В отражении тебя

Полина стояла перед зеркалом в полутёмной комнате— свет давала лишь настольная лампа отбрасываются неровные тени на стены. Она вглядывалась в своё отражение, будто пыталась отыскать в нём что‑то, чего никогда не видела раньше.Синие глаза, глубокие и яркие, как весеннее небо над морем, сейчас казались потухшими. Светлые волосы, небрежно собранные в хвост, падали на плечи прядями, кое-где выбиваясь из резинки. Но взгляд снова и снова возвращался к тому, что портило всю картину: давнему шраму на плече.Тонкий, чуть неровный след от ожога, который оставил Андрей отчим Полины. Она случайно пролила горячий чай на скатерть, а он,разъярённый, схватил её за руку и прижал к раскаленной плите. Боль была такой острой, что Полина до сих пор иногда чувствовала её во сне — будто кожу снова прожигало насквозь. Шрам давно зажил, но остался — бледный, изогнутый словно змея, обвившая плечо. Полина ненавидела его.Он казался ей клеймом, меткой её слабости напоминанием о том дне, когда она впервые поняла что дом — не всегда безопасное место. Иногда, глядя на него, она вспоминала запах гари, крики, слезы матери, которая не успела её защитить. Она вздохнула, обхватила себя руками, сжала предплечья до лёгкой боли и прошептала, почти беззвучно, но отчётливо: — Уродина… Дверь тихо скрипнула. Полина не услышала шагов — только почувствовала, как тёплая рука осторожна легла на плечо. Она вздрогнула, но не обернулась. — Опять? — мягко спросил Дима. В его голосе звучала не упрёка, а тихая грусть, будто ему было больно видеть её такой. Он знал про шрам, знал, что он значит для Полины, но никогда не задавал лишних вопросов— просто был рядом, когда это было нужно. Полина кивнула, всё ещё глядя в зеркало. — Я просто… не могу не замечать. Он же сразу бросается в глаза. Все обязательно его увидят, начнут спрашивать… А если кто‑то догадается, как он появился? Что подумают? Что я… что со мной что‑тоне так? Дима подошёл ближе, встал позади неё и слегка повернул её лицом к себе. Он не убрал руку с плеча — наоборот, провёл пальцами вдоль линии шрама медленно, почти невесомо, словно изучая его наощупь. Его прикосновение было таким бережным, что Полина невольно затаила дыхание. — Синеглазая, — тихо произнёс он, и в этом обращении было столько нежности, что у Полины за щемило в груди. — Посмотри на меня. Полина подняла глаза. В его взгляде не было жалости— только тепло, уверенность и что‑то ещё, от чего внутри становилось легче, будто кто‑то снял с плеч тяжелый груз. Он смотрел на неё так, будто видел нешрам, а что‑то другое — то, чего она сама в себе не замечаешь. — Я заставлю тебя посмотреть на себя моими глазами,— сказал он тихо, но твёрдо. — Потому что ты прекрасна. Абсолютно, безоговорочно прекрасна. Он снова коснулся шрама — теперь чуть крепче, но также бережно. — Видишь? — продолжил он. — Для меня это не изъян.Это часть тебя. То, что делает тебя настоящей. Ты прошла через боль, но не сломалась. Ты-сила. Этот шрам — не клеймо. Это знак твоей стойкости. Ты не «уродина». Ты — Полина. Сильная умная, смешная, иногда упрямая, но самая настоящая.И самая красивая, синеглазая. Полина почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она хотела возразить, найти ещё десяток доводов, но что‑то в его голосе — спокойная,непоколебимая уверенность — остановило её. В груди что-то дрогнуло, будто лёд, сковывавший её сердце начал таять. Она вспомнила, как Дима однажды подрался с парнем, который назвал её «тупой», как потом заклеивал ей разбитые колени пластырями , как учил её смеяться над обидными словами. — Ты правда так думаешь? — спросила она едва слышно, и голос предательски дрогнул. Дима улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда замирало сердце. Он слегка приподнял ее подбородок, чтобы она точно не отвела взгляд. — Правда, — ответил он. — И я буду напоминать тебе об этом каждый день, пока ты сама не начнёшь в это верить. Каждый раз, когда ты скажешь что‑то плохое о себе , я буду говорить тебе правду. Ты — удивительная.Ты — моя синеглазая Полина. И ничто — ни прошлое ни чьи‑то слова, ни старые шрамы — не может этого изменить. Ты больше не та испуганная девочка. Ты — та, кто смог выжить, вырасти и стать такой, какая ты есть. И я люблю тебя всю — с каждым шрамом, с каждой трещиной, с каждым воспоминанием. Потому-то это — ты. Дима медленно поднял руку и осторожно провел по её щеке, стирая одинокую слезу. Его взгляд был таким тёплым и искренним, что Полина почувствовала, как внутри разливается волна нежности. — Знаешь, — прошептал он, — когда я смотрю на тебя,я вижу не просто красивую девушку. Я вижу ту, кто научил меня быть добрее, кто заставляет меня улыбаться даже в самые хмурые дни. Твои глаза… два океана, в которых я готов утонуть. И я хочу,чтобы ты знала: я всегда буду рядом. Чтобы защищать, поддерживать и напоминать тебе, какая тына самом деле. Он осторожно наклонился и нежно коснулся губами ее лба. Полина закрыла глаза, впитывая это мгновение— тепло его губ, трепет его дыхания, силу его объятий.Всё внутри неё наполнилось ощущением безопасности и любви. — Спасибо, — прошептала она, прижимаясь к нему еще ближе. — Спасибо, что видишь меня такой. Дима слегка отстранился, чтобы снова заглянуть ей в глаза. Его пальцы скользнули к её подбородку, мягко приподняли лицо, и он медленно, почти невесомое очнулся её губ своими. Поцелуй был лёгким трепетным, полным невысказанной нежности и обещаний. Когда он отстранился, Полина улыбнулась — искренне, открыто, впервые за долгое время без тени сомнений. В зеркале позади них отражались два силуэта — один высокий и крепкий, другой хрупкий,но теперь уже не одинокий. — Теперь я начинаю верить, — тихо сказала она,переплетая свои пальцы с его. — Начинаю видеть себя твоими глазами. Дима сжал её руку в ответ, улыбнулся и прошептал: — И это только начало, синеглазая. У нас впереди целая жизнь, чтобы я продолжал показывать тебе,какая ты прекрасная. Они стояли так ещё долго — обнявшись, согревая друг друга теплом своих сердец, — а лампа отбрасывает на стены мягкие тени, будто благословляя их союз. В этот момент Полина поняла:настоящая красота — не в отсутствии шрамов, а в том кто готов любить тебя вместе с ними.