Open Your Eyes (To Love)

Так проходит ночь, так приходит день,

Так приходит всё, чего ты хотел,

Так поют под кожей стаи китов,

Так встречает правду тот, кто готов.

Немного нервно, “Разреши мне касаться”

Чан притягивает Феликса в объятия, чувствуя невероятное облегчение: как будто сбросил тяжёлый груз, который зачем-то таскал за собой всё это время. Они оба знают, что большую часть их разговора вырежут – вообще-то, Чан даже собирается попросить о том, чтобы некоторые вещи вырезали, потому что они говорили о его собственных проблемах и личных переживаниях (о его загонах, с которыми он не смог вовремя справиться), которые создавали напряжение между ним и Феликсом, несмотря на то, что ни один из них этого не хотел, и Чану совсем не нужно, чтобы что-то из этого становилось достоянием общественности. Наверное, стоило выбрать другое время для своих откровений, но так уж получилось, что это вышло наружу сейчас, и ни один из них не собирается об этом жалеть – это был хороший разговор, просто не для посторонних ушей. Хорошо бы и стаффа рядом не было, но тут уже ничего не поделаешь, придётся как-то с этим смириться: между ним и Ликсом снова всё в порядке, а остальное неважно. Важно только то, что они могут прижаться друг ко другу всем телом, как будто между ними больше нет никакой границы, и их подбородки, вжатые друг другу в плечи, и рука Чана, которой он может провести по мягким волосам Феликса, и руки Феликса, сомкнувшиеся на его талии… Хотя нет, не сомкнувшиеся: одна из ладоней ползёт вниз, а затем несколько раз бесцеремонно сжимает ягодицу Чана, как будто это какой-нибудь сквиш для снятия стресса. – Толстая задница, – заявляет Феликс, вызывая у Чана хихиканье, и только после этого перемещает руку вверх, на более приличное место. Чан знает, что тот пытается сделать: перевести их общение в шутливое русло, чтобы можно было закончить этот выпуск на чём-то лёгком и позитивном, но ему всё равно хочется поставить точку в их предыдущем разговоре, поэтому он совершенно серьёзно говорит Ликсу в ухо: – Прости, что я всё так усложняю. Чан хотел бы быть человеком, который не так сильно зацикливается: на важных и неважных вещах, на чьих-то словах, на планировании того, что только может произойти, но пока ещё не произошло, на каких-то мелких нюансах выступлений и на незначительных ссорах среди стэй – порой это сводит его с ума. Порой это заставляет его говорить вещи, которые он совсем не имеет в виду. Порой (чаще, чем ему хотелось бы, чаще, чем всем остальным мемберам) это заставляет его говорить эти вещи именно Феликсу – Чан не знает, почему, или просто не хочет признавать, что это всё из-за того, что Феликс – его самая безопасная гавань, что делает его же, к сожалению, также самой безопасной целью. Чан не хочет, чтобы так было, и он изо всех сил старается, но расстояние между ними таково, что промахнуться невозможно: они очень близки, и это не то, что кому-то из них хотелось бы менять. Чан предпочёл бы сам стать мишенью для неконтролируемых эмоций Феликса, чем отдалиться от него… Но этого никогда не случится: Феликс – не такой, как Чан, он никогда не сделает его целью для выплеска своих эмоций, даже если Чан сам будет просить об этом. – Всё в порядке, – Феликс похлопывает его по спине, словно утешает маленького ребёнка, но это странным образом работает и на вполне себе взрослом Бан Чане. – Всё в порядке, такое случается. Как будто его и впрямь совсем не волнует, насколько сильно Чан порой может облажаться. Как будто он и правда не считает, что с Чаном что-то не так. Как будто… как будто Чану можно ошибиться, и небо от этого не упадёт на землю. Он немного слишком увлечён этими мыслями, поэтому не сразу переваривает всё, что было сказано сегодня (на это у него будет вся сегодняшняя ночь и ещё следующие несколько недель), но после съёмок, когда они снимают грим и переодеваются, вдруг соображает: – Ты сказал, что у меня толстая задница? Чан старается держать себя в самой лучшей форме, но, может, ему стоит делать больше приседаний, или сменить диету, или… Ликс хлопает его по плечу и заглядывает в глаза так внимательно, как будто может читать мысли. Возможно, так и есть, потому что он одной фразой сметает все переживания Чана раньше, чем тот начнёт на самом деле переживать: – Разве? – он невинно улыбается и (совсем не невинно) подмигивает: – Я имел в виду, что мне очень нравится твоя задница. Ну… Тогда, наверное, всё в порядке. Не о чем беспокоиться. *** Совсем не всё в порядке. Чану определённо есть, о чём беспокоиться. Он бы сообразил это раньше (наверное), если бы не был так занят работой, и если бы его мысли после съёмок не были отвлечены радостным осознанием, что у них с Феликсом всё хорошо, что Чан может (хотя бы какое-то недолгое время, которое позволит ему его склонность зацикливаться на вещах) не тревожиться о том, что тот обижен или зол на него за какие-то прошлые ошибки или решения. Так что запоздалое осознание догоняет его лишь ночью, когда он мирно лежит в постели, укрывшись одеялом, и уже готов провалиться в сон, как вдруг это воспоминание резко врывается в его голову, отчётливо звуча в ушах голосом Феликса: “Мне очень нравится твоя задница”, что?! Что, чёрт возьми, он имел в виду, говоря, что ему нравится моя задница?! *** Чану действительно не следует зацикливаться на этой мысли – вообще-то, ему лучше бы даже вообще не думать эту мысль, но уже поздно: он её подумал, не может раздумать обратно и не знает, как остановить карусель из образов Феликса в разные моменты их общения. Его взгляды, жесты, мимика, слова – всё подвергается тщательному анализу в попытках найти ответ на вопрос: была ли это шутка… или он имел в виду именно то, что сказал? Ладно, это глупый вопрос: Феликс, как правило, всегда имеет в виду именно то, что говорит, а также всегда старается убедиться, что собеседник понял его правильно, и не произошло никаких недопониманий из-за разных культур или неверного использования корейских слов – привычка, выработанная им из-за некоторых инцидентов в самом начале жизни в Корее. Кое-что из этого было забавно, кое-что – совсем нет, но Ликс преодолел это всё, собрал весь свой опыт, хороший или плохой, и использовал, как ступени, чтобы расти, и теперь… Теперь он вырос. Нет, Чан не идиот, он знает, что Феликс вырос, что все они выросли – в конце концов, разве не такие вещи они здесь обсуждают, пока снимают это шоу? Но сейчас он как будто впервые позволяет себе увидеть это по-настоящему: не одинокого ребёнка в чужой стране, который нуждается в заботе; не мембера, за которого нужно нести ответственность; не любимого донсена, которого едва не лишился, и за которым теперь присматриваешь вдвое больше, чем за остальными; даже не родного человека, напоминающего младшего брата и дом. Нет, Чан открывает глаза (фигурально, потому что физически он их как раз закрывает) и смотрит на Феликса как будто со стороны, чтобы увидеть взрослого, сильного, уверенного в себе (о, эта уверенность, которую Ликс построил, взрастил и закалил собственными руками – может ли Чан восхищаться им сильнее?) и чрезвычайно привлекательного молодого человека. Который, похоже, флиртует с Чаном. Конечно, внутри их группы хватать кого-то за задницу – и даже собственнически щупать её – не является чем-то необычным. Вероятно, в каком-нибудь другом месте они все уже посещали бы обязательные семинары по сексуальным домогательствам или что-то в этом роде, но мемберы Stray Kids просто ведут себя так друг с другом, не вкладывая в это никакого другого смысла, кроме дружеского. Так что, может быть, Чану и не стоит придавать никакого значения действиям Феликса. Если бы только эти действия не подкреплялись словами. “Мне очень нравится твоя задница”, – всё ещё звучит в голове Чана так отчётливо, будто он записал это на диктофон (а потом наложил на бит и сделал из этого микс, что, конечно, ужасная идея, которая не должна казаться ему настолько интересной). Дело в том, что эти слова, в отличие от действий, – вовсе не то, что принято говорить внутри их группы. Даже если это Феликс, который по большей части предпочитает излагать свои мысли напрямую, не вуалируя их намёками. “Если я хочу что-то сделать, я просто делаю это”, – тут же всплывает в памяти другая деталь их сегодняшнего разговора, внезапно предстающая перед Чаном в новом свете. Хотел ли Феликс подчеркнуть, что всё, что он сделал (или сказал) было сделано (и сказано) потому, что он хотел этого, а не… Не по любым другим причинам: для шоу, ради прикола, чтобы каким-то образом поднять Чану настроение, или… Честно говоря, не так уж много других причин приходит в голову. Означает ли это… Что? Что Феликс на самом деле флиртовал с ним? Потому что хотел этого? Означает ли это… Что Феликсу нравится Бан Чан? Весь целиком, а не только его… ну… части тела. Он не может не задумываться. Что если бы всё было так, как они сегодня обсуждали? Что если бы ни один из них никогда не приехал в Корею, не стал айдолом, и они вели бы свою обычную жизнь в Австралии в окружении своих общих друзей, через которых рано или поздно, но встретились бы друг с другом (потому что им было суждено встретиться, в Австралии или нет)? И что если бы этот привлекательный и уверенный в себе парень вдруг сказал, что ему нравится задница Чана? Во-первых, Чан сгорел бы от смущения – почти наверняка. Во-вторых, Ликс никогда не стал бы говорить такие вещи малознакомому человеку – это грубо, и это не то, как Феликс разговаривает с кем-то, кого только что встретил. Даже если ему действительно нравится его задница. Не то чтобы Чан был в курсе, чьи ещё задницы нравятся Феликсу. Не то чтобы его это вообще каким-то образом касалось. Даже если Феликс всех подряд хватает за задницы, а потом говорит им на ухо своим вредным гремлинским голосом, которым разговаривает только с Чаном… О. Чан особо не задумывался об этом раньше. Но это ведь правда, не так ли? У Феликса есть отдельный голос специально для меня. В комнате темно и довольно прохладно: Чан открыл окно, чтобы проветрить, и, задумавшись, забыл его закрыть. Так что он должен бы уже замёрзнуть, но вместо этого его бросает в жар. Лицо, должно быть, уже ярко-красное, так что хорошо, что Чана сейчас никто не видит – выглядит это наверняка не лучшим образом. Хотя… Вообще-то, ему всё равно, как это выглядит. Потому что у Феликса есть отдельный голос специально для Бан Чана. И по какой-то причине Бан Чана выводит из себя мысль о том, что Ликс разговаривает этим голосом с кем-то ещё. *** Давным-давно, когда Чан был ещё только начинающим трейни, он получил совет от одного из своих хёнов. – Хорошо иметь друзей в своей группе и своём агентстве, – сказал хён. – Но не нужно заводить с ними романтические отношения. Самое глупое, что ты можешь сделать, – это влюбиться в кого-то, с кем ты должен работать. Тогда этот совет не имел для него особого смысла: Чану было четырнадцать, он учился в школе, тренировался в агентстве, пробовал писать песни и спал по три часа в сутки. Ему едва хватало сил, чтобы просто разговаривать с людьми, он совсем не собирался влюбляться в кого-то из них. Позже… позже, когда его расписание устаканилось, а подростковые гормоны всё же пробились через хроническую усталость, смысл появился, но Чан всё равно не придавал совету значения. Это пришло с опытом: наблюдений и потерь. У него было много такого опыта. Бан Чан был самым опытным трейни в агентстве. На его глазах дебютировали группы и ломались судьбы. Люди приходили и уходили. В какой-то момент привязываться к ним даже как к друзьям стало слишком больно – так что, конечно, Чан не собирался ко всему прочему ещё и влюбляться в кого-то из этой безликой массы. Иногда их лица просачивались в его память, но он старался стереть их раньше, чем запомнит, как следует. Это не всегда удавалось. Так что на самом деле он до сих пор помнит. Он помнит тех двоих, которые были так заняты друг другом, что перестали обращать внимание на тренировки – они не протянули дальше ближайшего шоу-кейса, хотя оба были талантливы. Он помнит тот любовный треугольник, когда ссоры вспыхивали каждое занятие, так что учитель танцев выгонял виновников из зала – а они продолжали ссориться в коридоре. Чан знает, что директор Пак лично говорил с каждым из них, но в итоге двум девушкам – непримиримым соперницам – пришлось уйти, а так и не поделенный ими парень успешно дебютировал, но уже в другом агентстве. Он помнит эту влюблённую парочку, такую милую и сладкую, что при взгляде на них сводило скулы – хотя более романтично настроенные люди, кажется, умилялись и мечтательно вздыхали. Эти двое хотели быть вместе всегда, каждую минуту, всю жизнь, но не могли дебютировать в одной группе, потому что в JYP нет смешанных групп для парней и девушек. Поэтому они приняли решение покинуть агентство, хотя оба были перспективны и, наверное, смогли бы многого добиться. Это могла бы быть одна их тех красивых историй, которые потом рассказывают внукам: “мы с твоей бабушкой отказались от всего друг ради друга и никогда не жалели об этом”, но Чан знает, что на самом деле они расстались всего через несколько месяцев. Он помнит и тех двоих, что собирались дебютировать в одной группе, когда влюбились друг в друга, начали свой тайный роман, а затем расстались. В отличие от романа, расставание тайной пробыло недолго, потому что с тех пор они ссорились каждый раз, когда оказывались в одном помещении, и ни о каком совместном дебюте не хотели даже слышать – как будто считали себя достаточно ценными, чтобы ставить агентству такие ультиматумы. Ни один из них в итоге так и не дебютировал. Чувства затмевают разум и мешают работе – вот, что вынес Чан из своего долгого стажёрства. Ещё до того, как у него появились собственные мемберы, он запретил себе когда-либо смотреть на них с романтическим интересом – только как на братьев. Ему даже никогда не нужно было бороться с неразумными чувствами: он так надёжно и так заранее отгородился от них, называя мемберов своими братьями, прививая своему подсознанию привычку считать их семьёй, что никакая романтика не могла бы протиснуться. Так ему всегда казалось. До тех пор, пока Феликс вдруг не начал с ним флиртовать. Если это, конечно, было настоящим флиртом, а не обычной шуткой. Если только Феликс именно это имел в виду, и дело не в том, что Чану просто хочется так думать. (И давайте милосердно проигнорируем тот факт, что Чану по какой-то причине действительно хочется так думать). Потому что этой долгой бессонной ночью, посвящённой самоанализу, он вдруг осознаёт, что у него уже давно – много лет – нет необходимости внушать себе братское отношение к мемберам: они для него и так стали, как родные братья. И только Феликсу он продолжает повторять бесконечные “брат”, “братан”, “братишка”, “бро”. Как мантру. Как защитное заклинание. Что ж. Похоже, оно больше не работает. *** Чан в порядке. Да, на следующий день он немного не выспался, но ему не привыкать к бессонным ночам, в том числе и к тем, которые были посвящены не работе над музыкой, а зацикленным размышлениям. Но в основном Чан в порядке: не то чтобы он вдруг внезапно влюбился в Феликса только потому, что тот сделал комплимент его заднице, это было бы слишком нелепо даже для них. Просто этот внеплановый сеанс самоанализа заставил Чана осознать, что он мог бы влюбиться в Феликса – мог бы сделать это в любой момент в течение всех этих лет, что они знают друг друга. Это всего лишь означает, что всё это время Чан был прав и совсем не напрасно сразу же запретил себе любые неуместные чувства к мемберам. Он даже чувствует облегчение – теперь, когда знает, что остерегался не собственной тени, а реально существующей опасности. Хотя, наверное, называть возможность влюбиться в Феликса “опасностью” – это слишком? Феликс – милый и совсем не опасный. И, поскольку Чан теперь знает, что его система защиты от ненужных чувств все эти годы прекрасно работала (даже если вся эта защита целиком состояла из самовнушения), он в любой момент может вернуть её обратно. Всё будет нормально, ничего не разрушится только потому, что один участник группы провёл одну-единственную ночь, размышляя о возможном (гипотетическом, вероятном, теоретическом, не настоящем) флирте с другим участником группы, верно? Чан может позволить себе ненадолго расслабиться и не давить на себя, заставляя немедленно вернуть все внутренние установки и запреты на свои места. Это, по правде говоря, довольно утомительно. Он, конечно, всё равно сделает это (просто на всякий случай), но… позже. Может, через пару дней. Что такого радикального может случиться за пару дней? *** Утром во многих смыслах обновлённый и ослабивший свой поводок (который сам же и держит) Чан чувствует себя куда лучше – если, конечно, не принимать во внимание бессонную ночь. Они с Чанбином (который зевает и утыкается лбом в стол, но стоически не жалуется на то, что пришлось собраться так рано) и Ханом (который высасывает из гигантского стакана пол-литра кофе, прежде чем соизволить открыть глаз – только один, – скорбно посмотреть им на лидера и ещё более скорбно проныть, что в такую рань работать нельзя) встречаются в студии, чтобы доработать пару песен. Позже у них не будет на это времени: их ждёт танцевальная практика, потом съёмки, потом снова танцевальная практика – в этот раз с записью видео, – а потом нужно успеть записать хотя бы часть партий для новой песни. Ребята выглядят, как обычно, ведут себя, как обычно, и ощущаются, как обычно – Чану действительно давно пора было расслабиться и прекратить тратить такие усилия на поддержание ненужной больше защиты от всего лишь теоретически возможных чувств. Он даже не подозревал, что это, оказывается, отнимало у него какие-то силы, но сейчас почему-то чувствует себя гораздо свободнее, чем когда-либо. Если бы Чан был компьютером, то, наверное, мог бы сказать, что отменил выполнение лишней фоновой задачи, оптимизировал процессы и освободил какое-то количество оперативной памяти. Хотя, будь Чан компьютером, ему ведь не пришлось бы переживать о возможности сломать себе и другим карьеру из-за чувств? Или… Или он запутался в метафоре, неважно, в любом случае ему нужно перестать отвлекаться на это и заняться работой. Чану удаётся успешно продержаться несколько часов, прежде чем в студию заглядывает Сынмин и сообщает, что все уже собрались в танцевальном зале, и что никто из трирачи, как обычно, не берёт трубку, из-за чего он вынужден идти за ними сам, как единственный ответственный человек в этом балагане. “Ответственный человек”, само собой, на самом деле просто проиграл в камень-ножницы-бумагу, но все делают вид (немного фальшиво), что верят ему, когда идут по коридорам агентства. Чан с радостью отмечает, что Сынмин тоже выглядит, как обычно – как и выглянувший им навстречу Хёнджин, и уже начавший растяжку Лино, и повторяющий за ним Айен, и… И он вдруг спотыкается на ровном месте, когда доходит до последнего участника. – Осторожнее! – со смехом говорит Феликс, Чана ловят знакомые, но теперь почему-то ощущающиеся совсем по-другому руки, а всё, что он может – это поднять глаза и тут же опустить их, беспомощно хватая ртом воздух. – Ты в порядке? – в голосе Феликса всё ещё слышна улыбка, но теперь он кажется обеспокоенным. Чан не может позволить Феликсу беспокоиться о нём – как никогда не может позволить никому из мемберов беспокоиться о нём, это работает на уровне рефлексов, поэтому он сразу же давит в себе все эмоции и поднимает голову, игнорируя странное, незнакомое, не имеющее названия тёплое чувство в груди: – Да, прости, не выспался, – Чан улыбается и смотрит Ликсу прямо в глаза, что уже очень мужественно с его стороны, потому что… – Хорошо выглядишь, – вырывается у него невольно, а Феликс почему-то смеётся, будто это шутка, и слегка бьёт его кулаком в плечо, прежде чем отойти и занять своё место в танцевальном построении. На нём растянутые спортивные штаны, старые кроссовки, огромная толстовка, бейсболка и ни грамма косметики. Веснушки ярко выделяются на бледноватой коже, а кожа под глазами чуть опухшая – должно быть, тоже плохо спал этой ночью, но он всё равно ярко улыбается, и его прищуренные глаза превращаются в две перевёрнутые луны, а нос морщится, и… Бан Чан, конечно, слукавил: Феликс выглядит не просто “хорошо”, он выглядит восхитительно. Пленительно. Так, что глаз невозможно отвести – но Чан уже давно в этой индустрии, у него должен был выработаться иммунитет к воздействию красивой внешности, поэтому он справляется. Он всё ещё не торопится возвращать на место свою прежнюю “броню”. Во-первых, без неё и правда дышится легче. Во-вторых, Чан сегодня убедился, что она ему больше не нужна… почти. Не со всей группой, по крайней мере. А в-третьих, что принципиально важно: Чан не станет возвращать себе “защиту от нечаянной влюблённости” только из-за того, что Феликс хорошо выглядит. Потому что в Феликсе есть множество прекрасных черт, в которые можно влюбиться, и ни за что на свете Чан не станет человеком, который влюбился в него из-за внешности – это кажется почти оскорбительным. Феликс заслуживает гораздо большего, чем такое поверхностное увлечение, а значит, Чан здесь в безопасности. Даже если вынужден чаще обычного отводить глаза в сторону. *** Как обновлённый компьютер с большой и свободной оперативной памятью (ну, теми её частями, которые не заняты новыми идеями для музыки и будущих камбэков), Чан прекрасно справляется с танцами. Совсем не отвлекаясь на Феликса. Даже когда тот танцует с такой энергией, что случайно сбрасывает с себя бейсболку, которая под дружные смешки прилетает Хану прямо в лоб. Даже когда Феликс обсуждает с Лино и Хёнджином изменение некоторых элементов хореографии на более интересные, как настоящий профессионал (которым он и является). Даже когда они путаются в новых движениях, Йена спотыкается о ногу Чанбина, и в итоге все валятся одной кучей на пол (большинство – просто за компанию), а Феликс заразительно смеётся куда-то Чану между лопаток. Чан в порядке. Ему совсем не сложно. Они заканчивают с тренировкой и быстро расходятся, чтобы принять душ перед съёмкой – и Чан всё ещё в порядке, он в полном порядке, даже если Ликс на прощание зачем-то проводит рукой вдоль его спины: не гладит, а плотно прижимает всю ладонь с растопыренным пальцами, ведёт ей от поясницы вверх, останавливаясь на затылке, и легонько тянет пальцами мокрые после интенсивных танцев завитки волос. – У тебя такие милые кудряшки, когда волосы мокрые, – хихикает Ликс и добавляет: – Мне это очень нравится. Чан отказывается краснеть из-за этого. Он отказывается. Но он ничего не может поделать с тем, как ускоряется его пульс, пока Феликс спокойно уходит. Влюбиться в Феликса из-за того, что тот сделал комплимент его волосам, было бы менее нелепо, чем влюбиться в него из-за того, что он сделал комплимент его заднице? Нет-нет, стоп, никто ни в кого не влюбляется. Почему Феликс вообще это сказал? Он флиртует, или это просто проявление его обычного дружелюбия? Говорил ли он раньше такие вещи, а Чан просто не обращал на это внимания, или это всё началось только теперь – со съёмок их “комнаты”? Нет, Феликс никогда не скупится на комплименты для мемберов, но именно эти ощущаются по-другому – дело только в том, что Чан изменился, или Феликс на самом деле ведёт себя не так, как раньше? Чан начинает немного сходить с ума из-за этого – а у него даже нет времени на то, чтобы притормозить и немного подумать. *** Съёмки подвергают Чана ещё одному испытанию. Он не впервые сталкивается с этим явлением, но раньше оно испытанием не было и названия не имело, а теперь Чан может с уверенностью обозначить это, как “Феликс при полном параде: испытание психической стабильности, уровень повышенный”. Конечно, они все при полном параде, всё-таки это съёмки, пусть и небольшие, всего лишь промо-видео, однако красивая одежда, причёски и макияж – это часть работы. Но Ликс просто выглядит таааак хорошо и… А это что? – Где твои веснушки? – вырывается у него. – Где-то на лице, – улыбается в ответ Феликс. – Но их не видно! – почему-то это возмущает Чана до глубины души. Как будто кто-то лично его, Чана, ограбил. Это почти не шутка: как долго Чан сражался с этим нелепым комплексом Ликса, убеждая, что веснушки не портят его лицо, а лишь добавляют больше очарования? И теперь, когда это стало всем известным неоспоримым фактом, а Феликс принимает свою внешность полностью, кто-то всё ещё смеет замазывать его веснушки тоналкой, как какие-то дефекты кожи… Нет, это возмутительно! – Ты хочешь видеть мои веснушки? – врывается в его размышления Феликс. Пф, как будто Чан не говорил ему это раньше где-то тысячу раз, и… Нет, это почему-то отличается от всех предыдущих раз. Конечно, может быть, Чану всё это просто кажется: он не выспался, сам себе невесть что напридумывал за ночь и не отвечает сейчас за своё здравомыслие, но… Но разве тон Феликса не слишком… кокетливый? Чан поднимает голову, чтобы опровергнуть эту нелепую мысль, но натыкается на широкую улыбку – ямочки на щеках, сморщенный нос, довольно прищуренные глаза, одним из которых Ликс, поймав его взгляд, быстро – и да, определённо кокетливо – подмигивает. Он что, снова флиртует? Снова – это, конечно, если Чану в первый раз не показалось. И во второй. Ему ведь могло и показаться. С чего бы Феликсу вдруг начинать флиртовать с ним спустя восемь лет? Что изменилось? Может, это только сам Чан изменился? Вот ему и мерещится. Но сейчас-то Феликс точно флиртует. С Чаном. Или просто над ним подшучивает? Если бы Чан был компьютером, как он воображал некоторое время назад, сейчас все его системы были бы перегружены. Но он берёт себя в руки достаточно быстро, чтобы не выглядеть совсем уж странно, и решает, что нелепую теорию нужно проверить – и развенчать – тут же, на месте, хотя бы ради того, чтобы не обрекать себя на вторую бессонную ночь подряд. Не давая себе об этом задуматься (чтобы не передумать), Чан легко улыбается в ответ (улыбаться Феликсу всегда легко) и отвечает, отзеркаливая вчерашние интонации самого Ликса: – Мне очень нравятся твои веснушки. Чан говорил это раньше, много раз. Но сейчас всё ощущается совсем по-другому, и эта неуловимая разница заставляет его покраснеть – а потом он и вовсе замирает с открытым ртом, потому что Феликс тоже краснеет. Это странно (и немного забавно), ведь вчера тот не краснел. Ну, знаете, вчера, когда хватал Чана за задницу, а потом отвешивал ей комплименты. И ещё раньше (до того, как Чан сошёл с ума), слыша похвалы своим веснушкам, Феликс тоже не краснел. И хотя Чан всегда говорил правду о том, что ему нравятся веснушки Феликса, в этот раз он, кажется, имеет в виду не только это. Погодите. Теперь это я флиртую с Феликсом? Ликс, впрочем, быстро берёт себя в руки, улыбается ещё лучезарнее, отворачивается и куда-то уходит, а потом Чан слышит, как тот просит визажиста исправить ему макияж. – Оставьте побольше веснушек, – говорит он и добавляет, словно делится каким-то секретом: – Крису нравятся мои веснушки. (Упомянутый Крис задыхается где-то на другом конце комнаты). *** Чан стойко переносит запись танцевальной практики: в основном потому, что полностью сосредотачивается на танце, запрещая себе даже искоса смотреть в сторону Феликса. Он очень старается, даже надвигает свою шапку прямо на глаза, делая вид, что передразнивает Лино, но отсутствие Ликса перед глазами не изгоняет его из мыслей – наоборот, его там становится только больше, как будто Чан подсознательно пытается компенсировать невозможность его увидеть. Но он в любом случае справляется с этим, не ведя себя странно, навязчиво или влюблённо, так что это можно считать победой. Наверное. Честно говоря, невозможность видеть Феликса ощущается скорее поражением. *** У Чана была странная ночь и ещё более странный день, но они подходят к концу. Это хорошо, потому что Чан чувствует, что весь освободившийся объём его воображаемой оперативной памяти целиком заполнился (Феликсом), и ему не помешает какая-то передышка. Не от Феликса (никогда), а от преследующих его целый день навязчивых мыслей о том, что могло бы случиться, если бы только он позволил себе… Если бы только он не… Если он не станет… Что, если я больше не хочу запрещать себе эти чувства? Но нет, это ведь глупо и неправильно, Чан должен быть ответственнее, он должен помнить, к чему это может привести – все те ужасные сценарии, которые он уже наблюдал раньше, всё ещё достаточно живы в его памяти. Хотя, конечно, они все тогда были незрелыми подростками-трейни, а теперь Чан с Феликсом – оба взрослые и состоявшиеся айдолы, которые могли бы справиться со всем давлением и проблемами. Они уже пережили свои первые подростковые влюблённости, неловкие чувства и разбитые сердца, и поэтому не наделают столько глупостей, сколько могли бы в прошлом. И Чану, наверное, стоит перестать думать об этом, потому что теперь его оперативная память вместе со всеми остальными системами определённо перегружена и вот-вот приведёт к какому-то сбою. Или вместо этого ему стоит перестать думать о себе, как о компьютере. Хотя Феликсу нравятся компьютеры. Может быть, Чану лучше перестать думать о том, что нравится Феликсу, и заняться вместо это работой. Да, это было бы лучше всего. *** Если бы у Чана было время, чтобы сесть и подумать… Не новая бессонная ночь, когда навязчивые мысли не дают покоя, и усталый мозг не способен сопротивляться им – нет, по-настоящему свободное время, чтобы подумать. Тогда он мог бы справиться с этим. Снова взять себя в руки, напомнить самому себе прописные истины о том, почему влюбляться в мембера собственной группы – плохая идея; а влюбляться вот так быстро, всего за один день, в кого бы то ни было – идея не только плохая, но и глупая, а он, Чан, не глупый, он не должен позволять себе ничего подобного. Не то чтобы он никогда раньше не влюблялся – и влюблялся, и заводил отношения, конечно же. Просто никогда… Никогда это не случалось так быстро и так неотвратимо: как будто Бан Чан несётся на машине прямо в пропасть, вдавив педаль газа в пол, и не может убрать ногу. И самым разумным для него сейчас было бы нажать на тормоз и повернуть руль в сторону, но пропасть манит так сильно, что он не хочет останавливаться. В этом и заключается основная проблема: самым разумным для Чана сейчас было бы остановиться, одуматься, выбросить эту ерунду из головы и вернуться обратно к тому, как всё было раньше – к тому, как всё было буквально вчера. Но Феликс, и внезапно вспыхнувшие чувства к Феликсу, и открывающиеся впереди возможности, к которым это может привести (а может и не привести, если, например, Ликс обо всём этом совсем другого мнения), манят так сильно, что хочется рискнуть. Даже если это будет означать, что Чан – идиот, который всего на один день забил на самоконтроль – и тут же влюбился в своего мембера. Дурак, которому достаточно было услышать один комплимент, чтобы изменить своим многолетним принципам. Легкомысленный болван, немедленно зацепившийся за привлекательную внешность. Растерявший последние остатки здравого смысла кретин, который прямо сейчас должен быть полностью сосредоточен на записи песни, но вместо этого, крепко зажмурившись, пытается угомонить бешено колотящееся сердце. Внезапно пересохшее горло тоже делу не помогает. И всё из-за того, что голос Феликса звучит в его наушниках – этот голос, который Чан записывал сотни раз до этого, так что он не должен быть так сильно впечатлён. Серьёзно, это уже просто нелепо. Не может же Чан в самом деле быть настолько поверхностным? Комплименты, привлекательная внешность и голос – и что, всё? Этого достаточно, чтобы сокрушить его броню и заставить потерять голову? Голос Феликса звучит в наушниках так, будто Феликс стоит прямо позади Чана и шепчет ему прямо в ухо, вызывая стаи мурашек вдоль позвоночника. Хватит, достаточно. Чан устал, не выспался и слишком сильно увлёкся этой фантазией. Но сейчас он закончит работу, а потом выйдет отсюда, проветрит голову и к утру приведёт свои мысли в порядок. Расслабляться и пускать всё на самотёк было ошибкой, но её ещё не поздно исправить: пока Феликс ни о чём не знает, а Чан не успел ничего испортить. В конце концов, этим чувствам всего один день, избавиться от них будет не слишком сложно. – Всё в порядке? – обеспокоенно спрашивает Ликс. – Мне нужно спеть это по-другому? Чан чувствует мгновенный укол стыда из-за того, что так сильно отвлёкся на свой маленький личный апокалипсис, что перестал обращать внимание на то, с какой целью они все здесь собрались. Он пытается судорожно сообразить, что ответить, потому что голос Феликс звучал великолепно, но подходит ли это к настроению песни? Что за песню они вообще сейчас записывают? – О чём ты говоришь, это было идеально! – прерывает поток сомнений Чанбин. – Ах, но ты можешь спеть ещё раз, просто, чтобы я снова послушал! Точно, Чан с Феликсом не одни. К счастью (а не к сожалению, даже если Чан чувствует что-то противоречивое по этому поводу), вся Трирача здесь (хотя Хан в данный момент дрыхнет на диване), так что эта заминка вполне может остаться незамеченной. – Ты в порядке? – тут же развеивает эту надежду вышедший из звукозаписывающей комнаты Феликс. Он кажется настороженным и как будто немного потухшим – по крайней мере, по сравнению с тем, каким был весь этот день. – Д-д-да, – Чан приказывает себе взять себя же в руки и как можно более бодро отвечает: – Ты отлично справился, не нужно ничего перезаписывать! Феликс не выглядит слишком убеждённым, но громогласные заверения Чанбина, что последняя версия записи настолько идеальна, что перезаписывать её было бы оскорблением, помогают. Может быть, потому, что это говорит Чанбин, а Ликс всегда прислушивается к мнению Чанбина. Ух ты, вау, Чану действительно не стоит чувствовать ревность по этому поводу. К тому моменту, как Феликс собирается и уходит, Чан уже больше не знает, что он чувствует. И что должен чувствовать – тоже не знает. Ему кажется, что за прошедшие сутки он устал больше, чем за весь прошлый год, но по какой-то необъяснимой причине за прошедшие сутки он был счастлив больше, чем за весь прошедший год. Это довольно странно, но это всё ещё правда. *** Им осталось только записать собственные партии (для чего приходится разбудить Хана), а потом Чан сможет пойти домой. И там, наверное, проведёт ещё одну бессонную ночь, пытаясь понять, как так вышло, почему он стал таким человеком, что ему теперь с этим делать и прочие вопросы, не имеющие ответа. Будет весело. Они только начинают записывать Хана, когда Феликс внезапно возвращается, держа в руках высокий картонный стаканчик, закрытый крышкой. – Ты выглядишь так, будто тебя что-то беспокоит, – говорит Ликс и протягивает стакан Чану. – Возьми. – А, спасибо, – Чан машинально берёт предложенный напиток и отпивает. – Ёнбок, я тоже хочу кофе! – ноет Чанбин. – Кофе? – тут же выныривает из звукозаписывающей комнаты Хан. – Кто-то принёс кофе? Это не кофе. Чан не любит кофе, поэтому Феликс принёс горячий шоколад. Настоящий, густой и сладкий, не какое-то там разбавленное молоком какао. И принёс он его только Чану. – Не буду мешать, – улыбается напоследок Ликс и уходит. – Так нечестно! – хором жалуются Хан с Чанбином, но Чан ничего не отвечает на обвинения, уткнувшись в свою кружку и глупо улыбаясь. Это так в духе Феликса: заметить, что с настроением Чана что-то не так, и тут же попытаться это исправить. Чан чувствует, как давление, которое мешало ему весь день, ослабевает, а в голове вдруг становится ясно и почти пусто. Собственные мысли о том, как легкомысленно, незрело и поверхностно с его стороны влюбиться в кого-то за один день из-за внешности и флирта, вместо того, чтобы узнать его получше, теперь кажутся идиотизмом. Да, может, Чан только сегодня позволил себе посмотреть на Ликса другими глазами, и поэтому был так поражён, но он знает (и всегда знал), что красивое лицо, привлекательное тело и милые улыбки – это не весь Феликс. Просто Чану не нужно узнавать Феликса поближе, чтобы полюбить его – он уже его знает. Он знает его мысли, его сердце и его душу – знает и любит. Может быть, это был только вопрос времени, когда Бан Чан влюбится в Феликса. Или вопрос выбора. – Бан Чан – особенный, – притворно дуется Джисон. Чан игнорирует это и выразительно кивает Хану в сторону комнаты звукозаписи, чтобы продолжить работу. Он не может перестать улыбаться: Феликс часто стремится сделать что-то приятное для мемберов, и если приносит напитки, то обычно приносит их всем. Такой неприкрытый фаворитизм, как сегодня – это редкость. Особенный. Он особенный. Что же ему теперь с этим делать? *** Несмотря на уверенность, что у него ничего не выйдет, этой ночью Чан всё равно твёрдо собирается спать. Это даже не вопрос выбора – это необходимость. Не то чтобы ему не случалось и раньше бодрствовать более двух суток, но график у группы сейчас слишком плотный, чтобы устраивать себе такие проверки на выносливость без крайней необходимости. Так что дома он быстро принимает горячий душ (а не бодрящий контрастный, как обычно) и сразу забирается под одеяло, надеясь, что нахлынувшая после горячей воды сонливость заставит его уснуть раньше, чем в дело вмешается зацикленный на событиях дня мозг. Это почти срабатывает. Почти. Было ошибкой привычно класть телефон рядом с собой на кровати. Стоило оставить его на столе, или лучше вообще в прихожей, чтобы забыть о нём до утра, но телефон лежит совсем рядом, а уже начавший проваливаться в сон Чан вдруг натыкается на него рукой и думает: Интересно, он спит? Феликсу нужно поспать, он выглядел усталым сегодня – наверное, снова играл допоздна (а то и до утра). Но у него есть привычка не ложиться спать пораньше, даже если он устал: как будто настоящая жизнь начинается только после полуночи, и пропустить её никак нельзя, несмотря ни на какую усталость. Чан это понимает, он и сам такой же: когда-то они делили одну комнату и не спали по ночам вместе, забравшись в одну кровать и обсуждая всё на свете. Это тёплое и невинное воспоминание, но теперь Чану очень хочется повторить те объятия (может быть, уже не таким уж невинным образом) и те разговоры: в свои самые тяжёлые моменты все свои самые тяжёлые мысли он обсуждал с Феликсом. Так с кем ещё ему обсудить свалившиеся на него сегодня откровения, как не с Феликсом? Он не спит. Чан узнаёт это, когда, сдавшись, берёт в руки телефон, открывает мессенджер и видит рядом с контактом Феликса отметку, обозначающую, что тот всё ещё в сети. Возможно, он играет, или собирает очередную клавиатуру, или печёт печенье… Но самым иррациональным образом Чану хочется, чтобы Феликс не спал потому, что тоже думает о нём. Это глупо и, наверное, делает его жалким, но он ничего не может с этим поделать. Даже не может заставить себя беспокоиться об этом, когда его пальцы сами тянутся к экрану, чтобы открыть диалог с Ликсом, а потом зависают над всплывшей клавиатурой, не решаясь что-либо написать. Что он вообще может написать? “Спишь?” – самое банальное, что только можно придумать, дурацкий очевидный вопрос, призванный просто обозначить, что собеседник хочет с тобой поговорить, но не торопится сразу переходить к сути дела. Лучше сразу перейти к сути? И в чём же заключается суть? “Эй, Ликс, я тут подумал: а что будет, если я ненадолго перестану контролировать все свои мысли и чувства рядом с мемберами? А потом оказалось, что если я так сделаю, то сразу же в тебя влюблюсь. Забавно, правда?” Посчитает ли Феликс забавным, если получит такое сообщение? Или, может, он почувствует себя неловко из-за всего этого, начнёт избегать Чана и… Нет, это на Ликса совсем не похоже, он, наверное, захочет как можно скорее объясниться и прояснить ситуацию. Начнёт задавать уточняющие вопросы и вытянет из Чана все подробности того, как именно тот дошёл до такого состояния, включая послуживший толчком к самоанализу комплимент его заднице. Ну, по крайней мере, эта часть действительно забавна. Ха-ха. “Это всё твоя вина”, – какая-то крошечная часть глубоко внутри него хочет сказать Феликсу именно это. “Ты начал это, ты заставил меня думать о вещах, о которых я раньше не думал, это твоя вина, поэтому возьми на себя ответственность”. Но Бан Чан не такой человек, он не перекладывает ответственность на кого-то ещё, он привык нести её сам – и за себя, и за всех остальных, так что он привычно отмахивается от этой мысли. В любом случае, Чан не имеет права ничего требовать от Феликса. Он говорит себе это очень уверенно, но упрямые глаза всё равно возвращаются к имени Феликса в мессенджере, а пальцы зависают над их чатом, не сдвигаясь с места. Нужно взять себя в руки. Нужно закрыть глаза и уснуть, или хотя бы попытаться. <Ликс набирает сообщение> Последние остатки сна улетучиваются вместе со всеми благими намерениями поспать: Чан нервно подскакивает, садится на кровати и, не отрываясь, смотрит на мигающее системное уведомление. <Ликс набирает сообщение> <Ликс набирает сообщение> <Ликс набирает сообщение> Что можно печатать так долго?! Теперь Чан не сможет заснуть, наверное, даже под снотворным: с нарастающей паникой он мысленно перебирает все причины, по которым Феликс стал бы строчить ему такое длинное послание в час ночи. Возможные причины делятся на простые (он играет во что-то и хочет срочно поделиться какими-то впечатлениями, а вероятность застать не спящим Чана куда выше, чем Сынмина или Чонина); дурацкие (Ликс заснул, прижав руку к телефону с открытым чатом, и теперь в сообщение набирается рандомное сочетание знаков); бредовые (его кто-то похитил, и теперь похитители набирают сообщение с требованием о выкупе); смехотворно бредовые (Феликс не спит, потому что тоже влюблён в Чана и решил ему об этом рассказать) и ужасные. Последних больше всего: Чан вот-вот получит длинное и подробное сообщение о том, что Ликс больше не хочет или не может быть частью группы, потому что у него усугубились проблемы со спиной, или потому что преследование сасенов стало невозможно выносить, или мир моды решил его переманить, или он всё понял о чувствах Чана, и поэтому ему неприятно находиться рядом… К моменту, когда телефон высвечивает, наконец, уведомление о входящем сообщении, Чан близок к сердечному приступу. Он даже не может с первого раза попасть по нужному значку, дрожащими пальцами открывая переписку, чтобы прочитать короткое: “Ты спишь?” Ему приходится уткнуться лицом в подушку, чтобы заглушить смех. Не потому, что этим он разбудил бы Айена, а потому, что его лицо одновременно пылает от того, как сильно он краснеет, и почти болит от того, насколько широко Чан сейчас улыбается. И хотя этого никто не может видеть, он всё равно пытается спрятать это глупое, по-дурацки смущённое и ужасно влюблённое лицо. Феликс. Этот парень. Он… Мы определённо родственные души. Чан уже говорил подобное раньше, кажется, даже не один раз, и он вовсе не шутил, хотя тогда едва ли подразумевал это в романтическом смысле. Но каждый раз, в любом смысле, это всегда было правдой: Чан и Феликс удивительным образом сочетаются, часто понимая друг друга на таком уровне, который редко достигается людьми даже после десятков лет тесного общения. Следует ли за это благодарить одинаковую среду, в которой они росли, общий австралийский менталитет, судьбу, случай или более мистические вещи – но если на свете вообще существуют родственные души, то для Чана это всегда был Ликс. Почему-то это вдруг становится так легко. Отсмеявшись, Чан берёт обратно в руки телефон и теперь уже без тени сомнений набирает ответное сообщение: “Нет. Думаю о тебе”. Он даже почти не волнуется, пока ждёт ответ Феликса. Что бы тот ни ответил, какого бы мнения он ни придерживался касательно романтических отношений с коллегами в целом и романтических отношений конкретно с Чаном, даже если он твёрдо и бескомпромиссно относится к Чану, как к родному брату – Чана всё равно переполняет внезапная уверенность: ничего ужасного не случится, если признаться Ликсу в своих чувствах. Они всё равно это переживут. Потому что родственные души не отказываются друг от друга так легко: сам Чан никогда не отказался бы от Феликса, сложись всё наоборот. Он не отказался бы ни от одного из детей, если подумать, какой бы смущающей ни была для него эта гипотетическая ситуация. Ему просто нужно немного веры в то, что Ликс разделяет его мнение по этому поводу – а веры в Феликса у Чана хоть отбавляй. Поэтому он почти – почти – не волнуется, даже читая ответ: “Поговорим?” *** У него нет никакого плана. Это необычно, потому что Чан привык всё контролировать, ему это необходимо – отсутствие контроля всегда раздражает его, заставляет паниковать и сомневаться во всём, что он делает. Но прямо сейчас нет ни плана, ни контроля: Чан не может проконтролировать, что собирается сказать Феликс, и хотя за прошедшие сутки он обдумал множество разных вариантов, распланировав свои действия на случай каждого из них, сейчас все эти планы отброшены в сторону. Ведомый странным чувством, что всё будет хорошо, Чан очень быстро одевается (напяливает на себя первую попавшуюся худи, натягивая капюшон пониже на лицо) и почти выбегает из дома. Сейчас ему не нужен план. Ему нужен только Феликс. Чан успокаивает себя этими словами, пока спешит в сторону другого общежития, и лишь на середине пути соображает сообщить Феликсу, что сейчас придёт – он успел только коротко согласиться поговорить, прежде чем начать собираться. Он достаёт телефон, но не успевает набрать сообщение, потому что читает пропущенное входящее: “Я сейчас приду”. Это вызывает у него новый приступ смеха, но немного нервного: если они сегодня так и будут продолжать мыслить совершенно одинаково, то у Чана вполне ещё может быть шанс на хэппи энд… Если только они с Феликсом не потратят остаток ночи на то, чтобы отыскать друг друга на улицах Сеула. Чан быстро оглядывается вокруг и уже собирается просто позвонить, как из-за угла появляется стремительно движущаяся фигура. На Феликсе домашние штаны, а сверху накинута слишком большая худи, из-под которой торчит край такой же большой футболки – он явно собирался в такой же спешке, что и Чан. Его руки спрятаны в карманы, а капюшон закрывает почти всё лицо, но Чан всё равно узнал бы Ликса из тысяч других людей, даже если бы из-под капюшона не выбивались пряди длинных светлых волос. – Ликс! – окликает его Чан громким шёпотом, и тот вскидывает голову, а затем стремительно шагает прямо к нему. Чан идёт навстречу так же быстро, они оба не сбавляют шаг, пока буквально не врезаются друг в друга. Им стоит как можно скорее уйти отсюда, пока какой-нибудь поздний прохожий не узнал двух знаменитостей, но вместо этого они стоят (ужасно близко) и молчат посреди улицы, пока оба вдруг не начинают хихикать. – Я думал, ты просто подождёшь меня дома, – говорит Феликс. Чан мог бы объяснить, что подумал то же самое о Феликсе, но вместо этого говорит: – Я хотел скорее тебя увидеть. Потому что это тоже правда, но куда более романтичная её часть. – Вот как? – улыбка Феликса из весёлой становится нежной. Его руки, то скрывающиеся в карманах, то дёргающие завязки от капюшона худи, выдают нервозность, и Чан как-то резко вспоминает, что они (или, по крайней мере, сам Чан) собираются говорить не о повседневной ерунде, а о чём-то очень важном. О чём-то таком, что может полностью перевернуть их жизни. Его напускное спокойствие тут же улетучивается и, не дожидаясь, пока контроль над ситуацией возьмёт на себя паника, Чан быстро говорит: – Пошли. А потом тянет Феликса за руку в направлении своего общежития. Тот идёт следом молча, крепко сжимая ладонь Чана, и Чан переплетает их пальцы, чтобы успокоить – себя, или Феликса, или их обоих, раз уж они оба так нервничают. Это ведь должен быть хороший знак? Что они на одной волне. Может быть, думают об одном и том же. Ну, или Феликс думает о том, как бы помягче Чану отказать, чтобы не обидеть. Пожалуйста, пусть это будет хороший знак. *** Они разуваются, не расцепляя рук: не сговариваясь, наступают себе на пятки кроссовок, чтобы стянуть обувь. Оба немного смущены своим же поведением: достаточно, чтобы не смотреть друг другу в глаза, но не настолько, чтобы всё же разомкнуть ладони. Чан делает два шага и замирает, вдруг осознав, что почти повёл Ликса к себе в спальню. Ликс уже начинает отпускать его руку, когда Чан сжимает ладонь крепче и тянет ночного гостя за собой в кухню, и только там выдыхает. Феликс послушно следует за ним и садится за стол, но взгляд у него удивлённый и немного настороженный. Трудно винить его в этом: кухня – это не их место для бесед. Раньше они часто делили кровать, чтобы поговорить перед сном, и лежали в обнимку в темноте, шёпотом делясь друг с другом событиями дня, планами на будущее и тщательно скрываемыми при дневном свете страхами и тяжёлыми мыслями. Это было нормально тогда, но прямо сейчас кажется слишком интимным, слишком намекающим, и что если Феликс подумает, что Чан просто хочет затащить его в постель? Не то чтобы Чан не хотел (если быть честным), но даже в таком состоянии, когда его мысли беспорядочно путаются из-за близости Ликса, волнения от предстоящего разговора и недосыпа последних дней, он чётко осознаёт, что это слишком. Если ему понадобилось меньше суток, чтобы влюбиться (или, раз уж Чан собрался быть честным, чтобы осознать свои чувства, но он не готов думать об этом прямо сейчас), это ещё не значит, что остальные события должны произойти так же быстро. К тому же Чан собирается собрать всю свою волю в кулак и признаться ему прямо сейчас, и последнее, чего он хочет – это чтобы Феликс почувствовал себя запертым в ловушке (в постели) с человеком, чьё признание он собирается отвергнуть. Этого ни за что не случится, Чан не позволит, им придётся поговорить о своих чувствах прямо здесь, сидя за столом друг напротив друга и глядя друг другу в глаза при ярком свете лампы. По крайней мере, таков план, и Чану приходится сделать глубокий вдох, прежде чем он набирается смелости, чтобы посмотреть на Ликса и открыть рот. Он не успевает издать ни звука – Феликс говорит первым: – Я всё-таки сделал всё это неловким, да? Это так отличается от всего, что Чан ожидал услышать, что он, недоумевающе моргая, может выдавить из себя только: – Ч-что? Ликс опускает глаза и улыбается, но улыбка эта не кажется весёлой, и пальцы его лежащей на столе руки дрожат. Заметив это, он быстро прячет руку под стол и продолжает: – Я подумал, что ты прав, и мне следует попробовать быть честным насчёт того, что я на самом деле чувствую. Ах да, они говорили об этом, Чана беспокоило (и сейчас беспокоит) то, каким закрытым стал Феликс в последнее время, так что он сказал… – …и ты сказал мне, что хочешь услышать о моих настоящих чувствах, даже если это сделает всё неловким, но было сложно просто рассказать обо всём, когда я так долго молчал, поэтому я решил начать с чего-то простого и безобидного… Простого? Безобидного?! – Поэтому ты сказал, что тебе нравится моя… – не выдержав, Чан перебивает его, но не может закончить это предложение. Вообще-то, когда Чан говорил о настоящих чувствах Феликса, он хотел узнать о том, что его беспокоит, и через какие трудности тот проходит. А не о том, какие ещё части тела своего лидера Феликс находит привлекательными. (Чан, конечно, не станет его останавливать, если он всё равно решит поделиться). – Да, – ничуть не смутившись, кивает Феликс, – хотя ты и сказал, что всё нормально, даже если это будет неловко, я не хотел, чтобы это было… слишком много всего сразу. И ты, кажется, хорошо всё воспринял, поэтому я решил, что всё будет в порядке, если я стану говорить по чуть-чуть… Он очень старается подробно всё объяснить, и поэтому Чан очень старается внимательно его выслушать, даже если всё ещё не понимает, что именно Ликс пытается сказать. Даже если ему страшно представить, что же ещё Феликс хотел ему сообщить, если самое первое, то, с чего всё началось, было, по его мнению, самым безобидным. (Даже если он немного умирает от желания узнать, что Ликс посчитал бы самым не безобидным). – Вчера после съёмок мне показалось, что всё было нормально… Это потому что до меня не сразу дошло. – И сегодня утром тоже всё было хорошо… Да я даже не мог заставить себя оторвать от тебя взгляд. – Но потом ты начал… избегать меня? И когда мы записывались, тебе точно было неудобно говорить со мной… Конечно, мне было неудобно, я в жизни ничего более горячего не слышал, чем твой голос у меня в наушниках. – Я понял, что это была глупая идея: говорить тебе это по частям, маленькими кусочками, – Феликс поднимает голову и ловит взгляд Чана в ловушку. У него грустный взгляд, а губы упрямо поджаты, поэтому Чану хочется его утешить, но он знает, что Ликс ещё не закончил: – В итоге я просто вёл себя с тобой странно, и я знаю тебя, ты будешь зацикливаться на этом и думать вместо отдыха, поэтому… Ты опоздал, я уже зациклился на этом, я уже додумался до того, что влюблён в тебя… – Я влюблён в тебя, – выпаливает Ликс, и Чан думает, что он ослышался. Вид у него, должно быть, ошеломлённый, потому что Феликс тихо усмехается (ещё более печально, чем раньше) и продолжает: – Я влюблён в тебя последние… два года? Примерно так, – он кивает сам себе. – Я не хотел, чтобы это повлияло на нас, я знаю, как ты относишься к подобным отношениям внутри группы. Потому что Чан, конечно, рассказывал Феликсу об этом. Он ему вообще обо всём рассказывал. Раньше. – И я старался прекратить, правда старался, но у меня ничего не вышло: я только влюбляюсь в тебя сильнее каждый день. Поэтому я решил… Ну, лучше сдаться и просто рассказать тебе, чем позволить этому отдалять нас друг от друга. Чан должен быть впечатлён, ведь Феликс продержался два года, прежде чем сдаться своим чувствам, в то время как самого Чана хватило на сколько? Один день? Так что да, ему следует впечатлиться, но он слишком занят тем, что кричит внутри себя. – Я не хочу смущать тебя, ставить в неловкое положение или что-то ещё, – голос Ликса звучит почти умоляюще, хотя он ни о чём не просит. – Я просто хотел сказать тебе правду о том, что на самом деле чувствую. Этот разговор должен происходить совсем не так. Это Чан должен признаваться в своих чувствах, Чан должен выглядеть побеждённым и немного счастливым (потому что он знает, что это безответно, но всё равно рад, что признался), Чан должен умолять о понимании и обещать, что ничего не изменится, Чан должен… Он должен, но не может выдавить из себя ни слова. Потому что каким образом Чан может сказать человеку, который преданно и безответно любил его два года, бережно храня его покой, чтобы случайно не ранить, что сам влюбился в него только вчера? После случайного комплимента его заднице? И буквально за день решил, что это навсегда? Разве Феликс не заслуживает чего-то намного, намного лучше? – Так что… – Ликс замолкает и теперь смотрит на Чана, явно ожидая какого-то ответа. Не какого-то. Он ждёт отрицательного ответа. Он ждёт, пока я его отвергну. Это нелепо. Ни при каких обстоятельствах Чан не мог бы отвергнуть чувства Феликса. У Феликса есть к нему чувства. К нему. К Чану. Уже два года. С ума сойти. Чан и впрямь немного сходит с ума: он так сильно погрузился в свои размышления за прошедшие сутки, так тщательно анализировал каждое действие Феликса и каждое своё ощущение по этому поводу, так упорно спорил сам с собой, так твёрдо принял решение признаться… Он совсем не ожидал, что Феликс сделает это первым. Ему нужна минутка, чтобы собраться с мыслями. Он понимает, что прошло гораздо больше, чем “минутка”, когда видит, как даже эта стоическая и печальная, но всё же улыбка, медленно сползает с лица Феликса, и тот, вздохнув, поднимается на ноги. Он сейчас уйдёт. Чан перестаёт думать и начинает действовать: он вскакивает следом и хватает Ликса за руку, не давая ему уйти. – Стой! – кажется, он кричит, что неразумно с его стороны, учитывая позднее время, но сейчас Чану всё равно, даже если он разбудит не только Чонина, но и всех соседей. Неважно, насколько отчаянным, глупым или поверхностным он сейчас будет выглядеть. Ни за что на свете Чан не позволит Ликсу выйти из этой кухни, думая, что его чувства безответны и отвергнуты, а сам он не получил не то что шанса – даже вменяемого ответа. Позволить Феликсу чувствовать себя отвергнутым или выставить самого себя круглым идиотом? Для Чана это не выбор, даже если ему придётся, отчаянно краснея и запинаясь, рассказать всё по порядку: о том, как сильно на него повлиял комментарий про его задницу; и о том, как он за одну ночь “отключил” все свои защитные механизмы; и о том, как первым же делом с утра по уши влюбился в Феликса; и о своей компьютерной метафоре; и обо всех своих реакциях на всё, что Феликс ему сказал, и на его голос в наушниках, и на принесённый горячий шоколад, и… Это занимает у них больше часа: они стоят посреди кухни, держась за руки, и Чан говорит, а Феликс слушает. В конце концов, говорить и слушать – лучший способ добиться взаимопонимания. Они уже на пути к этому. *** Чан притягивает Феликса в объятия, чувствуя невероятное облегчение: как будто сбросил тяжёлый груз, который зачем-то таскал за собой всё это время… Ладно, он знает, что уже думал точно так же совсем недавно, но тогда он ещё не осознавал, насколько большее облегчение сможет почувствовать после того, как изольёт на Феликса все свои чувства до единого, а тот примет их все такими, какими они оказались, во всей их смехотворной нелепости. Скоро уже наступит утро, им стоило бы поспать – как раз с этой целью они переместились в кровать Чана, но, оказавшись в своём излюбленном месте для откровенных бесед, тут же выяснили, что не наговорились. И теперь лежат в обнимку, шепча друг другу на ухо всякие глупости вперемешку с важными вещами и серьёзными признаниями. Рука Чана сама собой ползёт вверх, зарываясь в волосы Феликса на затылке, а пальцы безо всякого руководства с его стороны принимаются массировать Ликсу шею. В ответ слышится довольное мычание (скорее даже мурчание), и Феликс опускает голову Чану на плечо, горячо выдыхает куда-то ему под подбородок и легко касается губами обнажённой кожи, вызывая стаи мурашек: они ещё не целовались по-настоящему, почему-то оттягивая этот момент. Не сговариваясь, отказались от всем известного клише, в котором страстный поцелуй следует сразу за признанием в любви: им нелегко далось это признание, и Чан хочет, конечно, поцеловать Феликса, но не смешивая впечатления, чтобы насладиться каждым из них в отдельности. Он думает, что они сейчас так и заснут, но Ликс широко улыбается (Чан этого не видит, но может почувствовать, потому что губы Ликса всё ещё плотно прижаты к его шее) и проводит руками по спине Чана, медленно спуская их вниз, до тех пор, пока они обе не оказываются на том самом месте, с которого всё началось, и точно так же, как и тогда, его пальцы несколько раз крепко сжимаются. Ну. Что ж. Чану действительно не следовало ожидать, что они так просто оставят эту тему. – Так ты влюбился меня, потому что я сказал, что мне нравится твоя задница? – говорит Феликс ему на ухо своим гремлинским голосом – тем самым, который только для Чана (это официально, потому что Чан спросил и получил утвердительный ответ).       – Н-н-нет, – не очень убедительно мямлит Чан, потому что очень трудно сосредоточиться, когда Ликс дышит тебе прямо ухо. И щупает твою задницу. – Я влюбился после этого, а не из-за этого, это был целый процесс, и…        – Если бы я знал, – игнорирует все его оправдания Феликс, – сделал бы это гораздо раньше. Он говорит это в шутку, но за ней слышится что-то более серьёзное. Почти тоскливое. Это не сработало бы раньше. Они оба это знают: Чан много лет был скован своими самоограничениями, и не был готов снять их с себя, пока… Пока вдруг не стал готов. Это не ответственность Феликса и не вина Чана (с последним Чан не совсем согласен, но Феликс очень настаивал на этом, и Чан не стал спорить), это просто то, как обстоят дела. Ни один из них не может вернуться в прошлое и что-то с этим сделать, поэтому Чан просто обнимает Феликса покрепче и чмокает его в макушку. Всё ещё не тот самый настоящий первый поцелуй, но первый поцелуй в качестве утешения – это тоже клише. Они могут придумать что-то получше этого. – Наверное, я должен чаще говорить о том, что мне в тебе нравится, – хихикает Феликс, и сердце Чана ускоряется в предчувствии. Он не успевает понять, плохое это предчувствие или хорошее, потому что Ликс тут же переходит к делу: – Мышцы на твоей спине оч-ч-чень привлекательные, – говорит он, и его рука следует за его словами, проходясь по спине Чана. – Ликс… – И твои бёдра реально сильные, – вторая рука уходит вниз, а затем снова поднимается вверх, теперь обхватив Чана за плечо: – и твои мышцы на руках тоже. Чан вздыхает и готовится снова перебить Феликса, потому что это всё его смущает (даже если он рад слышать комплименты), и потому что это нечестно: ему, вообще-то, тоже есть, что сказать о Феликсе, если только ему дадут вставить хоть слово: – Но если честно… – ладонь Ликса перестаёт сжимать бицепс Чана и быстро скользит вниз по его руке, задерживается на запястье, мягко обхватывая его, будто собирается проверить пульс, а потом просто падает прямо в открытую ладонь Чана. Тот, конечно, не упускает возможности переплести их пальцы, и вознаграждается за это тихим выдохом (всё ещё прямо в ухо), после которого Феликс, похоже, забывает, что собирался дразнить его, и начинает говорить серьёзно: – Если честно, больше всего я люблю твои руки не из-за мышц, а потому, что мы можем держаться за руки вот так. – Я тоже… – Чан улыбается так широко, что у него почти болит лицо, но Феликс ещё не закончил: – И я люблю твою улыбку. То, как ты морщишь нос, когда смеёшься. И как ты стесняешься, если сделать тебе комплимент. И как ты хихикаешь, когда флиртуешь со стэй в баббл. И какой ты серьёзный, когда пишешь музыку… – А-а-а, Ликс, ты… – Чан уже сам не знает, хочет он, чтобы Феликс замолчал, или чтобы продолжал говорить, но он точно знает, что если Феликс продолжит, кто-то из них, возможно, взорвётся. (Это Чан, Чан взорвётся, он не готов услышать в свой адрес столько признаний за раз). – …и твои глаза, когда ты смотришь на нас так, как будто мы какое-то сокровище, – мечтательным голосом продолжает Ликс, явно увлёкшись возможностью высказать вслух всё, что накопилось в нём за несколько лет молчания. Чан понимает это, правда. Может быть, он не собирал список из своих любимых вещей в Феликсе так же долго, но его мозг активно занимается этим в фоновом режиме последние сутки. Он будет полностью готов ответить Ликсу тем же, на каждое его слово. Но сейчас его лицо буквально горит, а пульс опасно близок к сердечному приступу, и он просто не может себя остановить, когда обхватывает лицо Феликса ладонями и целует, проглатывая его последние слова вместе с удивлённым возгласом. Чан и сам бы сейчас удивлённо вскрикнул, если бы не был так занят. Поцелуй с Феликсом – это… ЭТО. Они должны были сделать это гораздо раньше. Ему следовало поцеловать Феликса в тот день, когда он впервые его встретил, и пропади пропадом все его принципы и жизненные установки. Как можно было потратить столько времени зря? Они должны поцеловаться за каждый день своего знакомства, когда этого не делали. Чан, должно быть, окончательно сошёл с ума, но эта мысль даже не кажется ему абсурдной, и тот факт, что Ликс быстро пришёл в себя и с большим энтузиазмом включился в программу (поцелуйную программу, о масштабах которой ему ещё только предстоит узнать), вообще не помогает. К несчастью, даже на полностью спятивших лидеров музыкальных групп (и их новоиспечённых бойфрендов), что бы они там ни думали о своём сходстве с компьютерами, по-прежнему действуют законы физики: им всё же приходится оторваться друг от друга, чтобы вдохнуть. – Не могу поверить, что ты впервые поцеловал меня, чтобы заставить замолчать, – выдаёт Феликс, как только достаточно восстанавливает дыхание, – это такое клише! – Ладно, тогда давай будем самой стереотипной влюблённой парочкой, – хихикает в ответ Чан, поудобнее устраиваясь на кровати с Феликсом в объятиях. – Той, где “жили они долго и счастливо”? – сонно хмыкает Ликс, полностью расслабляясь. – И покорили весь мир своей музыкой. – Мне нравится. – Хорошо. Тогда так и сделаем. И они так и сделают.