История одного омеги

      Meanwhile…       Тишина на большой, хорошо обжитой студии на окраине Любляны была редким гостем. Обычно, даже, если здесь оставался кто-то один из большой дружной семьи Joker Out, всё равно умудрялся навести шума. Поэтому, первый момент, зайдя в помещение, Наце и решил, что он пришёл первым. Однако в следующую минуту увидел куртку Бояна. Обшарив взглядом студию, он заметил и самого вокалиста, лежащего на низком диванчике и что-то напряжённо смотрящего на ноутбуке. Уши его были заткнуты наушниками, что позволило подкрасться очень близко прежде чем задать вопрос:       - Чем занят?       - Смотрю заявки других участников, - лениво отозвался Боян, вынув из ушей наушники и отключив их от ноутбука. Зазвучал пронзительный и смутно знакомый голос женский голос.       - Что в переводе с бояновского на человеческий означает «Накручиваю себе нервы»? – недовольно проворчал Наце.       - Я и без них чувствую себя полнейшим самозванцем, - пожав плечами, Боян вернул внимание экрану. – Нам там явно не место…       - Начинается… В конце недели первая пре-пати, познакомился бы там с ними, и песни там же первый раз послушал бы, себя бы показали, сразу с живой реакцией! А сейчас ты кормишь свой синдром самозванца с большой ложки! Отдай компьютер!       Наце потянул ноутбук на себя, но Боян упрямо впился в клавиатуру. От рывка басиста его палец неловко соскользнул по сенсору, трек переключился… Небольшое пространство студии буквально заволокло частым пульсом басовых струн, в который почти тут же вплёлся голос. Хрипловатый, со скачущей тональностью, но при этом на удивление чистый, будто заполняющий вены, в ритме ускоряющегося сердцебиения горько-сладким, обжигающе-холодным алкоголем. Вспышки света, переливы цветов – салатовый, чёрный, жёлтый… Голубой. Голубые как небо глаза невысокого неказистого полноватого мужчины на абсолютно незнакомом языке зачитывающего не то осовремененное до неузнаваемости древнее заклятие, не то исповедь, положенную на мелодию, рождённую, казалось космосом – технологиями далёкого будущего из далёкой-далёкой Галактики…       Оба альфы дёрнулись, уставившись в экран.       Наце не собирался слушать песни до первого концерта в конце недели, но теперь его наполняла уверенность, что только что он лично познакомился с сильнейшим из всех возможных своих соперников.       Боян смотрел на экран не моргая и не дыша, хотя больше всего ему хотелось закрыть уши руками и закричать. Закричать от переизбытка эмоций, затопивших его сознание. Они шли не только от человека на экране, но и откуда-то изнутри, из сердца, до этого момента не знавшего, казалось никаких чувств. Из души, растерзанной и израненной, закрывшейся, уставшей, отрастившей миллион ядовитых колючек и болезненное чувство юмора, позволяющей приблизиться только паре человек и то – лишь на шаг ближе, чем всем остальным.       - А вот и победитель, - проговорил медленно Наце, с трудом отлепив пересохший язык от нёба.       - И после этого у меня комплекс самозванца? – каким-то совершенно другим, нежели 3 минуты назад голосом поинтересовался Боян. Захлопнув ноут, он резко поднялся с дивана и направился к кулеру, чтобы промочить горло. По спине стекала струйка пота, зрачки даже ощущались возбуждённо расширенными. В голове пульсом било приедливое «Cha-cha, cha-cha-cha»…       Люди, даже очень умные и наблюдательные, очень любят в любой незнакомой и неожиданной ситуации использовать расхожее выражение «Меня к этому жизнь не готовила». При этом нельзя не согласиться с тем, развернув и рассмотрев ситуацию со всех сторон, что на самом деле жизнь всегда готовит нас к каждому своему следующему повороту и решению. Причём, как правило, задолго, тщательно и обстоятельно. Постепенно наращивала аудиторию твоих слушателей, подкидывала людей и обстоятельства, которые приносили вдохновение, корректировала выбор, что делать, куда идти, с кем общаться, какие вещи и ткани для сценических образов покупать… Жизнь сама рассудила и поставила все точки и запятые, выделила ярко-зелёным маркером сценический псевдоним, подсунула под нос строгим судьям и разослала всем, кто имел возможность нажимать на экраны телефонов и желание принять участие в выборе представителя их уникальной и однозначно гордой страны на Главном Международном Песенном Конкурсе.       Но подготовиться к такому морально, наверно, всё равно невозможно. И только немного, самую малость успокаивает, что вокруг собираются на самом деле люди, в большинстве своём, поставленные в точно такие же условия, имеющие ровно тот же – почти нулевой – запас прочности. Те, чьи имена жизнь одно за другим выделяла золотым, розовым, коричневым, синим, рассылала в сердца и уши зрителей, кого собирала здесь, в большом зале первого концерта-знакомства.       Все в той или иной степени чувствуют себя потерянными, даже, если не показывают вида. Все, даже привыкшие к выступлениям и поклонникам, упрямо сжимают в руках телефоны, хотя бы через них цепляясь за близких и семьи, оставшиеся за рамками делегационных списков. Это успокаивает. В той или иной степени.       Словенская делегация – группа аж из пяти человек – создаёт вокруг себя столько шума, что он будто обретает если не собственный разуму, то, как минимум собственную ауру – уверенности, веселья и спокойствия. К ним тянет, как тянет к себе подобным любого зверя, оказавшегося в разношёрстной компании выездного цирка. И это ужасно странно. Совсем молодые ребята из тёплой страны, воркующие между собой на своём странном, ни на что не похожем языке, они, кажется, не пустят в свой замкнутый мир больше никого, но…       - О! – это высокий, стройный, по-славянски симпатичный альфа, кажется, чуть старше остальных. В его глазах неподдельный восторг и, наверно, треть всего алкоголя из бара несчастного клуба. – Мы уже хотели сами тебя искать!       - Да, - жутко милый мальчик, которого ещё вопрос, как пустили на взрослую вечеринку, улыбается во весь рот. – А то Наце всех заебал тем, что именно ты будешь победителем. Мы хотели лично спросить!       - У всех есть шансы, - произносит Йере одну из тех десяти фраз, которые, по словам организатора, должны отскакивать от зубов у каждого участника, вне зависимости от того, насколько плохо он знает английский и сколько выпил. – Не понимаю ажиотажа, правда…       - Во-первых, - взрослый парень, судя по всему, именно его зовут Наце, загибает палец, - крайне редко такие высокие оценки букмейкеров получают песни на национальных языках. Их любят, но не понимают, поэтому почти всегда выигрывают песни на английском. Во-вторых…       Прикосновение прожигает футболку насквозь. Кончики изящных пальцев, лишь, чтобы привлечь внимание. Скорее отросшие, чем по-настоящему длинные абсолютно непослушные волосы, по стальному блеску которых расползается разноцветными пятнами сценический свет. Тёмные умные глаза, немного пьяные, и от того – ещё более завораживающие. Ему сразу почему-то хочется доверять, хотя, в том, что узнаешь при следующей встрече, уверенности нет никакой. Разве что по едва различимому запаху красных яблок на шее и волосах.       - Привет, - жутко смущённо произносит он, опустив глаза. – Я Боян…       Если Финляндия, это контраст света и тьмы, Канада – серость сумрака, а Англия – застрявший в фокусе взвеси смога рассвет, то Словения – специфический баланс сил, в котором прохладное апрельское утро быстро перетекает в тёплый день, натягивающий к вечеру пелену тумана ароматов цветов и листьев, кутающийся в по-настоящему холодную и очень тихую ночь.       По началу всё идёт даже неплохо. Никакой глубины. Весёлая дружба на грани фола, тёплые прикосновения и ненавязчивый флирт на камеру. Поддерживающие люди, которым не нужно по десять раз за вечер объяснять, что он быстро устаёт и почти не пьёт алкоголь, сколько бы ни пел об этом. Боян всё время рядом. Случайно, из подслушанного разговора с другим человеком, узнаёт о существовании Свена и не только не пугается, но и проявляет редкое для людей его возраста понимание. Ухаживает, наверно, незримо, не смотря на всё, что делается на камеру. Покупает поесть и заказывает чай, следит за окружением, даже, кажется - особенно, когда прихватывает с собой на прогулку совершенно, казалось, не нужную, но ставшую уже через час необходимой куртку, - за температурой воздуха.       Это пугает. Чудовищно пугает, цепляет за старые раны, дёргает, вскрывает что-то глубоко в душе. Дружить. Флиртовать. Не доверять. Даром, что он добрый – просто маленький и наивный. Тем более, он альфа, ему нужна настоящая семья. Даже, если не сейчас, но в будущем. Ребёнок – свой. Омега или бета на худой конец, говорящий с ним на одном языке… Это пугает так, что впервые за долгое время возвращается бессонница, в душе рождается мучительная пустота, которую хочется заполнить чем-нибудь. Чем угодно… Вот только слишком хочется жить, чтобы хвататься за бутылку. Хотя бы ради ребёнка, не ради себя…       - Моргни, если ещё живой? – голос Свена тихий и мягкий, отстранённо Йере думает о том, каким он будет, когда начнёт меняться.       - А, если нет?       - Я не буду жить с бабушкой, - сын снимает куртку, разувается, продолжая рассуждать. – В Канаду к папе Йонне тоже не поеду. Я его не помню, он меня – тем более.       Йере с презрением покосился на несобранный чемодан, распахнувший пасть посреди комнаты. Одно только осознание, что туда придётся сложить вещи, предметы гигиены, оставить немного места для сувениров, застегнуть молнию, отсекая неизбежность от повседневности, ему стало физически плохо. Пришлось лечь на кровать и пролежать так до возвращения сына с плэнера. Надо было в детстве тоже рисованием заниматься, меньше проблем было бы.       - Почему вы тогда с Эрикой расстались? – неожиданно спрашивает Свен.       Пристроив мольберт у входа в свою комнату, он возвращается в гостиную, садится рядом с отцом. Он всё знает на самом деле. По крайней мере, факты, которые развели его, как он считал семью, хоть они и были ею считанные недели в году.       - Потому что… - задумавшись над правильным ответом, Йере садится. С другого угла обзора чемодан выглядит ещё более отвратительным. А пугаться и отказываться уже критически поздно: до Конкурса, точнее до первых Репетиций всего три дня. – Потому что любить, это значит, принимать партнёра на 100%. Это значит, что для тебя никогда не будет существовать никаких недостатков в нём. Это значит, что ты будешь любить в нём всё, что в нём есть и не будешь требовать ничего из того, чего нет. Другу можно сказать «Ты лучший человек на свете, но…», а в любви «но» не существует.       - Это проще в монастырь уйти, - подобрав под себя ногу, протянул Свен, - чем такого человека найти…       - Там работать заставят! – Йере скривился, прекрасно помня восторги мамы по поводу приобретения несколько лет назад частного дома с участком, на котором она во всеоружии собиралась организовать приусадебное хозяйство и выращивать своими руками (точнее, конечно, руками сыновей и внука) овощи. Какое счастье, что на холодной, хоть не промерзающей как где-нибудь в Сибири, почве без специальной подготовки отказались расти даже петунии…       - Зато никто не будет лежать, глядя в потолок, страдая от того, что ещё не произошло, - с присущим ему философским ехидством отметил Свен. И тут же добавил очень мягко, как, наверно, умеют только омеги, зато любого возраста: - Я тоже очень боюсь, что он сделает тебе больно. Но это не значит, что нужно сдаваться, не выйдя на сцену. Ну, или, как у тебя в клипе, на ринг!       - Спасибо, - потрепав сына по волосам, Йере всё же нашёл силы подняться с дивана и кинуть в чемодан футболку…       И в этот момент зазвонил телефон.       В аэропорту его встретил Крис, тот самый милый мальчик, которого при первой встрече Йере записал в подростки. Стройный бета был здорово напуган, когда дозвонился до него, но при этом сам взял на себя все заботы о срочной покупке билета до Словении, стоило собеседнику сказать «да».       - Мы не можем понять, что с ним, - постукивая пальцами по рулю, проворчал Крис. – Он всегда был немного впечатлительный и с вечным синдромом самозванца. Знаешь, тот самый человек, который смотрит на золотую кнопку Ютуба и кривит брови, говоря «О, какую прикольную пепельницу фанаты подарили, на алиэкспрессе, наверно, нашли…»       - Не части, я плохо по-английски понимаю, - осадил его Йере. - Давай к сути дела?       - Суть? – Крис открыл окно машины и закурил, только после этого сообразив, что пассажир, возможно, тоже был бы не против это сделать и протянул зажигалку. - 30го числа в 13:00 начинается первая большая репетиция со зрителями. Сегодня 28е. Дома он не появляется, на студии лежит открытый чемодан, рядом лежит гора окурков и Боян. При этом это явно не депрессия, он общается, хоть и грубее, чем обычно… ну, агрессивнее, ходит поесть… Это не запой, хотя мусорка пивными бутылками гремит только так.       - А почему ты именно мне позвонил?       - Наце вывел его на откровенный разговор позавчера вечером, - Крис затормозил перед длинным, ещё социалистических времён постройки жёлтым зданием, похожим на какой-то комбинат, помещения которого теперь сдавались под склады, оптовые магазины, а верхний этаж которого занимала студия. – И он сказал, что помимо того, что просто боится ехать, его ещё и мучает давящее чувство пустоты, которое появилось, когда мы разъехались с последней пре-пати собирать вещи. Понимаешь? Он скучает по тебе…       Выйдя из машины, Йере замер, прижав к груди подарок – безнасильственно отжатого у Свена плюшевого покемона. Он понимал. Он знал наверняка, всем телом и душой, что испытывает юный альфа, и боялся в это поверить. Почему-то именно разница в возрасте сейчас казалась настоящей пропастью, делающей их чуть не инопланетянами друг для друга. Но всё же, что-то подсказывало, что нужно рискнуть.       Не смотря на раннюю и тёплую весну, по полу студии всё ещё активно гулял холодный сквозняк. Похоже, понимая, что ломать комедию не перед кем, а с застуженной спиной он вообще никому будет не нужен, Боян перебрался с пола на диван. За всё время он скинул в распахнувший пасть на полу чемодан лишь футболку и футляр с походной зубной щёткой. На этом сборы вместе с силами что-то решать и за что-то бороться кончились…       - Я соберу чемодан вечером, - услышав, что кто-то вошёл, проворчал Боян, зажигая новую сигарету. – Обещаю! Отстаньте сейчас все от меня!       - Да я и не думал приставать, - фыркнул Крис, заходя. – Поклонники тут подарок передали, заехал отдать.       - Подарок, - передразнил его Боян, когда Крис усадил плюшевое нечто ему на живот и направился к выходу. – Что это хоть?       - Вроде покемон, - Крис пожал плечами, подмигнул ждавшему его за дверью Йере. Тот кивнул.       Он понимал, что испытывает человек в комнате, сам только что прошёл через это всё – страх перед выходом на новый уровень, потерянность в мире и потерю чего-то ещё не обретнного, но сверх важного, пульсирующую боль в груди, такую сильную, что её невозможно было закрыть руками. Знакомую лишь смутно, по той жуткой подростковой влюблённости, убитой или принесённой в жертву, но точно оставленной на плахе уже почти четырнадцать лет назад. В тот самый момент, когда немой крик о помощи не был услышан. Когда человек, который должен был быть рядом, продолжил ждать, когда его позовут, когда попросят о помощи… Нет. Если с тех пор, как обстоятельства вынудили вернуться, пусть совсем не на долго, к Йонне, Йере чему и научился, так это интересоваться делами своих близких и помогать.       - Покемон… - Боян отложил сигарету в стоявшую на полу пепельницу, потянул игрушку за щёки, затем сжал их ладонями. – Когда покемоны были в моде, мне года 4 было… Ну, максимум шесть! Я даже не знаю, кто это!       - Бульбазавр вообще-то… - выйдя из своего укрытия с улыбкой сообщил Йере.       Осознание того, что произошло, пришло к Бояну только в тот момент, когда он уже висел у омеги на шее, и, из-за разницы в росте, весе и центре тяжести, усиленно тащил его на пол. Спину обхватили сильные руки, в шею уткнулись чужие губы. Выключатель негативных эмоций, который заклинило несколько дней назад, наконец отпустило. Страх перед выступлением на международном уровне и не меньший страх потерять кого-то, кто за столь короткий срок стал самым важным человеком в мире отступили на второй план, где мигом оказались сожжены напором чужого тепла и света.       - Как ты здесь оказался? – Боян не узнал свой голос и не сразу понял, что плачет от обыкновенного, но совершенно незнакомого переизбытка чувств.       - Друзей своих благодари, это они поняли, что тебе без меня плохо, - ответил Йере, вытерев ладонью его лицо. – А мне было плохо без тебя…       В скромно, но мило, как-то по-деревенски обставленной комнате пахнет деревом, холодной водой и тюльпанами, стоящими в банке на журнальном столике. Дорогое, но уже пожившее постельное бельё цепляет кожу. Одеяло, сбитое в ноги, тяжёлое и тёплое, подушка, большая и мягкая, пахнет перьями и пылью. За окном только начинает садиться солнце, но желание покидать эту мягкую постель и человека в ней нет никакого…       - Тебе так подходит твой запах, - шумно втянув воздух, проведя кончиком носа по плечу Йере, проговорил Боян и пояснил в ответ на, как ему показалось, непонимающее мычание: - Запах феромонов – попкорн с карамелью. Запах праздника…       - Ты его что, чувствуешь? – Йере повернул голову, чтобы посмотреть на альфу. Нет, он сам знал, что слабый запах всё равно есть, как есть запах тела любого человека, но идентифицировать его не мог с момента самой страшной операции никто. – Я же рассказывал, они оставили один яичник, «для гормонального баланса», всё остальное…       - Йере, - с теплотой, не терпящей никаких возражений и мягким снисхождением оборвал его Боян. – Тебе на какой строчке твоего диагноза стало скучно? На второй? – мужчина в его объятиях повёл плечом и сел, чтобы подтянуть на колени одеяло. – А в четвёртой было написано, - Боян сел следом, прижался грудью к тёплой гладкой спине, невольно представляя, сколько алых царапин после сокрушительного оргазма красуется на спине собственной, - что за работу омега-желёз, - он прочертил носом по изгибу шеи вниз, а кончиком языка – наверх, - возбуждение, отзыв тела, цикл течки и, главное, выработку феромонов, отвечают органы не тут, - от ткнул Йере в бок, у самого шрама, - а вот тут, - указательным пальцем второй рукой он мягко постучал омегу по голове, после чего смахнул остывшую капельку пота, обнял партнёра поперёк груди и, положив голову ему на плечо, притих, прислушиваясь к чему-то внутри.       Образовавшаяся в день отъезда полость, рваная рана с кровоточащими краями не просто заполнилась, она исчезла, а на её месте возникло целое, по ощущениям, озеро света, которого хватило бы, чтобы осветить как минимум весь «Ливерпуль-арену».       - Я не только в потолок смотрел эти дни, - совсем тихо сказал он, наслаждаясь тем, как омега гладит его руки, перебирает пальцы, жмутся, прикрыв глаза. – Я читал, много читал, о болезни, об операциях, о гормонах, о жизни после… Я читал этот всё и искал в себе страх или неприятие, но находил только чувство одиночества, от которого можешь избавить только ты, желание быть рядом по-настоящему, а не на камеру…       - У меня сын, ему двенадцать лет, - глухо произнёс Йере.       Страх снова ввязаться во что-то, что причинит бесконечную боль, таял под тёплыми ладонями юного, не ведавшего доселе такой глубокой влюблённости альфы. Раны, что всколыхнуло новое чувство, заживали от маленьких поцелуев, рассыпающихся по спине и плечам. Тем потом будет больнее? Пусть. Главное, что сейчас мягкие губы стирали ластиком призраков разочарования в людях и самом себе, дарили надежду справиться со всем, даже с Международным Конкурсом.       - Ну и что? – Боян потянул его за собой, снова укладываясь на поскрипывающий матрас и накрывая их обоих одеялом. – Я очень хочу с ним познакомиться!       - У меня никогда не будет больше своих детей, - упрямства Йере всегда было не занимать, особенно, когда всё сознание требовало получить подтверждение, что он ошибся в очередной раз, и вот-вот сердце, доверенное в чужие руки, сомнут как исписанный черновик.       - Подумаешь… Я не горю становиться отцом прямо сейчас, а дальше видно будет, может, лет через десять нам детей внуки заменят? - Боян смеётся тепло и спокойно, принимая любой аргумент, лишь бы продолжать слушать заполняющий всё пространство голос со странным акцентом, касаться гладкой тонкой бледной кожи, вдыхать запах попкорна с карамелью, который так идеально сочетался с его собственным, немного неуместным для альфы, запахом красных яблок.       - Ты как в том фильме, - поворочавшись, Йере, наконец находит удобную позу, чтобы не давить на парня, но максимально касаться его всем телом, - «У каждого свои недостатки!»       - Ага, - Боян слабо помнит содержание старинной комедии времён сегрегации, и будет рад её пересмотреть, но последний диалог, происходящий между двумя альфами, один из которых на протяжении всего фильма прикидывался женщиной, а второй в него в таком виде влюбился, он помнил досконально. – Разве это плохо?       Йере отрицательно качает головой. Впереди ждали испытания, к которым жизнь, наверно, и сама была не готова – от обидного, лишающего опоры под ногами проигрыша на чёртовом Конкурсе до борьбы с собственными демонами, раскормленными теперь новой жизнью и предпочитающими высовываться именно тогда, когда никто не может тебя обнять. Но, если что-то за последние двенадцать с половиной лет Йере и понял в жизни, так это то, что людям порой надо доверять, даже, когда они выбирают тебя.