачей. Ничем другим это объяснить было нельзя.
Они переглянулись. Король — с надеждой, кардинал — с удовлетворением человека, который только что расставил ловушку и теперь ждёт, когда добыча войдёт в неё.
***
О том, что его не любят при дворе, Рокэ Алва знал не понаслышке. Но то, что однажды кардинал Сильвестр решит проучить его прилюдно, стало для него открытием, хоть и не из приятных. Новости об испытаниях для пятерых лучших выпускников Лаик разлетелись, как пожар, ещё до официального объявления. О том, каким будет первое испытания, знали только эры, призванные ко двору. Остальным дозволялось лишь глянуть на результат и делать ставки — любимое развлечение столичной знати. Стоя перед троном, призванные рыцари склонились в поклоне, приветствуя королевскую семью. Среди них был и Рокэ Алва, всем своим видом демонстрирующий вопрос: какого Леворукого мы все здесь сегодня собрались? — Вот что, мои верноподданные. Хочу теперь посмотреть, который из ваших оруженосцев достоин службы нашей великой стране. Лаик проверил их военную пригодность. А мы посмотрим, какой от них толк в хозяйстве и в обществе. Пусть ваши оруженосцы испекут мне к утру по мягкому белому хлебу. Да такого, чтобы он был достоин королевского стола. Король почти не смотрел на Алву, когда говорил это. Почти. — Пусть победит достойнейший. Рокэ не подал виду. Он лишь склонил голову в лёгком поклоне — ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, и ни на дюйм больше. Когда он выпрямился, уголок его губ был приподнят в той самой усмешке, которую при дворе называли то «надменной», то «дьявольской». Сильвестр, стоящий по правую руку от короля, смотрел на него с высоты своего положения.***
Впервые Рокэ Алва возвращался в свой дом без удовольствия. С порога велев подать ему вина, он послал за Окделлом. К тому моменту, как Первый маршал успел опустошить бутылку больше чем наполовину, Ричард явился к нему с сонным видом. — Опять спали до обеда, юноша? Окделл, хоть и со сна, нашёлся что ответить: — Как можно? Я выполнял ваше распоряжение, эр Рокэ. Алва удивлённо приподнял бровь: — Позвольте узнать, какое же? Не помню, чтобы я вам что-то поручал. Ричард подавил зевок, отвечая как само собой разумеющееся: — Так я ничего и не делал. Рокэ чуть не подавился вином. И когда этот наглый вепрь научился хамить и, главное, почему он узнал об этом только сейчас? — Довожу до вашего сведения, — решил не продолжать эту тему Алва, — что сегодня днём его величество, вероятно, приложился обо что-то головой. Ничем иным я произошедшее объяснить не могу… Рокэ вкратце передал положение дел. Когда он закончил, Ричард наконец открыл оба глаза. — Можно уйти из Лаик, но Лаик не уйдёт из тебя, — заключил Окделл, явно разделяя точку зрения своего монсеньора насчёт короля. — Задание вы знаете, — никак не прокомментировал это Рокэ. — Вам покажут кухню. Ричард кивнул. Несмотря на то, что мыслил и говорил он логически, он, очевидно, всё ещё не осознавал всего масштаба проблемы — иначе не философствовал бы прямо перед монсеньором. Именно так и заключил Рокэ, который представлял себе взрыв эмоций на такую абсурдную новость, а получил аж целое ничего. Отпустив оруженосца, Алва послал Хуана за ещё одной бутылкой. Раз уж ему было суждено опозориться, то он хотя бы сделает так, чтобы этого не запомнить.***
Осознание возложенной на него ответственности пришло к Ричарду к вечеру, когда он, выспавшись, умылся и поел. Прокручивая разговор в голове, он нехотя признал: кто-то при дворе опять пытается вставить ему палки в колёса. Извечный вопрос «за что?» он предпочёл оставить без ответа. И хоть вся его сущность сопротивлялась, делать было нечего — хочешь не хочешь, а задание выполнять придётся. Дождавшись ночи и убедившись, что дом погрузился в сон, Ричард спустился на кухню. Там его уже ждали заготовленные мука и дрожжи. Вода, соль и масло тоже стояли рядом. Надев чей-то фартук, Ричард растопил печь и принялся за дело. Он работал быстро, без суеты, как учила Айрис, а ту, в свою очередь, учила мать. В то время как отец почил, а ноша за будущее Надора упала на хрупкие женские плечи герцогини Окделл, замок перешёл к режиму строгой экономии. В первый год им приходилось обходиться почти без слуг и многих других, не менее важных вещей, чтобы наскрести на выплату неподъёмных налогов. Мирабелла могла бы заставить платить за провал мужа подданных, но слишком сильно уважала память о нём и заботилась о Надоре и его людях больше, чем о себе… И даже больше, чем о своих детях. Ричард до сих пор помнил, как Айрис, вечно недовольная тем, что ей приходится месить тесто, пока Ричард стоит рядом без дела, кричала ему: «Помогай, если пришёл!». И он помогал. Молча, терпеливо, запоминая каждое движение: сколько муки, сколько дрожжей, сколько масла, чтобы хлеб получился мягким, а не твёрдым, как камень; как долго месить, чтобы тесто перестало липнуть к пальцам; как проверить, что дрожжи «живые»; как сформировать буханку, чтобы она пропеклась равномерно. Он делал это так часто, что руки помнили сами. Тот тяжёлый год был до сих пор жив в его памяти, и даже когда Надор более или менее оправился от потрясения, Ричард продолжал многие вещи делать сам. Потому что привык. Плотное и не липнущее к рукам тесто он вымешивал до гладкости, добавляя масло лишь в самом конце. Самым трудным было раскатать тесто. Складывая его конвертом, он раз за разом проходился по нему скалкой, чтобы добиться плотного и белого мякиша в будущем. Затем, сформировав шар, он накрыл его полотенцем и оставил на расстойку в тёплом месте. Так называемый белый хлеб в Талиге испокон веков считался символом благополучия и стабильности. В каждом регионе он готовился по-своему, и в Надоре тоже был свой вариант. Именно его готовили чаще всего — он долго хранился и был сытным, хоть и требовал некоторых физических усилий. Ричард помассировал уставшее плечо. «Ничего, — подумал он. — Дальше легче». Разделив тесто на две части, он придал им округлую форму и оставил на вторую расстойку, после чего принялся за украшения, для которых взял остатки теста. Покончив и с этим, Ричард сперва выпек хлеб с паром, затем убрал пар и оставил хлеб до золотистой корочки. Между делом он убрал кухню. Не потому что хотел, а потому что так было правильно — ему оставили чистое место, и он поступил в ответ так же. Закончив с работой, он повесил фартук обратно и устало зевнул. Кажется, дневного сна ему не хватило… Но прежде чем снова лечь спать, он начеркал небольшую записку. Нельзя было позволить, чтобы его работу по случайности отдали на завтрак эру.***
Утром, когда Рокэ собирался во дворец, его ждал сюрприз. Сперва он подумал, что хлеб, который ему вынес Хуан, был купленным или что его приготовили специально для него. Но когда он протянул руку, чтобы надломить кусок, Хуан вежливо сказал: — Это для его величества, от дора Рикардо. Сказано это было так пафосно, что в любое другое время Рокэ удивился. Стоило начать с того, что хлеб и правда был, да ещё какой! По центру — венок из золотых колосьев, вырезанных из теста. Он был уложен по кругу, как корона. Внутри венка — гладкая поверхность, на которой были сделаны насечки, напоминающие борозды на поле. А по краям — маленькие листья, да такие аккуратные, что и не скажешь, что их лепили руками, а не создала природа. Основная корка была слегка присыпана мукой — будто росой. — Ты уверен? — спросил Рокэ. В его голове не собирался образ блаженного юноши с тем, что он сейчас видел перед собой. Хуан был убийственно торжественен: — К нему прилагалась записка! — И что же в ней было? — Сказано: «Земля нас всех кормит». — И? — И чтобы вы не думали это съесть, соберано! У Алвы были вопросы, но, увы, совершенно не было времени, поэтому он просто позволил Хуану накрыть хлеб, взял его и вышел.***
Утро в королевском дворце началось с толчеи. Ещё бы! Кто бы не хотел посмотреть на позор Первого маршала Талига? Рокэ был уверен, что ставки против него были более чем приличные. Может, поэтому и привкус победы он ощущал сильнее, чем обычно? Передав хлеб слугам, дабы те могли подать его на золотом блюде, Рокэ встал к другим таким же «избранным», как он, и поприветствовал королевскую семью. Когда король подал знак, хлеба были явлены на всеобщее обозрение. Первый хлеб был бледен, невысок, с подгоревшим боком. Второй — ровнее, но плотный, тяжёлый, как булыжник. Третий — хорош, но прост: добротная крестьянская буханка, без изыска. Четвёртый — почти идеален: румяный, высокий, с аккуратными надрезами, лоснящийся от желтка. И только пятый, украшенный, с корочкой, похожей на песочное тесто, и мякишем — сухим, мелкопористым и очень ароматным — был удостоен пробы королевской семьёй. — Чей он? — спросил Фердинанд, и в его голосе звучало искреннее любопытство. — Это хлеб моего оруженосца, ваше величество, — раздался спокойный голос. Все обернулись. Рокэ Алва стоял, слегка склонив голову, и на его лице не было ни торжества, ни насмешки. Когда это было нужно, он умел держать себя в руках. — Герцог Алва, — король приподнял бровь, и его голос дрогнул, но лишь на мгновение. — Вы… уверены? — Абсолютно, ваше величество. Король выпрямился. Посмотрел на хлеб, потом на Рокэ, потом снова на хлеб. Желание унизить соперника боролось в нём с простой человеческой честностью. Хлеб был прекрасен и, что самое важное, его видели все. Так же, как видели одобрение короля. Отступать было некуда. — Что ж, — сказал Фердинанд наконец, и голос его прозвучал почти весело, — похоже, наш Первый маршал умеет выбирать не только лучших воинов, но и лучших пекарей. Вот только украшения… Раз уж герцог Окделл оказался таким мастером, разве не мог он придумать что-то торжественнее? Не задумываясь, Рокэ вдруг ответил: — Земля… нас всех кормит? Сильвестр поднял бровь. С каких пор человек, которого он знал с самого его рождения, так крылато выражался? Конечно, Рокэ был красноречивым мужчиной, но подобные высказывания от него уши кардинала слышали впервые. Придворные замялись. Что ради Создателя это сейчас было?! Король тоже имел вопросы, но спросить напрямую — значит выставить себя дураком. Неожиданно заговорила королева. — Почва и природа являются основным источником жизни, пищи и ресурсов для всего человечества. Это воистину так. Рокэ поклонился, принимая комплимент с видом человека, который только что выиграл партию, но не считает нужным этого показывать. Только уголок губ дрогнул — не насмешка, а что-то другое. Что-то, что обещало его оруженосцу пару крепких высказываний по поводу его непонятных записок! Сильвестр, стоящий по правую руку от короля, смотрел на него в упор. В глазах кардинала не было злорадства. Впервые в них было что-то похожее на интерес. Ведь кто бы мог подумать, что мальчишка из провинции может быть таким дальновидным? Когда всё улеглось, король тут же дал новый наказ: — Пусть к утру ваши оруженосцы сошьют мне плащ для королевской охоты. Самый лучший из них я оставлю себе. Как и в прошлый раз, все лишь поклонились, принимая волю короля. После этого эры получили конверты с подробностями: цвет ткани (Рокэ достался тёмно-синий бархат), фасон (короткий, для верховой езды), отделка (золотое шитьё по краю и вышивка на усмотрение). Рокэ едва успел передать указания Ричарду, когда к нему подошёл гонец Сильвестра. — Его Высокопреосвященство просит вас пожаловать для беседы. Немедленно. Рокэ посмотрел на Ричарда. Тот стоял ровно, с выражением усталости в глазах, будто хотел спросить: «Я герцог или слуга?» Получив праведное возмущение, Алва, увы, не чувствовал удовлетворения. — Вам выделят комнату для работы, — сказал Рокэ. — Ткани, нитки, всё необходимое привезут. Если понадобится что-то ещё, скажите Хуану. — Это обязательно? — вдруг спросил Ричард. Его голос дал слабину, выражая недовольство тем, что происходило вокруг. Вот только высказать этого он, увы, не мог. Рокэ кивнул вместо ответа и ушёл. А что ещё он мог сказать?***
Как и в прошлый раз, Ричард сел за работу лишь когда наступила глубокая ночь. Убедившись, что все спят, он перенёс всё необходимое в свою комнату. Чувствуя себя там в относительной безопасности — в основном за счёт окружающих его личных вещей, — он закрыл дверь на ключ. Предоставленные ему мерки, снятые с короля, казались Ричарду смешными, будто Фердинанд хотел казаться больше, чем он был на самом деле. Но делать было нечего — приходилось работать с тем, что было. В первые годы после смерти мужа Мирабелла не нанимала портных — слишком дорого. Она перешивала свои платья для дочерей, реже покупала ткань и шила одежду сама. Ричарду доставалась перешитая одежда отца. В то время это был один из немногих вариантов, которые они могли себе позволить. И пусть они только учились жить самостоятельно, этот опыт помогал Ричарду до сих пор. Сперва он лишь сидел рядом, подавал ножницы, держал ткань, чтобы не скользила. Мирабелла иногда ворчала, что мальчику не место за женским делом, и вообще, ему бы следовало больше времени проводить за фехтованием — словом, делать что угодно, лишь бы быть полезным назначенной ему цели. Но потом, когда она уставала и уходила отдыхать, сёстры звали его обратно. Без матери они сперва, как могли, брали дело в свои руки. Постепенно они стали мастерицами, а он, который сперва только помогал, стал кроить наравне с ними. Потом — шить. Он научился сидеть часами, выводя стежок за стежком, пока нить не ложилась ровно. Так брат и сёстры проводили друг с другом времени больше, чем было назначено матерью, и при этом были полезны. Постепенно Мирабелла сдалась и время от времени позволяла Ричарду присутствовать без оглядки на неё. Наметив линии на ткани мелом, Ричард несколько раз проклял бархат, который скользил, требовал твёрдой руки и острых ножниц. Без помощи было трудно, поэтому Ричард резал медленно, боясь ошибиться — лишний дюйм ткани стоил целое состояние, а просить второй отрез было невозможно: он боялся позора. Да и присутствие других… В его памяти всё ещё были свежи насмешки из Лаик, когда он был одним из немногих, кто справлялся с назначенными ему наказаниями. Чаще всего они требовали стирки, штопки вещей, готовки и других бытовых навыков. И если у Ричарда с этим не возникало проблем, то другим аристократам приходилось туго. Но Лаик остался в прошлом, пусть Ричард всё ещё и боялся показываться кому-то за делом. А бархат был здесь, сейчас и не собирался ему подчиняться. И всё же подлая ткань сыграла с ним свою злую шутку — получилось так, что одно плечо вышло шире другого. Но Ричард не стал перекраивать — просто заложил складку, спрятав её в будущей вышивке. Если так делала мама, то должно было получиться и у него. Сшивание заняло ещё больше времени — разные швы, повторные замеры с чувством, будто что-то идёт не так… Бархат тяжело поддавался игле, пальцы начали болеть уже через час. Шить без оглядки на время становилось всё сложнее.***
В тронном зале зрители собрались раньше, чем было назначено. Всем хотелось сделать ставки ещё до основного действия, и в этот раз имя Ричарда Окделла звучало более позитивно. Впрочем, хватало и тех, кто предсказывал ему провал. Как бы там ни было, а Рокэ Алва, проведший ночь у кардинала Сильвестра, был в таком же недоумении, как и все. Он даже не успел заглянуть домой — плащ доставили во дворец без него. Не зная результата работы, Рокэ мог только надеяться, что она была хотя бы приличной. Поприветствовав королевскую семью и заняв своё место рядом с такими же «счастливчиками» этого театра абсурда, как и он, Алва сложил руки на груди, готовясь ко всему. И вот в зал внесли пять манекенов, накрытых атласной тканью. Король подал знак, и слуги стянули ткань с одного из манекенов. Первый плащ был добротным, но простым — король не удостоил его большим вниманием. Второй — тяжёлым, с топорщащимися швами — Фердинанд не уделил времени и ему. Третий — кривым, — его было велено вынести из зала, чтобы не мозолил глаза. Четвёртый — почти хорошим, но вышивка на нём бледнела. К своему удовольствию, Рокэ не заметил среди них плаща из синего бархата. А это значило, что пятый точно был работой его оруженосца. Когда атласная ткань соскользнула, являя на всеобщий суд последний плащ, Рокэ изумлённо открыл рот. По тёмно-синему бархату бежал олень. Золотые нити передали каждый изгиб его тела, каждый завиток рогов. Казалось, ещё миг — и он выскочит из ткани, убегая прочь в лесную чащу. Алва усмехнулся. Едва заметно. Так, что никто из посторонних не понял бы. Наглый вепрь. И как он только посмел скрывать от него такие таланты? Фердинанд остановился перед плащом Ричарда. Долго смотрел. Потом провёл рукой по ткани — медленно, будто проверяя, не обманывают ли его глаза. — Это работа оруженосца герцога Алвы, — сказал церемониймейстер, не дожидаясь вопроса. Король обернулся. Нашёл взглядом Рокэ. Тот стоял с непроницаемым лицом, склонив голову в лёгком поклоне. — Плащ остаётся у меня, — сказал Фердинанд. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Передайте герцогу Окделлу… — он запнулся, подбирая слова, — что я ценю его усердие. По залу прокатился приглушённый шёпот. Две победы подряд — не исчерпали ли Окделлы всю свою удачу? Рокэ поклонился, улыбаясь. Он редко когда искренне бывал доволен, и в этот раз не стал скрываться за вежливостью. Его вид окончательно испортил Фердинанду настроение. Заняв своё место на троне, он тут же дал новый указ: — Приходите со своими оруженосцами ко мне во дворец на бал. Хочу посмотреть, как они танцуют и как показывают себя в обществе. Все склонились в поклоне, принимая волю короля.***
Когда Ричард попросил его ехать первым, Рокэ не стал задавать вопросов, а лишь улыбнулся. К тому моменту любопытство в нём уже преобладало над здравым смыслом, и он лишь предвкушал предстоящее веселье. — Посмотрим, чем вы удивите меня на этот раз, — ответил он и отдал распоряжение подавать экипаж. Рокэ уехал, оставив Ричарда одного в тишине особняка. И всю дорогу до дворца он улыбался, чувствуя, что этот бал он запомнит на всю жизнь. В тронном зале, переделанном на время в банкетный, было душно от духов, алкоголя и еды. Король Фердинанд уже успел выпить — по его раскрасневшемуся лицу и чуть осоловевшему взгляду это читалось безошибочно. Королева Катарина сидела рядом, веселая и приветливая, с бокалом, к которому она едва прикоснулась. Сильвестр рядом с ними попивал вино маленькими глотками, время от времени бросая взгляд на пустой стул рядом с Рокэ. Все веселились вволю, когда музыка вдруг смолкла и церемониймейстер громко объявил: — Его светлость, герцог Ричард Окделл! Ричард вошёл, и в зале тут же стало тихо. Он был в алых, расшитых золотом одеждах. Поверх дублета — многослойное колье с россыпью драгоценных камней. Короткая, до середины бедра, мантия из тёмно-красного бархата была подбита черным мехом. Мантия лежала на расправленных плечах, придавая ему величия. Золотые перстни с рубинами тяжело блестели на пальцах. Парчовые сапоги мягко, почти бесшумно ступали по мраморному полу. Его уложенные русые волосы, казалось, отражали свет — словно кто-то рассыпал по ним золотую пыльцу. Ахнули дамы. Замерли с бокалами мужчины. Разве Надор не был опальным герцогством, которое кое-как сводило концы с концами? Тогда откуда взялся этот Повелитель Скал во всём его величии? Рокэ, подносивший бокал к губам, замер. Вино не коснулось его губ. Он смотрел, не отрываясь, как Ричард идёт через зал — с прямой, аристократической осанкой. В нём не было ни тени сомнения, ни того вызова, что был в его глазах, когда он только прибыл в Олларию. Рокэ поставил бокал и, сам того не заметив, поднялся и вышел из-за стола. Он подошёл к Ричарду почти вплотную и сказал, не скрывая восхищения: — Вы сегодня… достойны своего титула, герцог Окделл. Ричард чуть склонил голову набок. Похвала от Рокэ Алвы? Он не знал, как на это отвечать. Поэтому просто улыбнулся — но только губами. Рокэ протянул ему руку. Приглашая к столу жестом, который был одновременно и собственническим, и уважительным. — Прошу. Ричард посмотрел на эту руку, на тонкие пальцы, на синий сапфир перстня. И мягко, но твёрдо отстранил её — не касаясь, просто слегка поклонившись. — Позвольте сперва поприветствовать их величества. Рокэ поднял бровь, но возражать не стал. Подойдя вместе с ним к королевской семье, он наблюдал безупречный поклон герцога своему королю. Глубокий, с достоинством, но не раболепный. — Прошу прощения за опоздание, ваши величества. Не хотел предстать пред вами в чём попало. Король, всё ещё под впечатлением от явления этого алого видения, только кивнул. Королева чуть неловко улыбнулась — то ли удивлённо, то ли заинтересованно. Ричард повернулся к залу, отвешивая ещё один поклон, но уже гостям. — Прошу прощения и у вас. Надеюсь, что никто не в обиде. Тишина длилась мгновение. Потом зал взорвался шёпотом. Слишком безупречно. Двор, привыкший к вольностям, успел забыть, что такое строгий этикет. Раз уж на то пошло, им следовало бы что-то ответить, но захмелевшие и шокированные, они могли только выдавить пару неловких улыбок. Ричард отдал свою мантию слугам, а затем вместе с Рокэ сел за стол. Ел он мало. Пил ещё меньше. Разговаривал только когда к нему обращались. Отвечал он до того вежливо и с той ровной учтивостью, которая не давала ни малейшего повода для упрёка, но и не приглашала к сближению, что все любопытные довольно быстро прекратили попытки втянуть его в разговор. Но несмотря на это, люди продолжали смотреть на него. Дамы, конечно, в первую очередь. Они обмахивались веерами, бросали томные взгляды, улыбались и шептались между собой. Могло показаться, что Ричард чувствует себя неловко. Но стоило ему улыбнуться, как это чувство улетучивалось. Когда заиграла музыка, приглашая к танцу, дамы замерли. Веера застыли в воздухе. Взгляды — все, как один — устремились на Ричарда. Он не пошевелился. Допив вино, он поставил бокал на стол и сложил руки на коленях. Казалось, будто он ждал чего-то. Музыка играла. Дамы томились. А Ричард так никого и не пригласил. Рокэ, сидящий рядом, наблюдал за ним краем глаза. И не мог понять — то ли это гордость, то ли тактика, то ли просто нежелание танцевать с теми, кто ещё утром ставил на его провал. Как бы там ни было, Ричард оставался единственным оруженосцем в зале, который не двинулся с места. Когда танцы кончились, король поднялся. Нетвёрдо. Фердинанд выпил больше, чем следовало, и теперь его королевское достоинство держалось на честном слове и привычке. — Герцог Окделл, — позвал он, и голос его прозвучал громче, чем следовало. — Подойдите. Ричард встал, подошёл и поклонился. — Вы, кажется, находите моё гостеприимство недостаточным? — спросил король, и в его тоне слышалась обида. — Почему вы не танцевали? Дамы ждали. Я ждал. Все ждали. Ричард склонил голову. — Ваше величество, я бы не посмел быть невежливым. — Невежливым? — Фердинанд нахмурился. — Вы отказались танцевать с дамами моего двора. Что это, если не невежливость? Ричард поднял глаза. Спокойно. Без вызова. — Бал, ваше величество, традиционно начинается с танца короля и королевы. Я ждал, когда вы и её величество почтите нас своим выходом. Когда этого не произошло, я счёл, что будет неуважением по отношению к вам начинать танцы без вашего соизволения. Тишина была ему ответом. Фердинанд смотрел на Ричарда, и хмель медленно сползал с его лица, уступая место чему-то другому. Удивлению. Неловкому, почти детскому осознанию того, что единственный, кто проявил уважение к нему — королю, — был сын предателя. Он обвёл взглядом зал. Придворные прятали глаза. Дамы кусали губы. Даже Сильвестр наблюдал с удивлением. В разгаре праздника он и сам обо всём забыл. — Что ж, — сказал Фердинанд. Голос его звучал уже тише, почти по-человечески. — Моя вина. Я выпил лишнего и пренебрёг обычаем. Он повернулся к Катарине. — Ваше величество, не окажете ли вы честь герцогу Окделлу и не составите ли ему пару? Боюсь, я сейчас не лучший кавалер для танца. Королева расцвела, как цветок. Она улыбнулась, и сердце её мужа пропустило удар. — С удовольствием, ваше величество. Она подала руку. Ричард принял её. Танец был старым, медленным, торжественным. Ричард вёл безупречно — твёрдо, но не грубо. Катарина скользила рядом, и на её лице впервые за вечер появилось что-то живое. Искренний, не поддельный интерес. — Вы прекрасно танцуете, герцог, — сказала она тихо, так, чтобы никто не услышал. — Вы очень добры, ваше величество, — ответил Ричард, не сбиваясь с ритма. Катарина была удивлена. Она уже и забыла, каким формальным мог быть этот юноша. Когда танец кончился, он поцеловал руку королевы, поклонился королю и отступил на шаг. — Благодарю за оказанную мне честь, ваше величество. Фердинанд кивнул. А потом, повернувшись к залу, объявил: — Победителем сегодняшних испытаний я объявляю герцога Окделла. И его эра — герцога Алву — за потрясающее везение. Зал зааплодировал. Тихо, неуверенно, но всё же — аплодировал. Ричард поклонился ещё раз и, подождав, пока шум утихнет и все вернутся к празднику, тихо вышел в сад. Там было прохладно и темно. Пахло мокрой землёй и цветами — дождь прошёл не заметно для гостей на балу. Ричард остановился у фонтана, прикрыл глаза и выдохнул. Всю эту ночь он был натянут, как струна. Каждый шаг, каждый взгляд, каждое слово — всё было выверено, отрепетировано, выстрадано. Он вспоминал, как мать заставляла его часами стоять с прямой спиной, как она учила его ходить, сидеть, есть, даже говорить — «наследник не может позволить себе небрежности». Он помнил, как Айрис примеряла на него мантию, сшитую ими на его шестнадцатилетие, как Мирабелла надевала на него украшения и говорила: «Ты герцог Окделл. Даже если сейчас в Надоре правлю я, однажды ты предстанешь перед двором. И ты не уронишь честь рода». Это был один из немногих моментов, когда она расщедрилась на дорогие ткани и украшения. И сегодня он предстал. И не уронил. Но чего это стоило — знал только он. Ричард наклонился к воде, хотел умыться, но услышал шаги. Выпрямился, но не обернулся. — Вы пьёте слишком много, эр Рокэ, — сказал Ричард, когда тень остановилась рядом. — А вы не пьёте совсем, — Рокэ протянул ему бокал. — Это не «Чёрная кровь», но вполне достойное вино. Ричард принял бокал. Сделал глоток. Вино было тёмным, с горьковатым привкусом. — Сегодня вы блистали. Думаю, мне стоит выразить свою благодарность за то, что вы не опозорили нас обоих, — сказал Рокэ. В его голосе не было привычной усмешки, просто — констатация факта. — Благодарю, — ответил Ричард. Формально. Почти сухо. Он не знал, как ещё ответить на эту странную, неуместную похвалу. Они так и застыли в тишине, если бы Рокэ не взял его руку. Свободную, ту, что не держала бокал. Он поднёс её к своим губам и поцеловал. Сперва запястье — там, где бился пульс. Потом пальцы. Медленно. Глядя прямо в серые глаза. Ричард замер. Он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Не мог даже дышать от осознания происходящего. Губы Рокэ были мягкими и тёплыми. Они оставили влажный след — от вина, которое он только что пил. — Ваша красота, герцог Окделл, — сказал Рокэ, и голос его звучал тихо, предупреждающе, — куда более страшное оружие, чем ваши манеры. В этом дворце полно охотников до прекрасного. Будьте осторожны. Он выпустил руку. И, не дожидаясь ответа, ушёл. Ричард же остался стоять у фонтана. С бокалом в одной руке и с сердцем, которое колотилось где-то в горле. Он не знал, сколько простоял так. Минуту. Десять. Может быть, вечность? А когда наконец пришёл в себя — Рокэ уже не было. Только вино горчило на губах. И тихий, невысказанный вопрос застыл в ночном воздухе: что это было?
