Двадцать Два (22)

      Актовый зал гудел, как улей, в который плеснули кипятком. Студенты втекали в распахнутые двери сплошным потоком — нарядные, шумные, слегка растерянные оттого, что привычные стены, ещё вчера пахнувшие хлоркой и штукатуркой, сегодня пахли чем-то приторным — то ли корицей, то ли ванилью, то ли приближающимися каникулами. Гирлянды, которые ещё два дня назад висели криво и грозили рухнуть на чью-нибудь голову, теперь сияли ровным золотым светом и даже не мигали — спасибо тому парню с паяльником, которого все проклинали, а он, как выяснилось, просто делал свою работу. Со стен свисали связки стеклянных шаров и красно-белые леденцовые трости из папье-маше, а подоконники были щедро присыпаны искусственным снегом — ватой с блёстками, которая налипала на рукава и ещё долго потом находилась в самых неожиданных местах. В углу, у пожарного выхода, двое первокурсников безуспешно пытались приладить на место отвалившуюся картонную снежинку размером с автомобильное колесо.       Чимин сидел в третьем ряду и пытался не думать о том, как сильно у него всё болит. Голова болела. Глаза болели. Даже волосы, кажется, болели — каждая прядь, которую он сегодня битый час укладывал, мстила ему за вчерашнее. Но со стороны это было незаметно. Со стороны он выглядел почти как человек. Чистая белая рубашка, идеально выглаженные серые штаны. Только лёгкий макияж под глазами держался на честном слове.       На соседнем сиденье, разумеется, сидел Тэхён.       Тот тоже выглядел подозрительно хорошо. Розовые волосы были аккуратно выстроены лаком, вместо привычной растянутой толстовки — тёмно-бордовая рубашка, а на запястье позвякивал браслет, которого Чимин раньше не видел. От обоих пахло так, будто они собрались не на студенческий фестиваль, а на красную дорожку. Это, конечно, было не просто так. После вчерашнего обоим требовалась броня — и лучшей бронёй, чем собственное безупречное отражение, пока не придумали. — Ну и видок у тебя, — сказал Тэхён вместо «привет», когда Чимин только плюхнулся рядом. — Ты на себя посмотри, — парировал Чимин, не поворачивая головы. — Ты чего так вырядился? — Я не вырядился. Я при параде. Это разные вещи. — Ага, практически антонимы. — Вот именно. — Тэхён помолчал, ковыряя браслет, и спросил уже другим, более осторожным тоном: — Ты как вообще выжил? Последнее, что я помню — ты отключился и тебя уносил твой… — Я в курсе, — перебил Чимин быстрее, чем следовало. — Давай не сейчас. — А когда? После Нового года? После того, как вы поженитесь и заведёте троих котиков?       Чимин возвёл глаза к потолку, туда, где переливалась золотая мишура, и мысленно взмолился, чтобы на сцену поскорее вышел Сокджин с пафосной речью. Сокджин не выходил. Пришлось применить запрещённый, но безотказный приём. — Давай-ка я тебе напомню, где ты сегодня проснулся. И поинтересуюсь, что было после звонка?       Тэхён мгновенно сдулся. Огонёк в глазах погас, сменившись сложной гаммой чувств — смущение, лёгкий ужас и, вот ведь парадокс, какая-то почти неуловимая гордость. Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок так, будто там были написаны все ответы. — Я позавтракал с ним, — выдохнул он тоном человека, признающегося в государственной измене. — С Чонгуком? — Нет, блять, с президентом Южной Кореи. Конечно, с Чонгуком. — И как?       Тэхён набрал в грудь воздуха — явно репетировал этот рассказ, но одно дело репетировать про себя, и совсем другое — выкладывать вслух. — Сначала было ужасно. Я еле вышел из того туалета, и то потому, что он начал беспокоиться, нет ли у меня проблем с желудком. Потом пришёл на кухню и увидел тот самый утренний фуршет. — И что там было, тосты с джемом? — Неважно, что! — Тэхён взмахнул рукой так резко, что снова чуть не задел проходящую мимо девушку. — Важно то, что я сел за стол и не знал, куда смотреть. А он сел напротив и смотрел на меня. И молчал. А потом сказал…       Тэхён осёкся, и его уши начали стремительно розоветь. — Что? — подался вперёд Чимин. — Он сказал: «Хён, ты очень красивый, когда спишь». Ну так, чтоб я ещё раз убедился в произошедшем.       Чимин прикусил губу. Смеяться сейчас было стратегически опасно. — Ну я не выдержал и спросил прямо: «Между нами вчера что-то было?» — продолжил Тэхён, глядя куда-то в сторону сцены. — И он… Он поклялся. Серьёзно. Сказал: «Хён, я бы никогда так не поступил. Ты был пьяный. Я не знал твоего адреса. Я не знал, куда тебя везти, поэтому привёз к себе. Уложил в кровать, дал свои вещи, а сам лёг на диване». И он показал диван. Там действительно была подушка и смятое одеяло.       Чимин медленно кивнул. Внутри у него происходило что-то сложное — на границе между «я же говорил, что он хороший парень» и «почему у них всё так, а у меня…». — А потом он сказал… — голос Тэхёна дрогнул и упал почти до шёпота. — Что? — Он сказал: «Хочешь посмотреть видео со вчера? Там, где мы все веселились?». И я, как последний идиот, согласился. — И что было на видео?       Тэхён медленно, с выражением глубокого экзистенциального ужаса, повернул голову к Чимину. — Компромат, Чим. Самый настоящий компромат. Всё, что тебе нужно знать: фокусник из меня херовый. И, возможно, мне пора в актёрское.       Чимин открыл было рот, но Тэхён поднял ладонь, останавливая его: — Не спрашивай. Это видео удалено с телефона, из корзины и из моей памяти. Я закрыл гештальт. И тебе советую. — Хосок хотя бы смеялся? — Хосок плакал. — Тэхён вздохнул. — И Намджун не мог дышать. А Чонгук говорил, что я бы в любом искусстве преуспел. — И что ты ему ответил? — Что я вообще-то трагик, а не комик. И что они просто не поняли глубину номера. — Тэхён помолчал. — Короче. Тема закрыта. Навсегда.       Чимин фыркнул, но спорить не стал.       Они помолчали. Вокруг шумели студенты — кто-то искал свои места, кто-то фотографировался, кто-то громко обсуждал, будет ли сегодня нормальный алкоголь или только тот жуткий пунш, которым поили в прошлом году. — Дружище, — позвал Тэхён, и его голос вдруг стал очень тихим. — Что? — Ты сказал, что мы пойдём ужинать вдвоём. Ты обещал. А в итоге там был Чонгук. И твой хмурый спортсмен. И Хосок. И Намджун. Откуда они все взялись?       Чимин почувствовал, как совесть, наконец, кольнула где-то под рёбрами — метко и без промаха. — Чонгук попросил помочь. Я просто сказал ему, куда мы идём. Я не думал, что он возьмёт с собой всех остальных. — Ты сдал меня, — констатировал Тэхён. — С потрохами. — Я не сдавал. Я немножко… поспособствовал. — Это называется «сдал». — Ладно, — Чимин поднял руки, признавая поражение. — Сдал. Но без злого умысла.       Тэхён вздохнул — долго, протяжно и очень театрально, но в этом вздохе уже не было настоящей обиды. — Знаешь что, — сказал он, выпрямляясь. — Давай просто забудем о вчерашнем. Ты забываешь всё, что случилось с тобой, я забываю всё, что случилось со мной, и мы двигаемся дальше. Как обычно.       Чимин хмыкнул. «Забыть». Ага. Особенно ту часть, где он стоял, прижатый лопатками к холодной стене, и чувствовал, как чужие пальцы сжимают волосы на затылке. — Идёт, — сказал он вслух. — Забыли.       Тэхён кивнул, явно довольный совершённой сделкой, а потом добавил — уже совсем другим, почти мечтательным тоном: — Хотя… Он правда был очень милый. Я когда выходил, он стоял в коридоре и держал в руках мой шарф. Протянул и сказал: «Хён, на улице холодно, ты забыл». Я даже не помнил, что был в шарфе.       Чимин покосился на него. Тэхён смотрел куда-то в сторону сцены, но уши снова предательски порозовели. — Ты сейчас расплачешься от умиления, — заметил Чимин. — Ничего подобного. Просто констатирую факт. Шарф был забыт, мне его вернули. — Ага. — Чего «ага»? — Ничего. Просто факт хороший. И шарф хороший. — Вот именно, — Тэхён задрал подбородок и скрестил руки на груди, но розовые уши всё испортили.       Свет в зале начал медленно гаснуть. Гул голосов стал тише, а потом и вовсе превратился в приглушённый шёпот. Прожекторы на сцене ожили, выхватывая из темноты тяжёлый бордовый занавес и микрофонную стойку в центре. Искусственный снег на подоконниках тускло мерцал в полумраке, а стеклянные шары под потолком ловили последние отблески гаснущих ламп.       На сцену вышел Ким Сокджин.       Выглядел он сегодня совсем иначе — не как вечно уставший куратор, а как человек, который точно знает, зачем он здесь. Тёмно-синий костюм сидел безупречно, волосы были уложены, а в глазах светилось что-то, что Чимин не сразу смог распознать. Гордость. Сокджин обвёл взглядом притихший зал и улыбнулся — не вымученно, не устало, а по-настоящему. — Добрый вечер, — начал он, и его голос разнёсся под сводами легко и чисто. — Я рад видеть вас всех здесь. В этом году мы много работали. Сдавали сессию. Нервничали. Иногда прогуливали. Иногда спали на парах. Иногда списывали и делали вид, что ничего не было…       По залу прокатилась волна смешков. Кто-то с задних рядов крикнул: «Это не мы!», и смех стал громче. — Но сегодня — особенный вечер. Мы не просто закрываем очередной год. Мы празднуем то, что мы есть друг у друга. — Он выдержал паузу, и в зале стало совсем тихо. — Сначала официальная часть. Потом выступления. А потом… — он улыбнулся чуть шире, — потом вечеринка. И я надеюсь, что никто не будет танцевать на столах.       Из зала снова кто-то выкрикнул — Чимин готов был поклясться, что это Хосок, — «Ничего не обещаем!», и зал взорвался аплодисментами.       Чимин хлопал вместе со всеми и чувствовал, как внутри — впервые за целый день — начинает отпускать. Гирлянды, леденцовые трости и рассыпанный по подоконникам искусственный снег делали своё дело: зал больше не был университетским, он был новогодним. А впереди — вечер, который обещал быть как минимум интересным.       Где-то на краю сознания тихо пульсировала мысль: «Он тоже здесь. Где-то в зале». Но Чимин запретил себе думать об этом.       Сейчас — только фестиваль. Всё остальное — потом.

***

      Официальная часть закончилась. Сокджин ещё договаривал последние слова со сцены, а студенты уже начинали подниматься с мест — кто-то потягивался, разминая затёкшую спину, кто-то лез в телефон, кто-то выискивал друзей в соседних рядах и махал руками. Объявили перерыв перед выступлениями, и актовый зал загудел с новой силой — теперь уже не сдержанно, а по-настоящему, в полный голос.       Двери распахнулись, и в зал начали вливаться выступающие. Те, кто ещё полчаса назад нервно поправлял костюмы за кулисами, теперь высыпали в общий поток — раскрасневшиеся, взбудораженные, с блёстками на щеках и в сценическом гриме. Кто-то тащил гитару, кто-то путался в длинном платье и чертыхался, кто-то на ходу повторял слова — «не забыть, не забыть, не забыть…».       Чимин поднялся с места, разминая шею. Тэхён куда-то исчез — кажется, его утащил Хосок, который пронёсся мимо со словами «Тэ, ты должен увидеть, что они сделали с моим костюмом, это катастрофа, пойдём». И непонятно было, с каких пор они уже такие друзья.       Чимин остался один и теперь лениво оглядывал зал, прикидывая, как скоро можно будет незаметно сбежать к фуршетному столу. — Чимин-хён!       Он обернулся на голос и не сразу узнал окликнувшего.       Ли Уджин пробирался к нему сквозь толпу — но это был совсем не тот Уджин, которого Чимин помнил по коридору. Плечи расправлены, чёлка, обычно закрывавшая пол-лица, убрана за ухо, а на губах — не привычная напряжённая линия, а почти улыбка. Он был в красном рождественском лонгсливе с оленями, и на шее появился тонкий серебряный шнурок с кулоном, которого Чимин раньше не видел. И в целом он выглядел так, будто его наконец вытащили из тени на свет. Может, дело в празднике. Может — в чём-то другом. — Уджин-ши, — Чимин улыбнулся и чуть склонил голову. — Ты чего такой нарядный? — Девчонки заставили, — выдохнул Уджин, останавливаясь в шаге от него. Голос всё ещё звучал тихо, но в нём появилось что-то новое — какая-то почти весёлая обречённость. — Сказали, что я не могу идти на фестиваль в «траурном свитере». Пришлось переодеваться в то, что нашлось. А нашлось вот это. — Девчонки были правы, — заметил Чимин, оглядывая его. — Тебе идёт.       Уджин смутился и опустил глаза, но улыбка никуда не делась. Он переступил с ноги на ногу, будто решаясь на что-то, а потом выпалил — быстро, словно боялся передумать: — Хён, я хотел сказать спасибо. — За плакат? — И за плакат тоже. Но вообще — за всё. За то, что тогда подошёл. За то, что попросил помочь. — Уджин поднял взгляд, и в нём было столько искренней благодарности, что Чимин на секунду растерялся. — Если бы не ты… я бы, наверное, так и сидел один. А теперь я общаюсь с очень крутыми людьми. С Суджин, с Хаыль, с Джиён… Они, конечно, немного сумасшедшие, но в хорошем смысле.       Чимин почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое — почти такое же, как в детдоме, когда малыши рисовали ему ёжиков с бантиками. — Не за что, — сказал он и хлопнул Уджина по плечу. — Я рад, что вы подружились. Ты сам к ним вышел. Я только дверь приоткрыл. — Всё равно спасибо, — упрямо повторил Уджин. — И ещё… ты придёшь на выступление? Девчонки очень старались. У них правда крутой номер. Я помогал с фоном. Ну, с картинками, которые будут на проекторе. Они сказали, без меня ничего бы не получилось, но это они преувеличивают, конечно… — Приду, — перебил его Чимин. — Обязательно. Куда я денусь.       Уджин просиял. Он ещё раз кивнул — быстро, по-птичьи, — развернулся и почти побежал обратно к своей компании.       Чимин проводил его взглядом. У сцены, где стояли девчонки из их группы, Уджина тут же затянули в какой-то разговор, и он — Чимин видел это отчётливо — рассмеялся. Негромко, но искренне.       Чимин улыбнулся. Одна маленькая победа. Очень маленькая, но настоящая.

***

      В другом конце зала, у стены с леденцовыми тростями, стояли двое.       Юнги смотрел в толпу, но не на выступающих, не на сцену и не на Хосока, который где-то там размахивал костюмом. Он смотрел в одну конкретную точку. Туда, где Пак Чимин только что хлопал по плечу какого-то тощего паренька, а тот сиял так, будто ему только что вручили Нобелевскую премию. — Что это за слащавый тип рядом с Паком? — спросил Юнги, не поворачивая головы.       Намджун, стоявший рядом с неизменной бутылкой воды, проследил за его взглядом. Присмотрелся. Пожал плечами. — Понятия не имею. Первокурсник какой-то. Кажется, с художественного. — И что ему нужно? — Чимину? — Намджун хмыкнул. — Судя по выражению лица этого парня — ничего. Ему уже всё дали. Смотри, как светится.       Юнги перевёл взгляд на Намджуна. Тот улыбался — с явным удовольствием, с предвкушением, как человек, который знает, куда нажимать, и сейчас нажмёт. — У Чимина, похоже, тоже есть фанаты, — протянул Намджун, делая глоток воды. — Кто бы мог подумать. Симпатичный мальчик вообще. Скромный. Вежливый.       Юнги сжал зубы. Ничего не сказал. Только скрестил руки на груди и снова уставился в толпу, где Пак Чимин — его, между прочим, фанатка, а не чья-то ещё — всё ещё стоял у сцены и смотрел вслед ушедшему первокурснику с дурацкой мягкой улыбкой. — Я к фуршету, — бросил он коротко и отлепился от стены. — Передавай Чимину привет, — крикнул Намджун ему в спину и, кажется, даже не пытался скрыть смешок.       Юнги не обернулся.

***

      Холл гудел. После тишины актового зала во время открытия, здесь было шумно, тесно и пахло фруктами. Вдоль стен выстроились столы с белыми скатертями — местами уже помятыми и залитыми пуншем, — а на них громоздились подносы с бутербродами, имбирным печеньем и оранжевыми горами цитрусов.       Чимин стоял у дальнего края и чистил уже второй плод. Пальцы стали липкими, дольки получались неровными, потому что голова была занята совсем другим. В ней прокручивалась одна и та же картинка: холодная стена, чужая куртка на плечах, пальцы в волосах и дыхание на грани поцелуя. Он не знал, куда деть это воспоминание. И не знал, помнит ли Мин. А если помнит — что теперь с этим делать? Делать вид, что ничего не произошло? — Пак.       Чимин вздрогнул и едва не выронил мандарин.       Юнги возник сбоку — бесшумно. Выглядел он до неприличия хорошо — чёрная рубашка с засученными до локтей рукавами, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывающая ключицы и тонкую серебряную цепочку. Отросшие волосы были небрежно собраны в маленький хвостик на затылке, несколько прядей выбились и падали на виски. Собранный, расслабленный и совершенно невыносимый. — Ты чего подкрадываешься? — спросил Чимин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. А про себя думал: — «Ну вот и всё… Мне никуда не спрятаться… Как всегда…» — Я не подкрадываюсь. Ты просто глохнешь, когда думаешь. — Я не думаю. — Конечно. А складка между бровей — это просто новый тренд. И мандарин ты чистишь так, будто он тебе должен денег.       Чимин опустил взгляд на свои руки. Долька действительно выглядела помятой. Он ослабил хватку и положил её на край тарелки. — Я просто задумался. — О чём? — О мандаринах.       Юнги хмыкнул, но развивать тему не стал. Вместо этого он замолчал. И это было странное молчание — не ленивое, не расслабленное, а сжатое, будто он собирался с силами. Потёр шею. Отвёл взгляд. Снова посмотрел. — Слушай, — начал он и осёкся. — Я это… вчера. На улице. Перегнул палку.       Чимин замер. — Ну, с этим… — Юнги поморщился и сделал неопределённый жест рукой. — Со стеной. Я пьяный был. Не рассчитал. В общем… мне жаль, Пак. Искренне.       Он мялся. Мин Юнги реально мялся — переступал с ноги на ногу, тёр затылок, и уши его розовели так же предательски, как тогда, в раздевалке. Чимин смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то отпускает. — Забей, хён. Всё нормально. Правда, — ответил блондин и постарался улыбнуться.       Юнги выдохнул. Плечи опустились. И в ту же секунду его лицо неуловимо изменилось — вернулось то самое выражение, которое Чимин знал слишком хорошо. Предвкушение перед очередным стёбом. Как у кота, заметившего что-то съедобное. — Ну вот и славно, — сказал он и посмотрел на тарелку.       А потом наклонился и взял ртом мандариновую дольку прямо с ладони Чимина. Губы скользнули по кончикам пальцев — тёплые, едва ощутимые. Долька исчезла. Юнги выпрямился, зажевал и посмотрел на Чимина с невозмутимым видом.       Чимин застыл. Рука всё ещё висела в воздухе. — М-мой мандарин? — Ага. Вкусный. — Юнги облизал губы. — Ещё есть?       Чимин опустил взгляд на тарелку. Там оставалось ещё несколько долек. Он не успел ничего ответить — Юнги снова наклонился и забрал вторую. Так же ртом. Так же мимолётно касаясь пальцев. — Сладкие, — констатировал он, дожёвывая. — Сам чистил? — Я… да. — Чимин смотрел на оставшиеся дольки и не понимал, хочет ли он, чтобы это продолжалось, или чтобы немедленно прекратилось, потому что сердце сейчас пробьёт рёбра. — Ещё хочешь? — Хочу.       Третья долька. Теперь Юнги даже не торопился — наклонился медленнее, почти лениво, и Чимин мог бы поклясться, что уголок его губ дёрнулся в усмешке за секунду до того, как коснуться пальцев. Губы задержались чуть дольше, чем нужно. Чимин перестал дышать.       Юнги выпрямился. Прожевал. Сделал глотательное движение. И посмотрел на Чимина с абсолютно серьёзным лицом. — Ты чего на меня смотришь?       Чимин моргнул. — Что? — Стоишь, уставился. Мандаринов нет. — В смысле — нет? Ты их только что съел. Три штуки. — Не понимаю, о чём ты. — Юнги скрестил руки на груди и прислонился бедром к столу. — Ты стоишь с пустыми руками. Никакого мандарина не было. — Ты сейчас серьёзно?! — Абсолютно. — Юнги приподнял брови, изображая вежливое непонимание. — Тебе показалось. Может, пунша перепил? Говорят, в этом году он особенно коварный. — Я не пил пунш! Я стоял тут, чистил мандарин, подошёл ты, сказал: «Извини, перегнул палку», а потом съел три дольки с моей ладони! Ртом! — Интересная история. — Юнги задумчиво потёр подбородок. — У тебя богатое воображение. Тебе надо книги писать. Или сценарии для дорам. — Юнги-хён! — Что? Я пытаюсь помочь. Ты придумал мандарин, придумал, что я его съел, придумал, что я трогал твою руку ртом… — Ты не трогал мою руку ртом! Ты просто… — Чимин осёкся, понимая, что сейчас сам себя закопает. — Ага. Я просто. Что? — Юнги наклонил голову набок, и в его глазах плясали черти. — Ты… газлайтишь меня мандаринами. Это новый уровень. — Мандаринов не существует. Это коллективная галлюцинация. Новогодняя. — Целая гора мандаринов на столе — коллективная галлюцинация?! — сорвался Чимин и указал на стол. — Ну вот, видишь. Ты уже и гору видишь. Запущенный случай.       Чимин засмеялся. Смех вырвался сам, и с ним ушло напряжение, державшее весь день. Ушёл страх, что после вчерашнего всё станет неловким и чужим. Нет. Он здесь. Рядом. Только что извинился — искренне и неловко, — а потом съел три мандариновые дольки с руки и теперь утверждает, что их не было. — Ты невозможный человек, — сказал Чимин, вытирая глаза. — Я вообще не понимаю, о чём ты, — повторил Юнги, но уголок губ дёрнулся вверх. — Ладно. Допустим. Чисто гипотетически. Если бы я съел твои мандарины… — Ты их съел. — Гипотетически. Я бы сказал — спасибо. И попросил бы ещё.       Чимин фыркнул и потянулся за новым плодом, но Юнги его опередил. Взял с тарелки целый мандарин и положил в карман. — А это зачем? — Запасной. — Юнги похлопал по карману. — Вдруг этот тоже исчезнет. — Ты же сказал, что мандаринов не существует. — Я солгал.       Он развернулся на пятках и пошёл в сторону зала. Не обернулся — только поднял руку в коротком прощальном жесте и скрылся в толпе.       Чимин остался стоять у стола. В одной руке — смятая салфетка, на пальцах — липкий сок и призрак чужих губ. Он посмотрел на мандариновую гору. Потом туда, где в толпе мелькнул и исчез небрежный чёрный хвостик. — «Он совсем не меняется…»       Чимин улыбнулся и потянулся за новым плодом. На всякий случай. Вдруг и правда исчезают.

***

      В какой-то момент Тэхён понял, что больше не может. Шум, музыка, мелькание лиц, бесконечные вопросы «ты с какого курса?» и «а ты чьё выступление ждёшь?» — всё это слилось в один гудящий ком. Ему нужно было тихое место. Хотя бы на десять минут.       Он вспомнил про кабинет, где они с Чимином убирались перед фестивалем. Маленький, в конце коридора, вдали от актового зала. Никому не нужный.       Дверь поддалась. Внутри было темно — только уличный фонарь светил сквозь незашторенное окно, заливая пол жидким оранжевым светом. Пахло мелом и старыми газетами. На столе до сих пор лежали забытые кем-то обрезки цветной бумаги и сломанный степлер. Тэхён сел на подоконник, прижался лбом к холодному стеклу и выдохнул.       Наконец-то. Тишина.       Дверь скрипнула. — Хён?       Тэхён зажмурился. Не обернулся. Голос младшего он уже выучил наизусть. — Ты серьёзно? Я специально ушёл туда, где никого нет! — Я тоже ушёл туда, где никого нет, — Чонгук закрыл за собой дверь и щёлкнул замком. — Совпадение. — Ты шёл за мной. — Возможно.       Тэхён наконец повернулся. В полумраке он разглядел его: всё та же белая толстовка, та же дурацкая кепка козырьком назад, те же кроссовки. Чонгук был, кажется, единственным человеком во всём университете, кто не нарядился к Новому году. Как будто для него фестиваль — это просто ещё один день. Или как будто ему было всё равно, как он выглядит. И то и другое бесило Тэхёна одинаково сильно. — Ты вообще знаешь, что сегодня праздник? — спросил он, скрещивая руки на груди. — Все нарядились. Девчонки в блёстках. Хосок вообще в костюме с пайетками, я видел. А ты как будто из прачечной вышел.       Чонгук опустил взгляд на свою толстовку, будто только что вспомнил, во что одет. — Мне удобно. — Это заметно. — Тебе не нравится? — Мне всё равно, — соврал Тэхён и отвернулся к окну.       Чонгук прошёл вглубь кабинета и сел на край стола, рядом с обрезками бумаги. Некоторое время они молчали. Тишина была не такой уж и тихой — где-то вдалеке, за стенами, бухал басами чей-то саундчек. — Почему ты сбежал сегодня? — спросил Чонгук наконец. — Я не сбегал. Я просто ушёл. — Ты сказал «спасибо за завтрак» и вылетел за дверь, как будто за тобой гнались. Я не успел даже… — он осёкся и покачал головой. — Даже что? — Неважно. — Нет уж, договаривай.       Чонгук помолчал, глядя в пол. — Я хотел спросить, можно ли тебя проводить. Или хотя бы вызвать такси. Или хотя бы… я не знаю. Услышать что-то, кроме «спасибо за гостеприимство» таким тоном, будто ты извиняешься за то, что существуешь.       Тэхён стиснул зубы. — Я не извинялся за то, что существую. — Да? А мне показалось, что да. Ты всегда так делаешь. Говоришь «отойди», «отстань», «не смотри на меня так». Будто я тебя преследую. Будто я прокажённый какой-то. — Ты не прокажённый, — буркнул Тэхён. — Тогда почему ты всё время убегаешь? Сегодня утром. Вчера в туалете. Ты спрятался в туалете, хён. От меня. Что я такого сделал? — Ничего! — Тэхён всплеснул руками. — В том-то и дело, что ничего! Ты просто… ты… — Я что? — Ты смотришь на меня! И говоришь всякое! И я не знаю, что с этим делать, понимаешь? Я не знаю, как реагировать, когда ты говоришь, что я красивый, когда сплю! Я не знаю, как реагировать, когда ты помнишь про мой дурацкий шарф! Я вообще не понимаю, как ты умудряешься быть таким…       Он осёкся, подбирая слово. Чонгук ждал. — Каким? — спросил он тихо. — Таким… настоящим. Всё время. Без выходных. Ты хоть иногда устаёшь?       Чонгук не ответил. Он смотрел на Тэхёна, и в полумраке его лицо было серьёзным, совсем не таким, как обычно. Без улыбки. Без кроличьих зубов. Просто тёмные глаза и плотно сжатые губы. — Хён, — сказал он, и голос его прозвучал иначе. Без привычной лёгкости. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял. Это не шутка. Всё, что я говорю. Всё, что я делаю. Это не игра и не спор. Я не пытаюсь тебя завоевать или переупрямить. — Он поднял голову и посмотрел на Тэхёна в упор. Даже в полумраке было видно, как блестят его глаза. — Ты мне просто… очень нравишься. По-настоящему.       Тэхён сглотнул и отвёл взгляд. Браслет на запястье звякнул — он снова его крутил. — Чонгук… — Нет, подожди. Я не закончил. — Чонгук выдохнул и запустил пальцы в волосы, сбив кепку. — Ты спрашивал, было ли что-то между нами вчера. Я сказал — нет. И это правда. Но я не сказал тебе, чего мне это стоило. А ты не спросил.       Он шагнул ближе. Теперь они стояли почти напротив друг друга, разделённые только узкой полосой света на полу. — Сегодня утром, когда ты спал, я сидел рядом и не мог дышать, — сказал Чонгук тихо. — Ты лежал в моей кровати, в моей футболке, и ресницы у тебя дрожали — тебе, наверное, что-то снилось. И я подумал: если я сейчас пошевелюсь, ты проснёшься, и всего этого не станет. Поэтому я просто сидел и смотрел. И забывал, как дышать. — Чонгук… — голос Тэхёна дрогнул. — Ты когда нервничаешь, всё время трогаешь руки, — продолжил Чонгук, и слова полились быстрее, как будто он боялся, что его перебьют. — Вот как сейчас. Ты крутишь браслет на запястье, и он звякает. Ты думаешь, никто не замечает, но я слышу. И когда ты подкрашиваешь волосы, ты потом ещё неделю ходишь и нюхаешь кончики — проверяешь, держится ли запах краски. Ты смеёшься с закрытыми глазами, когда смешно по-настоящему, и никогда — когда просто вежливо. Ты задерживаешь дыхание на секунду перед тем, как сказать что-то важное. Вот прямо как сейчас. — Я не… — Задержал. Только что.       Щёки Чонгука горели — даже в темноте было видно. Он тараторил, сбивался и не мог остановиться, будто прорвало какую-то плотину. Будто если он не скажет всего этого сейчас — шанса уже не будет. — А ещё ты ешь бутерброды по слоям. Ты думаешь, никто не видит, но я вижу: сначала хлеб, потом колбасу, потом второй хлеб. Ты всегда оставляешь чайную ложку в кружке. И когда тебе звонят с незнакомого номера, ты сначала смотришь на экран три секунды, а потом сбрасываешь, и только потом говоришь: «Наверное, ошиблись». А ещё ты… — Достал! — выкрикнул Тэхён.       И шагнул вперёд.       Схватил его за ворот толстовки. Притянул к себе. И поцеловал.       На секунду всё замерло. Чонгук застыл, не успев закрыть рот, и Тэхён почувствовал его удивлённый выдох прямо в свои губы — горячий, рваный. А потом Чон ответил.       Его руки легли на поясницу Тэхёна — сначала осторожно, будто спрашивая разрешения, а потом увереннее, притягивая ближе. Тэхён отпустил ворот толстовки и запустил пальцы в волосы на затылке Чонгука — мягкие, спутанные после кепки. Губы у Чонгука были тёплые и чуть сухие, и он целовался не спеша, но жадно — так, будто всё ещё не верил, что это происходит, и боялся расплескать. Тэхён чувствовал, как бешено колотится его сердце — или, может быть, это было его собственное.       Поцелуй замедлился. Из неожиданного и резкого он стал другим — глубоким, тягучим. Чонгук чуть наклонил голову, меняя угол, и его нижняя губа мягко скользнула между губ Тэхёна. Тот выдохнул — тихо, почти беззвучно — и прижался теснее, сокращая последние миллиметры, которые ещё оставались между ними. Время перестало иметь значение. Были только пальцы Чонгука, которые медленно гладили его спину через ткань рубашки, и его дыхание, которое смешивалось с его собственным, и тишина, которая стала вдруг оглушительно громкой.       Когда они наконец отстранились — самую малость, ровно настолько, чтобы видеть лица друг друга, — Чонгук смотрел на него так, будто только что увидел впервые. — Хён, — прошептал он. — Заткнись, — сказал Тэхён, но без злости. Голос дрожал. — Ты слишком много говоришь. Всегда. Просто… помолчи.       Чонгук остановился. Ровно секунду. А потом улыбнулся — своей дурацкой, кроличьей, ослепительной улыбкой, и в полумраке кабинета она была как вспышка. — Ты меня поцеловал, — сказал он. — Я знаю. — Это значит «да»? — Это значит «заткнись и не порти момент».       Чонгук послушно замолчал и потянулся обратно к губам старшего. Но улыбка никуда не делась. Он всё ещё держал ладони на пояснице Тэхёна, и тот не отодвинулся. На подоконник падал оранжевый свет уличного фонаря. В актовом зале, где-то далеко, начинались выступления. А здесь, в тёмном кабинете в конце коридора, было тихо и очень, очень тепло.