Бессмысленный секс

***

Мое тело — текст,

Все никак не выучишь,

Все читаешь и

Запинаешься по пути…

      Влажный ветер ласкает длинные волосы. Соленые волны бьются в пене, размывая песок с полуострова Идзу.       — Отличная погодка. — вслух подмечает Юки, оставляя свою доску в уголке безлюдного пляжа.       Небо над светлой макушкой бирюзовое и без единого облака. Солнце в зените украсит потом лицо еле заметными веснушками.       Цукумо любит пребывать в одиночестве. Удивительно, но коротать время наедине с самой собой — лучшая идея для ее дерзкого нрава.       Как бы девушке не было важно знать в точности, чего она хочет, мужчины рядом с ней как не было, так и нет. Не потому, что отсутствуют кандидаты. Нет, потому что Юки так решила сама.       Ну, как нет.       Есть. Вроде бы.       По крайней мере, раньше казалось, что был.       Три года Цукумо провела в скитаниях, просто свободно занимаясь серфингом в разных уголках планеты — благо, позволял пассивный заработок с аренды недвижимости. Она всегда была волевой. Отказалась от участия в любых соревнованиях, даже тех, за победу в которых обещали огромные суммы — а Юки бы точно выиграла.       «Спонсоры убивают свободу», — твердила она.       Волны Сидзуоки знамениты, даже несмотря на свою тишину. Такая площадка отлично подходит для обучения начинающих серфингистов. Только Цукумо знает, каким суровым в этом районе бывает океан.       Чосо тоже знает.       Кажется, у Юки творческий кризис. Раньше доска была смыслом, сейчас она стала просто тратой времени. Сказали бы ей об этом лет десять назад — ни за что не поверила бы.       Чосо никогда не был для Цукумо «парнем» в привычном понимании этого слова. Он всегда подходил под ее стандарты и что бы ни сделал, она всегда оставалась довольна. Юки наблюдала со стороны за тем, как он инструктирует новичков, как обращается с женщинами, как заботится о младших братьях. По всем пунктам в несуществующем списке «идеальности» Чосо всегда занимал десять из десяти.       Они разминулись не на доброй ноте, хоть девушка и понимала, что даже в той ситуации, три года назад Чосо поступил правильно, набрав еще одну галочку.       Младший брат Чосо, Кечизу получил травму позвоночника в соревнованиях, и старший зарекся больше никогда не выходить в воду. Он взял на себя не только ответственность за младшего, но и огромное чувство вины, прибивающее его на берег, как прибивают волны мусор из океана.       «Без тебя вообще не то!»       «Нет. Я не пойду. Я обещал.»       Тогда Чосо сел на спасательную вышку, лишь наблюдая, как Цукумо покоряет все новые и новые волны, а затем — как она уезжает, так и не дождавшись товарища в море.       Не совсем это было причиной уезда Юки.       Три года назад они работали инструкторами на одной базе. Гиперответственность Чосо заставляла его всегда проверять прогнозы, таскать за собой доску новичка и ныть про безопасность, а Цукумо — закатывать глаза, называя его «параноиком». Поэтому во время штурмового предупреждения она все равно вышла на дикий пляж.       «Это ведь самое то!»       Лишь из добрых побуждений, Чосо бросился за ней на гидроскутере, когда показалось, что девушка не справляется с доской. Волна перевернула его, чуть не подарив сломанное ребро. Вытаскивать его тогда пришлось Юки.       «Я отвечаю за каждого, кто выходит на воду! Ты не имела права!»       «Я сама за себя отвечаю! Ты полез, куда не надо было!»       «Если бы я не полез, ты бы утонула!»       «Если бы ты не лез, я бы справилась!»       «Я обещал не выходить на воду!»       «Тебя никто не заставлял!»       Юки знала — Чосо прав.       Чосо тоже знал, что он не несет за нее ответственности.       Она задала ему всего один вопрос тогда: «Почему тогда сразу бросился в воду?» — в надежде, что он скажет те самые слова.       Те самые, что говорят при нежных поцелуях. Те самые, что говорят поздней ночью, сидя лишь вдвоем с бутылкой старого саке на берегу океана. Те самые, что говорят друг другу, снимая тонкую материю белья.       Он не сказал.       Бар на невысокой скале, казалось, никогда не изменится. Прошло три года, а пыль все также покрывала полки с роксами и хайболами. Внутри не было никого, лишь липкий песок на дереве под ногами.       — О, какие люди. — длинноволосый брюнет с тоннелями в ушах поднялся из-за стойки.       — Созрел за три года ответить мне на тот самый вопрос? — усмехнулась Цукумо, поднимая солнцезащитные очки на макушку.       — Отстань. — отмахнулся приятель. — Пить будешь?       — Не… — девушка присела на высокий стул, кинув сумку на пол рядом. — К вечеру. Перед заплывом.       — Нырять?       Юки прыснула.       — Остряк!       Издалека раздался звук свистка.       — Он все еще тут работает? — девушка обернулась, глядя вдаль. На берегу знакомая макушка махала руками каким-то ребятишкам.       — Да он тут до пенсии. Благо у него больше ни один брат серфингом не интересуется. Сколько у него их там?       — Девять. — четко ответила Юки.       Конечно, она знала.       Конечно, она ведь видела фотографию каждого с подробным описанием их личностей.       — Ты одна приехала?       — Я же всегда одна. — Цукумо звучала задорно. Вряд ли бы кто-нибудь понял, что с ней могло что-то быть не так. — Ладно, пойду разгребу вещи. Дашь ключ?       — Нахалка. Опять платить не будешь? — приятель повертел связкой в пальцах.       — Конечно, а зачем, по-твоему, я здесь?       Брюнет усмехнулся, желая приятного отдыха.       Из спортивной сумки шлепнулись о деревянный пол пара черных сланцев. Песок просачивался сквозь них, пока Юки шла к мотелю. Почти все жители городка работали на пляже. Кто-то содержал гостиницы, а кто-то открывал серф-шопы. Чосо был волонтером спасательной службы. За три года он, казалось издалека, не изменился совсем. Цукумо застала время, когда красная спасательная поло была ему непривычной, а сейчас — как будто бы он в ней и спит, и работает.       Девушка знала, что хочет с ним пообщаться, и знала, как именно хочет себя вести. Что хочет быть дерзкой, стреляя напускной уверенностью из карих глаз прямо в его два янтарных — вечно спокойных, добрых, уставших.       Четыре года назад он был совсем подавлен. Слепил весь пляж своими синяками, не спал целыми сутками, много плакал. Казалось, будто младший брат — погиб, а не получил травму.       «Интересно, Кечизу уже может ходить?» — размышляла Цукумо, ступая на жаркий асфальт.       Сегодня в городе было пусто. Понедельник дарил ощущение безмятежности песнями цикад и криками чаек, пролетающих над водой.       Юки впервые приехала в Идзу пять лет назад, начитавшись на форуме, что здесь лучшие волны для того, чтобы катать новичков. Тогда у нее была группа подростков, на лето уехавших обучаться серфингу. Все они остановились в местном мотеле. Цукумо же осталась в его стенах еще на два года. Ей нравилась местная тишина. Абсолютный покой и раскатистые волны на закате.       Ей нравился Чосо. Всегда нравился.       Около пяти лет назад сильный шторм повредил буйки на небольшом рифе, и Чосо, тогда работавший и тренером, и продавцом в магазине досок, остался после смены чинить их вручную. Юки ждала, пока все уйдут, чтобы позаниматься одной на закате. Она сидела около пляжа, в дальнем углу, который позже присвоила себе.       Она видит, как он возится с цепью: мокрый, злой, со сбитыми костяшками и руганью под нос. Предлагает помочь.       «Не лезь, это опасно. Я сам.»       Юки лезет. Естественно.       Они чинят буй вдвоем под остатками проливного дождя. Ругаются.       «Ты не можешь все тащить на себе!»       «А ты не можешь просто послушаться хотя бы раз!»       Чосо всегда был слишком заботлив.       Юки всегда была слишком безбашенной.       Ей всегда нравился Чосо.       В тот день она первый раз поцеловала его. Потому что не хотела спорить, потому что с первой встречи знала, как сильно хочет касаться его губ своими, чертя фигуры по его скулам кончиками пальцев. Потому что ему шло быть таким: мокрым и злым.       Он не отошел. Просто застыл, не моргая, ожидая, что будет дальше. Никто до этого не целовал Чосо — признался он позже. Он сам тоже не пытался, был слишком занят заботой о младших братьях. Он так много работал, что сам уже позабыл, что это такое — кататься по волнам с удовольствием. Любовь к серфу начала уходить с первой группой новичков, с первым соревнованием. Потом доска стала каждодневным напоминанием, что Чосо не уберег близких.       «Что ты делаешь?» — спросил он тогда, когда Юки отстранилась. Она не ответила на вопрос, лишь опустила глаза, взмахнув длинными ресницами. Она знала, что будет дальше. Тонкие губы брюнета накрыли ее собственные следующим мгновением. Неумело, пытаясь повторить движения девушки, но не отпуская. Касаясь ее талии руками, рисуя круги на ее спине, слегка поднимая подбородок — Цукумо всегда была на несколько сантиметров выше.       Это не было похоже на подростковое обожание. Для Юки стопроцентная симпатия к Чосо — как точная уверенность в завтрашнем дне. Поэтому она всегда спрашивала один и тот же вопрос у юных ребят:       «Какие женщины тебе нравятся?»       Если уверен в этом — уверен во всем. В себе и в том, кого находишь привлекательным.       Юки Цукумо уехала тогда, когда появился новый вопрос. Что дальше? Что будет за симпатией?       В тот день они еще долго целовались, стоя на пляже, перебирая пальцы друг друга. Чосо крепко держал ее за шею, поглаживая светлые волосы, и сейчас, проходясь по параллельной пляжу дороге, Юки казалось, что она до сих пор помнит это касание. Будто Чосо держит до сих пор. Будто держал все это время.       Он не знал, где нужно трогать. Даже не догадывался. Сидя в его старом фургоне, припаркованном у магазина, распивая алкоголь, добытый из местного бара, Цукумо первая подняла руку, чтобы расстегнуть заднюю пуговицу летнего топа. Просто сделала это молча.       «Ты можешь сделать все, что захочешь. Если ты хочешь.»       Дело было далеко не в телесности. Чосо всегда доверял Юки. Он знал, что она отличный мастер, на которого всегда можно положиться. Хотел контролировать — но лишь чтобы обезопасить. Он изначально не планировал никаких отношений.       В прочем, их и не свершилось.       Молчаливые ласки в фургоне продолжались, когда в том была потребность, иногда меняя локацию на номер Цукумо. Они никогда не держались за руки днем, зато всегда касались друг друга ночью. Словно ритуал.       Утром — волна.       Днем — волна.       Вечером — волна.       Ночью — ты.       Это было обговорено. Во взаимоотношениях Юки и Чосо это было единственным обговоренным пунктом.       Он много смеялся до травмы брата. Бегал с ней по вечерам под дождем, снимал ее одежду — всю, даже белье, позволяя раздевать его самого, чтобы плавать вместе в океане, чтобы долго и с одержимым взглядом, полным интереса, долго-долго целоваться и трогать друг друга.       Она с теплотой смотрела на него. Лежала у него на груди, щекоча бледную кожу своими длинными волосами, слегка вьющимися на концах от влаги. Тонкие пальцы заплетали его длинные черные волосы в косы, очерчивая изящную линию челюсти.       «Поедем куда-нибудь? Кататься вместе.»       «Можно. Когда братья подрастут.»       Это не роман. Это компания. Человек, который будет с тобой в любом случае, даже если никого не останется. Человек, который все равно пойдет за тобой, даже если больше никто не пойдет.       Потом Чосо стал волонтером в отрядах спасателей. Брат потерпел травму на соревнованиях, после чего Юки много говорила, что не зря она их не жалует. Секс не закончился. Закончились слова — Чосо замолчал. Он сам стал спасательной вышкой. Контроль усилился, а вместе с ним и страх. Он не знал, чего боялся.       «Давай встречаться» не было ни после первого раза, ни после десятого. Прогноз погоды с утра в кратком сообщении на мобильный — классика. Он целует сам: теперь грубо и резко, и шепчет грязь на ухо, просит ударить его, дать пощечину или схватить за волосы. Как заканчивает, долго сидит один, смотря на волны. Плачет тоже один, больше не доверяя своих слез Юки.       «Давай встречаться» означало бы взять ответственность за Цукумо. За ее счастье и дерзкий нрав, способный создать что угодно, особенно на волнах. Теперь Чосо спасатель. Брат не ходит, магазин все также работает до десяти вечера, а скоро начинается новый пляжный сезон.       Цукумо не любит статусность. Она не ждет предложений руки и сердца и если бы услышала «Что между нами?», скривила бы лицо.       Ей важно быть свободной, но Чосо…       Ей хочется, чтобы он был только для нее одной.       Она уехала, не думав об этом. Плакала, но все равно улыбалась. Знала, что даже в агонии будет лыбу давить — и считала это своим главным достоинством.       Прошло три года, и Идзу все такой же. Солнце светит, тишина обволакивает. Волны зовут, обнимая горячий песок. Чосо все это время был здесь. Словно знал о желаниях Юки. Словно он действительно был только для нее одной.       Цукумо знала, что не нужно очаровываться. Знала, что все, что ей сейчас нужно, — снова полюбить серф. Она знала, что даже если объяснит Чосо все на детальнейшей схеме, он не поймет. Даже если сам захочет быть единственным на всей планете лишь для Цукумо Юки.

Бессмысленный секс:

Мучаешь, не приручишь.

Обнимаешь, как извиняешься —

Бог простит.

***

      В баре стоит запах сырой древесины и жареных кальмаров. Сандалии набрали песка, а кеды были оставлены в номере, дожидаясь момента, когда Цукумо отправится в очередное путешествие.       Волна встретила ее по-родному. Наблюдая за заревом, отражающимся в воде, Юки пыталась дышать полной грудью.       Не получалось.       Она стойко седлала океан, даже понимая, что внутри что-то сломано. Что ветер уже не тот, и что солнце хоть и светит, но не так, как раньше. Бесконечная тоска окутывала все вокруг. Какая-то из частей паззла была утеряна.       Блондинка толкает дверь плечом — руки заняты доской. Вечером бар оживлялся. Местные уже заприметили Цукумо, пока та была на воде. Беловолосый приятель из прошлого скучал в телефоне за стойкой.       Юки знала, что Чосо уже успел заметить ее, словно искал по следам на песке. Что видел ее серф, стоящий в углу пляжа, что наблюдал, закрывая магазин, как она мирно катается по волнам.       Он сидит в углу. Поглаживает пальцем кайму стакана. Сразу примечает девушку, но не дрогает ни одним мускулом на лице. Словно они разминулись вчера, а не три года назад. Над бровью — ссадина, а татуировка на лице, казалось, чуть сильнее выцвела. Синева под глазами осталась прежней.       «Волосы постриг?» — Юки кидает на него быстрый взгляд, показывая два пальца бармену.       — Какие люди. — говорит тот.       — Двойную.       — А доску? — беловолосый указывает на мокрый чехол.       — Выживет. Не впервой.       Разместив в специально отведенной для этого зоне свой серф, Цукумо присаживается за свободный столик. Лучшее место, чтобы наблюдать за всем баром. Она слышит, как молчит Чосо. Громче, чем если бы он заговорил.       Старая музыка стиля кантри тихонько играет над барной стойкой.       Прошло три года. Юки думала, что он уехал в Токио. Что женился. Что сломал еще одно ребро. Вместо этого — он сидит здесь, пьет и смотрит на воду так же тоскливо, как и раньше.       «Ты хотела свободы, — говорит она себе, — Ну вот. Свободна. И что?»       Бармен приносит саке. Глоток. Жжет. Хорошо.       — Давно тебя не было. — голос Чосо с соседнего стола низкий, без намека на приветствие.       — А зачем мне тут быть? — усмехается девушка, даже не поднимая глаз на старого знакомого.       — Ты всегда начинаешь скучать через год.       «Один — ноль.»       — Умный какой. Волны — не люди. Волны не держат обид.       Она слышит скрип дерева от его бутсов. Чосо, держа стакан, останавливается у стола Юки. Теперь ей приходится поднять на него глаза.       Такой же красивый, как и тогда.       Только очень уставший. Не старый — уставший. Костяшки пальцев все в ссадинах.       — Ты знаешь, что я не держу обид.       — А я знаю, что ты врешь. — ухмыляется Юки.       Чосо спокойно хватает бутылку с ее стола. Наливает в свой пустой стакан. Глотает, как воду.       — Зачем вернулась?       — Серф. — блондинка пожимает плечами.       — Тот самый, из-за которого ты чуть не утонула, а я чуть не сломал ребро?       Он говорил серьезно. Без горечи или злобы. Словно робот. Как всегда.       — Из-за которого мой бра…       — Забудь уже. Столько лет прошло.       — Не могу. До сих пор болит, когда идет дождь.       — Ц… — она закатывает глаза.       Чосо всегда любил драму. Во всем, кроме отношений с Юки — эмоциональной, выжимающей жизнь на максимум, нуждающейся в ярких красках. В то время, как с ним, даже прижимаясь голыми телами друг к другу, она все равно чувствовала себя одиноко. Ей хотелось добраться куда-то глубже, схватить сердце брюнета рукой, сжать так, чтобы задрожало сильнее, чтобы убедиться, что он вообще человек.       Цукумо метает взгляд на его левый бок. Вспоминает, как тащила его к берегу. Думала, что уже все.       — Ты сам полез.       Нагло. Как надо.       — Ты сама пошла одна в шторм.       Волны разбиваются о пирс. Из радиоприемника приятно звучит саксофон. Музыка трескается. Юки отводит взгляд первой.       «Достал.»       Мечтает, чтобы замолчал. Или, наверное, чтобы больше разговаривал. Чтобы был проще.       Местные что-то обсуждают между собой в другом углу бара. Карие глаза вглядываются в волны.       — Я завтра на риф. Рано утром.       Это не приглашение. Это сообщение о том, чтобы Чосо снова взял контроль. Чтобы делал хоть что-то. Хоть и Цукумо сама не понимает, зачем.       Скучала?       Конечно, скучала.       Даже если он все еще здесь, между ними двумя ничего не поменяется.       «А какой смысл?»       — Будет дождь.       — Я знаю. Самое то.       — Течение может сбить тебя к скалам.       Она усмехается.       — В этом и суть. Риск, Чосо.       Юки видит, как он сжимает челюсть, прищуривая глаза.       Заводит.       — Я тебя спасать не буду. Будешь ответственна за себя сама.       «Врет.»       — Я уже большая девочка. Разберусь.       Девушка допивает саке. Звонко ставит стакан на дерево.       — Есть, что мне сказать? — она поднимает бровь.       — Нет.       «Врет.»       — Тогда зачем стоишь?       — До завтра. — отворачивается он. — Я буду в шесть на вышке.       Юки усмехается, провожая брюнета взглядом. Наблюдает, как он оставляет на баре купюры и мелочь, как забирает сиреневую ветровку — как давно Юки его в ней не видела. Как выходит из деревянной комнаты, так и не посмотрев на нее.       Вредит ли такое ее уверенности в себе? Нет, конечно нет.       Она принципиальна. Хоть и готова долго ждать.       Терпит? Нет.       Терпела раньше. Не дождалась. Взяла и уехала.       Чего ждала? До сих пор сама не знает.       Боится, что доска начнет вызывать отвращение. Знает, что Чосо не вызовет никогда.

Серфинг — это всегда одиночество,

Я не буду с тем, с кем так хочется.

Скейтинг — это всегда одиночество,

Я качусь вниз, и вниз — тоже творчество.

***

      Два часа ночи. Ветер сбивает с ног.       В мотель Юки не вернулась. Она бродила по дикому пляжу одна. Волны совершенно не лезли в голову. Смотрела на звезды — редкие, потому что облака все еще не разошлись.       Ее доска осталась в баре. Забыла. Специально.       Чосо сидит на пороге магазина. Входная дверь открыта и подперта камнем. Ветер болтает бамбуковые шторы из стороны в сторону.       Он разбирает гидрокостюмы. Уставшие руки упаковывают одну материю в другую, заворачивая в пакет для продажи.       Он увидел Юки еще давно — как она тонкой ногой ступала на песок в дальнем углу пляжа, как воздух ласкал блондинистые локоны, как высокий силуэт покачивался влево-вправо, словно в тихом танце.       И вот она стоит прямо перед ним. Почти как в первую встречу, смотрит сверху вниз. Янтарные глаза тоскливо тлеют, а губы покоятся в ухмылке.       — Замерзла.       Это не вопрос.       — Умный какой.       Цукумо заходит внутрь. Чосо не поднимает глаз на нее. Деревянные занавески бьются друг об друга, когда Юки отодвигает их ладонью. Волны шумят вдали.       В магазине пахнет резиной и воском для досок. На старой деревянной стене фотографии — Чосо с младшими братьями, Чосо на соревнованиях десять лет назад, когда еще умел улыбаться. Приятели и некогда «родные» для Цукумо люди, все еще живущие в Идзу.       Юки никогда не понимала, своя она здесь или чужая.       Вроде бы маленькая провинция стояла на том же месте, где и раньше. Вроде бы бар все также работал каждый день, вроде бы волны все еще седлались местными жителями, а по выходным устраивали игры в волейбол.       Что-то изменилось только внутри Юки Цукумо. Чосо был все тем же. Волны не менялись никогда.       — Выпей. — голос раздался позади.       Блондинка обернулась. Чосо протягивает чашку, из которой струится наверх пар. Наверное, чай.       — И гидрик сними. Простынешь.       Юки смотрит на кружку. Потом на него.       — Поэтому впустил? Чтобы спасти от пневмонии?       Нахально. Как и хотела.       — Ты сама зашла. — Чосо снова вышел на крыльцо, оставив чашку на прилавке. Маленькие мошки прилипали к лампе на потолке.       Юки хотелось бесконечно закатывать глаза. Он правда ни капли ни изменился.       Она стягивает гидрокостюм. Прямо посреди магазина, в полностью освещенной комнате, оставаясь в купальном топе и шортах. Кожа мокрая. Мурашки устраивают быстрый забег.       Чосо не смотрит. Или делает вид.       — Там есть душ. — говорит он, снова заходя в магазин, глядя лишь на стену с восками. — За перегородкой.       Юки лишь молча идет. Топ падает на пол, и его застежка издает характерный звон об дерево.       Горячая вода после волн — почти как саке. Капли бьются о неровно положенную плитку. Кончики волос моментально завиваются от прикосновений воды. Слышно, как Чосо двигает что-то тяжелое в соседней складской комнате. Влага парами возвышалась к потолку.       «Ты можешь уйти. Выйти на улицу. Уехать в другой город. Ты свободна, помнишь?» — вспоминаются его слова отрывками.       Вода выключается. Юки оглядывается по сторонам.       — Полотенца нет. — под нос сама себе замечает она.       «Как банально.»       Выглядывает из душевой, прикрываясь шторкой. Вокруг ничего похожего на полотенце нет.       — Ладно. — легко бросает Юки, полностью одергивая душевую шторку, и ступает на дерево босой ногой.       По телу стекают капли и проявляются алые пятна от горячей воды. Длинные волосы лишь чуть-чуть прикрывают объемные формы. Цукумо выходит.       Дверь в магазин закрыта, и в основном зале погашен свет. На прилавке стоит та же чашка, но с уже остывшим напитком. Лишь через зазор в складском помещении падает одна желтая полоска на пол.       Юки заглядывает в комнату, пряча оголенное тело за дверью.       Чосо сидит на футоне. Видимо, это его он бросил на пол несколько минут назад. На матрасе — сухая футболка и старые джинсы. Около него, на полу — бутылка и два стакана.       Приглашение.       Конечно, он знал.       — Годжо отдал. — отвечает на немой вопрос о напитке. — Сказал «Расслабитесь оба. Или поубиваете друг друга. Мне все равно.»       Цукумо не усмехается. Лишь щурит глаза. Мысленно кивает сама себе.       Все на своих местах.       Чосо, как и городок, в котором он живет, — не меняется.       Для мужчины это хороший знак. Для Чосо — нет. Будь он просто «Чосо», то может быть. Не когда он «Чосо» для Юки.       Она накидывает серую футболку с выцветшим принтом, и та спадает с плеча, обнажая ключицы.       Все же она садится напротив. Берет стакан. Пьет. Жжет. Не нравится.       Жжет взгляд Чосо — наконец-то.       Нравится.       Нравится, как он смотрит из-за плеча на усевшуюся на футон девушку. Нравится легкий прищур и мрак в его уставших глазах.       — Не смотри на меня так. — она наклоняется, чтобы поставить стакан на пол. Длинные ресницы прикрывают карие глаза. Уголки губ томно подняты.       — Как?       — Как будто я сломаюсь. Я не хрупкая.       Дежавю.       — Я знаю. Ты не хрупкая. — отпивает. — Ты упрямая, эгоистичная и безответственная.       Цукумо усмехается.       «Видимо, давно хотел это сказать.»       — А ты мамочка на вышке.       Он отворачивается. Опустошает свой стакан и сразу же наливает новый.       — Зачем ты пришла, Юки? Не за чаем же.       Теперь он снова смотрит на нее. Слегка наклонив голову в бок, хмурит брови. Опирается на руку, и ладонь проминает матрас. Пара прядей выбилась из черного пучка, и теперь прилипают ко лбу — видимо, перетрудился за вечер.       Всегда он такой.       Всегда нравился.       Юки молчит. Опустив голову, смотрит на свои же руки, вновь держащие стакан. Костяшки сбиты — буквально неделю назад она карабкалась по скалам где-то в Китае. Одна.       Теперь здесь. Одна.       Даже сейчас, в деревянной комнатушке, когда напротив он — самый идеальный для нее, сам положил этот старый матрас и протертую футболку.       Одна. Зато свободна.       Даже когда ей казалось, что Чосо никогда не отпустит ее ладонь, когда она считала, что это, наверное, слово на букву «л».       Юки вспоминает себя три года назад и понимает, что даже тогда была одна. Что бы она не сделала в то время, все равно осталась бы одна. Словно все уже было предрешено заранее.       «Судьба такая.»       — Я боюсь, что мне больше не нравится серф. — спустя какое-то время отвечает она, так и не подняв глаза на Чосо.       — Ты сама сказала, что вернулась из-за волн.       — Я не чувствую их больше.       Чосо вдруг усмехается. Снова делает глоток.       — Поэтично. Но я не твой психотерапевт.       Юки прыскает, вертя головой. Конечно, он такой. Всегда был.       — Я не за этим пришла.       — А за чем?       Она глядит на него.       Он с поднятым подбородком рассматривает ее. С прежней внимательностью в глазах, улыбается лишь одним уголком рта — почти незаметно.       Три года гордости. Три года «я сама» и три года «не лезь».       — Мы с тобой не враги, помнишь? — говорит девушка.       Наверное, она никогда не выглядела настолько уязвимой для Чосо. Никогда не была открыта настолько сильно, обнажая не просто свое тело, а каждую свою слабость.       Вопль чаек слышно через маленькое окно наверху. Наверное, они кричат, чтобы предупредить Юки о чем-то, а она ненавидит, когда кто-то говорит о надвигающейся опасности. Пусть и штормовое предупреждение, и ржавый знак, запрещающий плавать, она все равно идет на воду.       Теперь и дерево, и песок, и даже соленые волны раздражают до невозможности.       Чосо раздражает до невозможности.       Цукумо Юки не из тех женщин, кто будет плакать, стоя на коленях, и умолять ее полюбить.       — Я знаю.       — Ты знал, что я приду, да?       Он очень медленно ставит стакан на пол. К бутылке, в которой почти ничего не осталось.       — Да.       — Ты ждал?       «Просто ответь.»       — Цукумо, хватит. Ты же зна…       — Да. — она наконец-то смотрит на него. — Знаю, знаю.       Чосо глядит так долго, что она уже готова отвернуться. Кажется, он не моргает.       Тянется к ее шее ладонью, что пахнет солью и воском. Поддевает пальцами прядь светлых волос так аккуратно, словно открывает запретную книгу. Откидывает назад, оголяя плечо. Поглаживает подушечками пальцев.       — Просто скажи, и я остановлюсь. — его голос низкий.       — Не скажу. — она переходит на шепот. — Просто не выключай свет.       Каждый утес и равнина его тела знакома Цукумо. Привычные впадинки и шрамы, любимая сердцу дурацкая татуировка на лице, мягкие черные волосы, ежедневно омываемые соленой водой.       Чосо знает каждую родинку на теле Юки, те рассыпаны по коже созвездиями. Каждый случайный шрам на его руке знаком девушке, каждая нить на подушечке пальцев — все осталось таким же.       Он касается ее так же, как и в прошлый раз. Она вздыхает в ответ, как три года назад, словно этого промежутка и не существовало вовсе.       Она снова падает на подушки, улыбаясь в его губы, чувствуя, как он делает то же самое. Снова слышно, как дождь бьет по деревянной крыше, сопровождая каждое новое прикосновение чужих рук все ниже и ниже.       Он издает все тот же гортанный звук, что и раньше, когда Юки касается его талии, проводя юркими пальчиками по тазовым костям, словно щекоча.       Он все также позволяет перевернуть себя на спину, чтобы Цукумо оказалась сверху, и забирает ее волосы назад, пока девичий корпус наклоняется за очередным поцелуем.       Он все также жмурит глаза и стискивает зубы, когда она движет тазом, и все также хватает ее за пышный стан, впиваясь пальцами — почти ногтями, желая забрать Юки себе полностью.       Она стягивает свою одежду, как и раньше, словно впервые, приглашая его к себе. Он смотрит так, будто и не было трех лет тишины, будто не успел соскучиться.       Чосо никогда себе не признается в том, что скучал. Никогда не подойдет к зеркалу, чтобы увидеть уязвимого живого человека, способного любить кого-то кроме своей семьи. Ведь это означало бы слабость.       Быть на привязи у кого-то равно быть слабым.       Юки нуждается в свободе.       Чосо необходимо оставаться защитником.       Он не проснется в один момент и не скажет «Я хочу, чтобы ты осталась.»       Юки не попросит. Она не выпытает из него этих слов. Ей это и не нужно.       То, что происходит сейчас, и то, что было три года назад, — просто бессмысленно.       Бессмыслены его рыкающие стоны, бессмысленна ее зацелованная шея. Бессмысленно оттягивание легкой ткани его белья, чтобы подразнить, и бессмысленны поглаживания внутренней стороны ее бедра, чтобы показать:       «Смотри.       Я здесь.       Не бойся.       Откройся мне.       Впусти меня.       Опять.»       В конце концов дождь будет бить снова по крыше, пока на старом матрасе будут отдыхать два знающих друг друга на каждый миллиметр тела.       Юки будет смотреть в потолок, а Чосо лежать рядом. Плечи будут почти соприкасаться, пока между ними — целая пропасть.       — Больно? — вдруг спросит он про ее спину, ведь Цукумо снова ударится о какой-нибудь угол, меняя очередную позу.       — Бывало и больнее.       — Знаю.       Будет пауза.       — Цукумо.       — М?       — Это ничего не значит.       Она помолчит секунду. Две.       — Я знаю.       Он снова повернет голову, путая их волосы между собой. Вздохнет:       — Если завтра пойдешь на риф без проверки течения, я все равно прыгну за тобой, ты же знаешь.       И вновь это будет не вопрос.       — Зачем? Это бессмысленно.       — Может быть. Я и не ищу смысла в этом.       И вновь она закроет глаза, улыбаясь.       Конечно, бессмысленно.       «Может, в этом и есть смысл. Делать что-то, даже когда не знаешь, зачем.»       И она вновь не сможет заснуть под надоедливый звук падающих капель.       И вновь почувствует, как Чосо будет нащупывать ее ладонь во сне. Привычка, о которой он сам не знает — наверное, и тогда не узнает.       «Езжай одна. Я не поеду. Я не могу.»       «Без тебя будет совсем не то.»       «Я не могу, Цукумо.»       Она не изменится. Не повернется.       Он не изменится. Не откроется.       Волны не меняются. Волны, все-таки, такие же, как и люди.

Дейтинг — это всегда одиночество,

Я меняю цвет кожи и отчество.

Секстинг — это всегда одиночество…

***

      Именно на водах Идзу Юки когда-то поймала ту самую волну. Волну своей жизни — высоченную, идеальную. Вышла после этого на берег — мокрая, счастливая, вся сияющая.       Чосо тогда уже сел на вышку. Уже перестал кататься. Уже винил себя за травму младшего брата. Уже перестал наслаждаться солнцем и морской кухней. Уже выгорел совсем.       Она подбежала к нему, сидящему на нижней ступеньке спасательной «башни». Спросила, вся сбиваясь от адреналина:       — Ты видел? Это было невероятно! Я еще никогда так не скользила!       Юки была молодой. В душе — вечно юной и солнечной. Чосо был ее вдохновением. Даже когда сам начал ломаться.       Лишь посмотрел на нее в ответ и сухо кинул:       — Ты вышла на гребень на три секунды раньше, чем надо. Если бы волна закрылась, тебя бы размазало о скалы.       Замерла.       «А, вот как?»       — Я ведь в порядке. Я справилась.       Выпрямила спину. Горделиво.       — В этот раз да. А в следующий?       — Какой? Что ты вообще несешь? Я только что сделала лучший результат за всю свою жизнь! Скажи хоть что-то хорошее!       Снова расслабила спину. От злости, не от слабости.       Он помолчал.       — Я не могу радоваться, когда ты рискуешь.       — Ты вообще ничему никогда не можешь порадоваться. Только за братьев. За меня ни разу.       Закатила глаза. Детская задорность окончательно ушла с ее лица. Ушла.       Утром ее доски не было в углу пляжа.       Тем вечером в номер постучали. Конечно, она знала, кто.       «Я волнуюсь, поэтому я имею право решать.»       «Дели со мной радость, мне не нужна твоя защита. Я не маленькая девочка. И вообще, я даже выше тебя.»       Чосо всегда был таким серьезным. Не гибким. Совсем не думал о себе, когда речь заходила о братьях.       Совсем не думал о Юки вообще. Делил с ней одну кровать почти каждую ночь, но как будто никогда так и не был близок с ней где-то там, внутри, в сердце. Казалось, будто у него оно полностью отсутствует. Хотя с виду — обычный улыбчивый молодой человек.       Красавчик. Всегда был.       Снова она сидит одна, вспоминая прошлое.       Раннее утро. Впервые за долгое время — без дождя. Ветер жестокий, но Юки вдыхет полной грудью, позволяя каждому дуновению обнимать свою кожу.       Она только что с заплыва. Отдыхает. Волны были мутные, темные, никакого удовольствия. Кажется, будто развалиться на песке — занятие более увлекательное для Цукумо сейчас, чем серф.       Она чувствует себя выжатой, как лимон.       Чосо ждет ее на пирсе в нескольких метрах. Без спасательного жилета, без красной рубашки со свистком, без ключей от скутера. Он просто стоит в ветровке — в той самой, сиреневой, ее любимой. Ждет, держа руки в карманах.       — Пришел контролировать? — кричит она ему, зная, что рядом ни единой живой души.       Юки не смотрит. Держит глаза закрытыми. Волосы развиваются.       Через пару минут она слышит, как мнется песок под чужими шагами. Он рядом.       — Пришел спросить. Зачем приехала, если не нравится больше серф?       Она открывает глаза.       Такой же красивый, как раньше. Белые шорты, ее любимая куртка, волосы цвета ночи собраны в пучок. Глаза спокойны, как южные океаны. Уставший. Бесит.       Обожаемый. Полностью, весь, каждый его милиметр.       — Хочу снова полюбить волны.       — Врешь ведь.       Она усмехается.       — А что, хочешь, чтобы я тебе польстила?       — Нет. — глухо.       Он не хочет говорить это вслух.       «Да и пожалуйста.»       Наверное, «ничего» между ними и есть смысл.

Я играю с тобой,

Развлекаю сказками,

В одну сторону, в одни ворота —

А жаль…

***

Все тоскливый ты, Все ни капли не ласковый. Я вот-вот упаду, Лови меня, поспешай…

      Цукумо открывает глаза. От холода сводит конечности. Она снова на старом футоне в складском помещении серф-шопа. Вся завернутая в покрывало, как кокон.       Чосо держит ее руку, мирно сопя. Он свернут калачиком под двумя или тремя куртками.       Вчера она снова оказалась внутри магазина после его закрытия. Вчера снова касалась его губ, сливаясь в усталой нежности, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя красные следы, похожие на маленькие полумесяцы.       Он такой неживой. Даже сейчас. Даже когда улыбался, а он улыбался — когда притягивал ее за шею к себе за очередным поцелуем, крепко держась пальцами за ее тело. На улице, видимо, шторм. Слышно, как капли разбиваются о поверхность крыши, и как завывают волны снаружи.       Он не знает, наверное, что держит ее руку. Держит крепко, будто цепляясь за последний обломок мачты в ледяном океане. Он никогда не признается в этом даже себе, но если он разожмет пальцы хотя бы на миллиметр, шторм поглотит ее целиком.       Юки высвобождает ладонь первая.       Поднимается с футона, вновь кутаясь в покрывало, и выходит в зал магазина. Сквозь окно смотрит на привычную этим краям бурю. Утро.       Таким же утром она стояла около вышки три года назад. Доска в чехле, сумка на плече. Внутри — ни вещей, ни следа, что она здесь жила. Все убрала за собой. Если бы Цукумо курила — то даже пепел вытряхнула бы из банки.       Она не писала записку, на которой бы потом оставила красный след от помады. Ей не нужно было пытаться «залюбить» все то, что Чосо считал в себе пустотой. Она не видела в нем той тьмы, в которой он жил свои годы. Он был для нее всегда настоящим. Наверное, до того, как перестал настоящим считать самого себя.       Ветер был холодный, соленый. Дыхание сбивалось. Пляж пустовал — слишком рано было даже для местных фанатиков.       Чосо предсказуемый, как солнце, встающее на востоке и садящееся за горизонт в конце дня. Он был наверху. Виднелся его силуэт — красная куртка и руки, держащие бинокль. Делал вид, что не заметил, как она подошла.       Волны были серые и ленились после шторма.       — Я уезжаю. — Юки стояла, оперевшись на перилу.       — Вижу. Доска собрана.       — Ты даже не спросишь, куда?       — Ты все равно не скажешь. — он опустил бинокль, так и не кинув взгляда на девушку.       — Скажу. Если спросишь.       Юки никогда не узнает, каким было выражение его лица в тот момент. Как он кусал губу, в прострации глядя куда-то вдаль. Как постукивал пальцем по подлокотнику и прищуривал глаза, даже не понимая, что происходит.       Ведь Юки вольна распоряжаться своей судьбой, как захочет. Кто Чосо такой, чтобы ей препятствовать.       — Куда?       — В Кагосиму. Там сейчас сезон.       — Волны там слабее.       — Безопасно. — смешок. — Ты, наверное, будешь рад.       Цукумо никогда не призналась бы себе в этом, но внутри все просило сказать его «не уезжай». Сказать «останься». Сказать хоть что-нибудь, кроме банальных фактов про погоду.       — Проверь прогноз перед выходом на воду там. На юге в это время бывают резкие течения.       Юки закрывает глаза на секунду.       «Он никогда не изменится.»       Тогда еще ей было от этого печально. Сейчас — смирилась.       Взяла доску.       — Бывай. Не утони тут без меня.       — Я и не тону.       Она не слышала этого. Уже ушла. Топала к станции, не оглядываясь, и заулыбалась, когда тучи сменились солнцем.       На периле осталась глупая надпись, оставленная местной девчонкой, которую бросил парень:       «Если помнишь как меня зовут, то знай — волны без тебя чище.»       Чосо обратил внимание на каракули через два часа, когда спускался. Долго смотрел.       Стирать не стал. Но и следом не пошел.       — Холодно. Не выходи. — вдруг слышится голос сзади.       Цукумо оборачивается. Брюнет слегка дрожит от холода, кутаясь в зимнюю куртку, в которой проспал половину ночи. Темные волосы симпатично выбились из пучка на затылке.       — И не собиралась. — закатывает глаза.       — Не хочется больше?       Скрипит стул за прилавком, и усевшийся Чосо глядит туда же, куда и Юки.       — А тебе есть дело?       — Ты же всегда улыбаешься, когда боишься.       Блондинка вновь оборачивается.       — Не говори так.       — Как? — рукава куртки спадают, обнажая его запястья, когда он опускает голову на руки.       — Будто знаешь меня.       Блеф.       — Я тебя знаю, Цукумо. У тебя аллергия на крабов, и ты любишь правый гребень.       Она молчит, снова оборачиваясь к стеклу.       — Ты не спала? — спрашивает Чосо.       Его голос кажется мягким, как раньше. Словно не было ни травмы на соревнованиях, ни споров под дождем, ни трех лет попыток что-то доказать.       — Спала, но плохо. Дождь мешал.       — Иди на склад. Отдохни. Мне пора работать.       Слышится звук открывания кассы. Юки глядит с полуоборота: как его уставшие руки считают деньги, а глаза слипаются от недостатка сна. Он выглядит мягким, как домашний кот.       Живой. Удивительно. Настолько, что ногам дрожать хочется.       — Чосо.       — М?       — Если я завтра уеду — ты заметишь?       Он складывает купюры в стопку и что-то чирикает на листочке. Открылась очередная смена в серф-шопе.       — Не уедешь. Волны всю неделю хорошие.       Как шум прибоя, слова без чувств — просто набор звуков. Девушка улыбается, смотря на волны. Смысл и есть в том, что его нет.       Чосо не умеет, как Юки.       Юки не хочет, как Чосо.       Светлые пряди, стекающие по спине до самой поясницы, снова будут смешиваться с черными кудрями в неудобных постелях, пока кружево будет сползать с бедер, поддетое кончиками пальцев — с маленькими ссадинами на костяшках.       Они никогда не станут семьей или даже парой. Нет смысла пытаться сложить друг с другом фигуры кардинально разных форм и объемов.       Она снова вернется к нему, потому что уверена — он такой же, каким был всегда, и нет смысла в попытках его оживить, и унять вечные скитания Чосо вокруг вопроса, хороший ли он человек. Она точно знает — он справится сам, потому что она дала понять, что вернется.       Пусть они будут друг для друга бесконечной провокацией.       Чосо будет злиться на легкомысленную Юки Цукумо, пока она будет закатывать глаза от его гиперопекающих возгласов. Это их обыденность. Не как в романтических сериалах, где жена, бьющая мужа сковородой, — это любовь. Пустая и одинокая, как и каждый раз, когда Юки оказывается в его тяжелых руках, но раз есть куда возвращаться — то в этом уже есть толк.       Вряд ли кто-то из них сможет вновь возлюбить волны и седлать их как в былые времена, ведь молодость когда-то заканчивается, и ни Юки, ни Чосо уже не в том возрасте, где можно было решить все внутренние конфликты одной надписью на периле.       И это устраивало ее. Потому что ее всегда устраивал он. Неважно, человеком он был или все-таки его подобием — собранным на заводе роботом, запрограммированным сидеть на спасательной вышке и кричать на малышню свысока.       Пусть он остается здесь только для нее одной, а как станет скучно — пусть она уедет снова.       Все равно в конце их ждет одна и та же ночь.       Побережье Идзу снова узнает ее, и вода позовет к себе, забирая обратно — Цукумо Юки точно знает это, когда набирает сообщение новой попутке в другой город.

А в любви все наоборот, И она все равно никогда не закончится...

***