all the broken things

Что ж, этого не должно было случиться, но кто готов судить неизбежность? Она вмешивается в человеческие истории настолько наглым образом, коварным даже, что в принятии покорном, овечье-робком, остаётся только держать язык за зубами. Потому что маленькие секретики растут снежным комом, грязью такой жирной обрастают, что в солидную тайну превращаются. А тайну, сочащуюся патокой липкой из-под двери, рано или поздно все узнают. Ты и Пек Хёнун. Что могло связывать вас двоих? Уж не то ли чёртово твоё неприятие истины, что он в тебя по уши влюблён? «Я тебя люблю» — сказал он тогда и, чёрт подери, в каждой букве сказанного он был твёрд на все сто, нет, на все тысячи процентов. А ты ему не поверила, отказала. Скользкий лгун, самовлюблённый эгоист, да кем угодно он для тебя был, только не тем, кому бы ты хотела доверить своё уже кем-то искромсанное сердце. Он будто не старался даже понравиться тебе, а сразу давить начал: вдруг его много в твоей жизни стало в один день. Назвать его повадки влюбленностью было тяжело: он отвадил от тебя ему неугодных не по-хорошему, а по-плохому, начал забываться и пытаться из дружбы вашей что-то нездоровое лепить. К виску твоему мог прильнуть губами. Злился, если ты не обращала на него внимания. Дулся, как дитя малое, если вдруг ты не замечала его стараний быть рядом. Но разве ты этого всего просила? Холодно ты посмотрела Хёнуну тогда в глаза, а его сердце кольнуло лезвие отказа. Вы разошлись по разным веткам метро в тот вечер, каждый покачиваясь мерно в такт своим мыслям и поезду. Ты вдруг усомнилась в своей правоте, пожалела, что шанса не дала и все нити перерезала хлёстко. Возможно, что разговор нужно было чуть смягчить, попросить дать времени на раздумья себе и ему. Возможно, что в прилипчивости этой сахарной его к тебе было что-то, что тебе грело душу. Хёнун же проклял тот вечер и свою слабость в себе. Больно по эго его ты вдарила, дрянная принцесса. Признание нежное цветком в грязь втоптала, но его чувства к тебе прорастать не перестали. И как признать ему теперь, что вся его подлость после — просто месть тебе? Как признать, что уязвлённый, он не мог найти выхода своей боли? И тебе хотелось бы соврать уверенно, что тебя вовсе не преследует облик Хёнуна, но к чему такая плохая ложь? Он личным кошмаром во плоти стал, навязчивой идеей. Слишком настоящим был во снах, а наяву сиял развязной ухмылкой, опалял дыханием нежную кожу. Но не твою. Очередная его куколка на пару часов, игрушка длинноногая: коллекционер херов, чужие сердца разбивал и склеивать не планировал даже, по головам чужим шёл, лишь бы до тебя дотянуться. Трофеи напоказ выставлял, только бы ты заметила. Но разве он был таким? Когда он таким вообще стал? Дебильный его метод ревностью подтопить твои льды. Снежная Королева, ты его теперь бесила и манила одновременно: о, он чётко читал высокомерие в линиях твоего задранного носа, нескрываемое раздражение в глазах жалило его в грудь — единственные крошки внимания, что Хёнун получал от тебя. А он не этого хотел. Он тебя любыми путями добиться теперь хотел: строил планы, до козней опускался и ниже даже, чуть ли не перед собой унижаясь. Гордость растоптал свою в ошмётки, а всё ты виновата. Как теперь смотреть на тебя, как не смотреть на тебя, как без тебя быть и как же быть с тобой? С тошнотворной небрежностью он играет на публику — самое главное, чтобы это увидела ты, главный зритель его дешёвого спектакля. Хёнун бросил в твою сторону быстрый взгляд, а ладони пригладили тепло чужой талии. Душой с тобой, а телом с кем-то. Грязь он творит, знает прекрасно, травясь в попытке забыться, как палёным алкоголем. Реакция твоя не заставила ждать: ты фыркаешь в раздражении, глаза закатываешь и уходишь. Как всегда идеальна: театральный напыщенный холод, полное безразличие напоказ, а внутри гордость стеклом битым рвёт нутро. Шаги послышались за спиной почти что сразу. Тебя настигли в десять шагов, тебе спутали направление, сбили с пути — не в коридор, а в пустующий кабинет за собой властно тянет мужская рука. — Что с настроением у тебя не так? Он ещё и спрашивать смеет? Ещё так обеспокоенно, будто бы не он сейчас тебя лицом ткнул в фальшивую помойную романтику. Будто не он ладони грел об чужое тело. Почему тебе так больно на это смотреть? Ты вместо грусти разошлась на язвительность и брызнула желчью в словах, хотя в груди жжглась обида на саму себя. Разве ты теперь имеешь право на обиду, если сама отвергла? Разве он не свободный человек? — Какая тебе разница? — Серьёзно, что случилось? — он мимо ушей пропустил грубость, взбудораженный огнём в твоих глазах. Ревность, боже, он её искру уловил, и теперь готов был в ноги тебе упасть, лишь бы это оказалось правдой. — А ты как думаешь? — парировала ты, зная, что он спишет всё на себя. Себя любимого, самого хорошего, а ты плохая, да, ведь отвергла его. И он теперь свободен в своих действиях, а твои додумки и чувства — уже твоя ответственность. Хёнун не подвёл тебя ни на йоту. В улыбке разошёлся, кадык нервно заиграл под воротником — разволновался этот бес перед тобой. — Ну, смею предположить… Что из-за меня расстроилась? В точку попал. Коросту всковырнул, сверху добил — боже мой, почему ты, такая сложная, сейчас себя и его мучаешь? По глазам ведь читаешь его надежду, но всё дальше образ недотроги гнёшь. Потому что… Потому что почему? — Мечтай, Хёнун, — фыркнула ты горько. — Я просто завалила контрольную по физике. Сплошная ложь. Терпение Хёнуна — тонкий волосок, сейчас лопнет и не повяжешь его обратно. Ему катастрофически важно сейчас почувствовать тебя: хоть пощёчин раздай, ну толкни его хоть раз. Покажи, холодная, что он вывел тебя на эмоции. Дай кусочек внимания своего. — Ты же на меня злишься, верно? Хочешь дать пощёчину? Давай. Он послушно подставил щеку, а ты чуть не подавилась всколыхнувшимся в груди волнением. В пустом классе вдруг стало так тихо, что ваше двойное биение сердец на мгновение оглушило вас. — Ты нормальный? Он расплылся в улыбке. Отступил на едва безопасных полшага. Ага, якобы дал тебе пространства личного, хотя смысл в нём, если он тебя взглядом ел? Сказать, не сказать? Ты и так знаешь ведь, как влияешь на него, но повторение — мать учения, а он слишком одержим тобой, чтобы отпустить твоё имя со своих губ. — Нет, не нормальный, — его голос опустился до хриплой ядрёной честности. — Я не был нормальным с того дня, как ты сказала «нет» и дала понять, что я для тебя пустое место. — Как я могу сказать тебе «да», когда у меня есть причина в тебе сомневаться? — ты толкнула его в плечо вдруг, рассыпав бусинами на полу остатки благоразумия. Хёнун даже не шелохнулся. Наверное, ты даже благодарна сейчас была ему — он вскрыл нужный нарыв и выпустил гной. Стал катализатором разговора, которого ты со страхом, но ждала. — Ты меня сталкерил, преследовал постоянно! Совал свой нос, куда нельзя, манипулировал! Извини, но это не похоже на красивое ухаживание! Ублюдок, тот вдруг расцвёл в улыбке. Всей пятернёй взбудоражил русость своих волос, на секунду опустив глаза. А после резко посмотрел на тебя, прострелив тебе грудь одним взглядом. — Знаю, — выдал наконец. — Я был идиотом. Я не знал, как подойти к тебе, не ведя себя при этом как мудак. Так что да, я сталкерил твои стихи в школьном блоге. Слушал все твои песни, которые ты пела. Я тебя одну себе хотел и ко всем ревновал, потому пустил слухи. Может, это и жутковато, но разве я сталкер? — Нет, ты псих, Хёнун! Его глаза метнули искру отчаяния. Ладони запотели вмиг. В голосе он вдруг задрожал, опустил голову перед тобой. — Я восхищался тобой, а не следил… Мысли замельтешили крупными буквами перед глазами и вдруг стало жарко. Так жарко, что даже Хёнуна обжёг твой стыд в щеках. Он шагнул ближе, пальцами жадными беспрепятственно скользнув к тебе на талию. Замялась, зашуршала школьная рубашка и так тепло вдруг стало там, где он тебя коснулся. Плохая истина, неправильная, но единственная — ты в короткий момент успела прочувствовать свою власть над ним. Оттолкнув, ты вдруг приняла, что эти уродливые его жесты тебе нравились. Больная связь под приправой взаимных манипуляции — это то, чем вы кормили друг друга. Хёнун — твой, а ты — его. Влюбленный безумец носом ткнулся тебе в шею и затих. Пропасть между вами шире не стала, но надо же проложить теперь мост? Он попробует снова пойти навстречу, только бы ты не пустилась снова в бега. — Скажи мне... — пальцы его невесомо на твою руку легли. — После всего того, что я сказал, я всё также тебя недостоин? Пальцы скользнули к руке, крепче сжались наручником на запястье. — Ведь каждый раз, когда я пытаюсь вести себя хорошо — правда, чёрт возьми, пытаюсь — ты смотришь на меня, как на монстра. Так что мне делать? Притворяться? Я не могу притворяться. У меня уже давно не выходит притворяться. В порыве внезапном, сыром и жадном он вжал тебя в своё тело, а ты, вдруг уставшая от тяжести своих мыслей, обмякла в жадных руках. Неоправданно всё это было: твоя жестокость к нему, его поступки уродливые и в ревность вывести тебя попытки. После битвы равной, но абсолютно бессмысленной, два бойца пали. Два глупых бойца на нитях нерв своих наигрались, разорвали их струны, а теперь остались наедине. Наверное, надо было так поступать изначально. — Я перестану вести себя как мудак, если ты перестанешь притворяться, что не чувствуешь ко мне хоть что-то. Ты вдруг сморгнула слезу: облегчения ли, усталости ли. — Мера, к которой ты вынужден был прийти, чтобы я на тебя посмотрела, отвратительна. — Ты не лучше со мной поступила. — Ты жалкий идиот, извращенец-сталкер, — медленно пытаешься к решению ты. — Ты злая бессердечная эгоистка. Горькой усмешкой ты ткнулась ему в ключицу. Там, чуть ниже, под белой простой рубашкой школьной, колотилось лихорадочно сердце. Живое и глупое, совсем как твоё. — Мы стоим друг друга, Хёнун.