page thief

      Метель пришла внезапно. Ещё час назад небо было чистым, звёзды висели над Норд-Краем как ледяные осколки, и Мика почти поверил, что они успеют добраться до лагеря до полной темноты. Но ветер переменился, с востока потянуло влажным холодом, и через пятнадцать минут мир за пределами их маленького отряда превратился в сплошную белую пелену.       Разведчик из Ордо Фавониус — высокий мужчина с усами — принял решение быстро: ставим палатки, ждём до утра. Две палатки на четверых. Мика замерз, устал и очень хотел просто лечь и не двигаться. Он не учёл одного — его соседом окажется местный «гид». Лоэн.       Второй спальный мешок порвался ещё вчера — кто-то по неосторожности зацепил ткань о корягу, и теперь внутри зияла дыра, через которую вылезал пух. Остальные двое рыцарей забрали себе вторую палатку, оставив Мику и Лоэна делить одно убежище на двоих — ребята меньше. Как-нибудь поместят хилые тельца в одном спальнике. — Я могу спать без мешка, — сказал Мика, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я привык к холоду. — Неправда, — ответил Лоэн, даже не глядя на него. Он возился с креплением палатки, длинные пальцы в синих перчатках двигались быстро и уверенно. — Ты дрожал весь переход. Я видел. Мика не нашёлся, что на это ответить.       В палатке было тесно. Два человека, один спальный мешок, сумки, компас, карты — и ни сантиметра лишнего пространства. Лоэн устроился слева, Мика справа, но даже так их плечи почти касались, когда оба сидели прямо. — Ложись, — сказал Лоэн, когда снаружи завыло особенно сильно. — Я посижу. — Но… — Я не хочу спать. А ты устал. Ложись. Это прозвучало не как просьба. Почти как слова раздраженной матери.       Мика лёг, не найдя в себе сил, чтобы спорить. Он сжался в комок на краю спального мешка, стараясь занимать как можно меньше места, и прижал к груди свой дневник. Маленькая привычка, о которой никто не знал — он всегда спал с дневником. Без него он не мог заснуть, словно книга была единственной вещью, которая защищала его от чужих глаз.       Лоэн смотрел на него несколько секунд. Потом отвернулся и принялся разбирать свою сумку, просто для того, чтобы чем-то себя занять.       Мика закрыл глаза. Он провалился в сон быстрее, чем ожидал. Усталость взяла своё — метель, холод, долгая дорога, всё это смешалось в тягучую, липкую усталость, которая тянула вниз, в темноту. Он не слышал, как Лоэн достал из сумки что-то маленькое и светящееся — ледяную сферу, которая давала тусклый голубоватый свет. Не слышал, как юноша подвинулся ближе. Как скрипнула кожаная обложка дневника, когда чужие пальцы раскрыли её. Он спал. Лоэн читал.

***

      Пробуждение было медленным и неправильным. Мика ещё не открыл глаза, но уже понял, что что-то не так. Воздух в палатке был слишком тихим. Метель стихла не до конца — снаружи доносился глухой шум, но внутри было почти беззвучно. И в этой тишине он услышал шелест страниц. Его дневник. Кто-то листал его дневник. Это заставило панически дернуться.       Лоэн сидел напротив него, скрестив ноги, и держал раскрытый дневник на коленях. Свет ледяной сферы падал на его лицо снизу, делая черты резче, а глаза — глубже. Он читал не торопясь. Водил пальцем по строчкам, как человек, который действительно вникает в каждое слово. На мгновение Мика забыл как дышать. — Л-ло… — голос отказал, в горле резко пересохло. — Лоэн… — Тихо, — Лоэн поднял взгляд. Улыбнулся. Та самая улыбка, которую Мика описывал в дневнике — не широкая, не открытая, а какая-то… своя. Только для него. — Ты так крепко спал. Я не хотел тебя будить. — Отдай, — Мика сел, протянул руку, но пальцы дрожали так сильно, что он не мог их унять. — Пожалуйста… это… это моё личное. — Я знаю, — Лоэн не отдал дневник. Он потянул его ближе к себе, придерживая ладонью, и посмотрел на Мику с мягким, почти нежным любопытством. — Поэтому я и читаю. Если бы это было не личное, мне было бы неинтересно.       Мика хотел закричать, но не смог. Он вообще не мог издать ни звука — только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Внутри всё кипело: стыд, страх, унижение, какая-то горячая волна, которая поднималась от груди к лицу, заливая щёки жаром.       Лоэн наблюдал за этой реакцией с видимым удовольствием. — Ты пишешь очень хорошо, — сказал он спокойно. — Я не ожидал. Обычно такие стеснительные люди, как ты, пишут сухо, боясь оставить след. А у тебя — очень живо. Очень… детально.       Он перевернул страницу. — Вот, например, — он начал читать вслух.       Голос у Лоэна был низкий, чуть хрипловатый, и в тишине палатки он звучал так, будто заполнял собой всё пространство. Никуда не спрятаться. Никуда не деться.

«Сегодня Лоэн снял перчатку на привале. У него на безымянном пальце шрам — длинный, белый, похожий на молнию. Я очень хотел спросить, откуда он, как он его получил… Но не решился.

Лоэн посмотрел на меня, и я не нашел, что сказать. Просто смотрел на его руки. У него длинные тонкие пальцы. Когда они держат нож или копьё… это действительно очень красиво. Наверное, странно писать подобное, но это правда.»

Лоэн наконец замолчал.       Мика сидел неподвижно. Его лицо было бледным, потом красным, потом снова бледным, будто он прямо сейчас собрался падать в обморок. Он сжимал край спального мешка так, что костяшки побелели. Глаза блестели — от стыда? Или от слёз? Он и сам не знал. — Твои руки дрожали тогда, — сказал Лоэн, не спрашивая, а утверждая. — Я заметил. Я подумал, что тебе холодно. Но ты смотрел не на огонь. Ты смотрел на мои пальцы. Вот на эти.       Он поднял правую руку и медленно, демонстративно снял перчатку. Палец за пальцем. Сначала большой, потом указательный, потом средний. Кожа под перчаткой оказалась бледной, на безымянном пальце действительно был шрам — тонкая светлая линия, которая пересекала сустав. Лоэн протянул руку Мике. — Потрогай.       Мика отшатнулся так резко, что ударился спиной о стенку палатки. Палатка жалобно скрипнула. — Н-не надо… — Я разрешаю, — Лоэн не убрал руку. — Ты же хотел. Ты написал, что хотел спросить. Но не решился. А сейчас — решись. Просто коснись. Я не кусаюсь. Он ждал. Мика не двигался.       Лоэн вздохнул — мягко, почти ласково — и убрал руку. Но перчатку надевать не стал. Так и сидел с голыми пальцами, перелистывая страницы дневника. — Хорошо. Не хочешь трогать — не надо. Но я всё равно буду читать. — Он перевернул ещё несколько страниц. Остановился. Улыбнулся шире.

«Он смеялся вместе с Варкой, когда я стоял у входа в штаб. Мне показалось, он заметил меня, потому что его улыбка стала… другой? Более теплой? Или это мое воображение разыгралось? Наверное, мне всё-таки кажется. Зачем ему улыбаться мне? Я ведь просто… Мика — помощник картографа. Но я все равно смотрел на него. Пока он не ушел.»

— Не кажется, — Лоэн поднял глаза. Его лицо было совсем близко — Мика не заметил, когда он наклонился вперёд. — Я искал тебя взглядом. Ты стоял у колонны, делал вид, что изучаешь карту. Но твои щеки покраснели, и я подумал, что это от мороза. А теперь я понимаю… Он недолго помолчал. — Тебе было жарко оттого, что я улыбнулся тебе. Верно?       Мика беспомощно закрыл лицо руками. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе. Провалиться сквозь землю — сквозь снег — сквозь всё на свете, только бы не сидеть здесь, не слышать этот спокойный, насмешливый голос, который читает его самые сокровенные мысли вслух, как сказку на ночь.       Но Лоэн мягко, очень мягко отвёл его ладони от лица. — Не прячься, — сказал он. — Ты пишешь очень красиво. Но стыдишься… еще красивее… Зачем прятать нечто прекрасное?       В его голосе не было издевки. Не было злорадства. Он говорил это так, будто действительно считал, что делает Мике одолжение, — освобождает его от необходимости скрывать то, что написано чёрным по белому. И это было страшнее всего.

***

      Мика сидел, вжавшись в стенку палатки, и чувствовал, как холодный пот стекает по спине. Стыд душил его. Каждая новая страница, которую переворачивал Лоэн, была как удар — и он не знал, когда этот удар вновь обрушится.       Лоэн читал не всё подряд. Он пропускал записи о погоде, о картах, о поручениях — всё то, что Мика писал для виду, чтобы замаскировать настоящий дневник среди рабочих заметок. Но записи о нём самом — о Лоэне — он находил безошибочно.

«Сегодня он шел рядом со мной. Так близко, что я почувствовал его запах — свежий, как мята, и холодный, словно лёд.

Я невольно замер, но он не посмотрел на меня. Хотя, я не могу быть уверенным в этом… Ведь сам смотрел только вниз. На снег. Я всегда отвожу взгляд, когда он рядом. Мне кажется, если я подниму глаза, если пересекусь с ним взглядом дольше, чем на секунду… Он все увидит.»

— Увидит — что? — Лоэн поднял бровь. — Что именно ты не хочешь, чтобы я увидел?       Мика молчал. Язык прилип к нёбу. — Страх? — Лоэн склонил голову набок. — Стыд? Или что-то другое? То, о чём ты не решаешься написать даже в дневнике?       Он замолчал. Посмотрел на Мику долгим, тяжёлым взглядом — не злым, нет, скорее… изучающим. Как кошка смотрит на мышь, которая замерла и притворяется мёртвой. — Знаешь, — сказал Лоэн тихо, — что мне нравится в твоём дневнике больше всего? Мика не ответил. — Не то, что ты пишешь. А то, о чём ты молчишь.       Он перевернул следующую страницу. Потом ещё одну. Потом закрыл дневник и положил его рядом с собой — туда, где Мика не мог достать, не навалившись на Лоэна всем телом. — Ты описываешь мои руки, — начал Лоэн медленно, подбирая слова, как ледяные камешки. — Мои глаза. Как я поправляю волосы. Как я держу копьё. Но ты никогда не пишешь, как хочешь, чтобы я до тебя дотронулся.       Он подвинулся ближе. В этот момент палатка будто уменьшилась еще на пару размеров, запирая двоих внутри себя без малейшего пространства. Мика и так сидел в углу, но теперь Лоэн оказался прямо перед ним — колени почти касались чужих, дыхание смешивалось с дыханием. Лёгкий запах мяты и льда заполнил всё пространство между ними. — Почему? — спросил Лоэн почти шёпотом. — Боишься, что слова станут реальностью?       Он протянул руку — ту, без перчатки — и кончиками пальцев провёл по воротнику куртки Мики. Не залезая внутрь. Просто по ткани, вдоль шеи, очень медленно, очень осторожно.       Мика замер, словно птица в силках. Он не мог дышать. Не мог моргнуть. Чувствовал каждую точку прикосновения — даже сквозь плотную ткань куртки. Чувствовал холод пальцев Лоэна, хотя тот не касался кожи. — Вот здесь, — Лоэн остановил палец у основания шеи Мики, чуть ниже кадыка. — У тебя бьётся пульс. Очень быстро. Когда я читал ту запись про «холодные глаза», он стал быстрее. А сейчас — ещё быстрее.       Он убрал руку, едва мазнув кончиками пальцев по чужой щеке. Мика выдохнул — резко, судорожно, как человек, который только что вынырнул из воды. — Значит, тебе нравится, — заключил Лоэн спокойно. — Или ты боишься. Или и то, и другое. Я не могу отличить. Но, думаю, ты и сам не можешь.       Он отстранился, снова взял дневник. Открыл на чистой странице в самом конце — там, где Мика не написал ни слова. Где бумага была девственно белой, нетронутой. И начал писать.       Мика видел, как движется его рука. Длинные бледные пальцы сжимают карандаш и выводят буквы. Аккуратные. С нажимом. Красивые. — Что… что ты делаешь? — голос Мики прозвучал тонко и жалко, как у испуганного ребёнка. — Помогаю тебе, — ответил Лоэн, не поднимая глаз. — Ты стесняешься даже перед самим собой. Ты хочешь написать что-то — но не решаешься. А я не стесняюсь.       Закончив писать, он отложил карандаш, и повернул дневник к Мике. В голубоватом свете ледяной сферы буквы казались почти чёрными.

« Я хочу, чтобы он положил руку мне талию, легко обнимая меня. Просто чтобы я мог чувствовать силу его ладони. Я хочу закрыть глаза и не думать о том, что это неправильно. »

— Ответь мне, если я не прав…— спросил Лоэн, глядя Мике прямо в глаза. — Тогда почему ты покраснел?       Мика не мог говорить. Он смотрел на эти строчки — чужие строчки, которые Лоэн вписал в его дневник, — и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было не его. Это написал не он. Но… но Лоэн прав. Он думал об этом. Он представлял. Иногда, по ночам, когда никто не видел. И теперь это было записано. Чужим почерком. В его собственном дневнике. — Т-ты не можешь… — выдавил Мика. — Это моё… ты не имеешь права… — Я имею право на всё, что связано со мной, — Лоэн закрыл дневник и прижал его к своей груди, словно дорогой сердцу подарок, — А эти записи — обо мне. Значит, они мои такие же, как твои.       Он улыбнулся. Та же улыбка — тёплая, нежная, почти ласковая. — Не бойся, Мика. Я ничего тебе не сделаю. Я просто хочу, чтобы ты перестал прятаться. Хотя бы от самого себя.

***

      Спустя пару долгих минут Лоэн снова открыл дневник. Не на той странице, где только что писал. Он пролистал вперёд, к самым последним листам — к тем, которые Мика оставлял пустыми намеренно. Для будущих записей. Для того, что случится потом. — Я заметил ещё кое-что, — сказал Лоэн, водя пальцем по чистому листу. — Ты пишешь о моих руках. О глазах. О волосах. О голосе. Но ты ни разу не написал о губах.       Мика напуганно вздрогнул. — Ни одного слова, — подтвердил Лоэн. — Даже намёка. Даже «что если бы». Ничего. Неужели ты не думал о поцелуях?       Он поднял взгляд. В голубоватом свете его глаза казались черными — и в этой тьме было что-то пугающее. Бесконечное. Ледяное. Словно дно айсберга, таящее в себе огромные шипы. — Почему?       Мика опустил голову. Он смотрел на свои колени, на дрожащие пальцы, на складки спального мешка — куда угодно, только не в глаза Лоэну. — Я… я не… я не думал об этом, — соврал он. Плохо соврал. Голос дрожал, и каждое слово давалось с трудом. — Не думал? — Лоэн наклонился ближе. — Совсем? — Д-да… — Ложь.       Слово упало в тишину палатки, как камень в воду. Лоэн не рассердился. Не повысил голос. Он просто констатировал факт — спокойно, ровно, без тени раздражения. — Ты думал, — сказал он. — Я вижу. Ты покраснел ещё до того, как я задал вопрос. Значит, ты думал. Но не написал. Почему?       Мика исступлённо молчал. — Потому что это страшнее, чем просто смотреть? — Лоэн продолжал говорить, не ожидая ответа. — Потому что смотреть — это безопасно. Можно смотреть и делать вид, что ничего не происходит. А поцелуй — это уже действие. Это уже нельзя отрицать.       Он задумчиво помолчал, будто взвешивая следующие шаги. Провёл пальцем по чистому листу дневника — медленно, почти ласково, как по чьей-то коже. — Я напишу за тебя. — Н-не надо… — Я напишу, — повторил Лоэн мягко, но твёрдо. — То, что ты не решаешься. То, что ты прокручиваешь в голове по ночам, когда никто не видит.       Мика хотел остановить его. Хотел вырвать дневник, закричать, ударить — что угодно, только бы не дать Лоэну написать что-то ещё. Но его тело не слушалось. Он сидел, вжавшись в стенку палатки, и смотрел, как движется рука Лоэна. Буква за буквой. Слово за словом.       Лоэн писал медленно. Наслаждаясь каждым движением карандаша. Иногда он останавливался, поднимал глаза на Мику, улыбался — и продолжал. Когда он закончил, он не сразу показал дневник. Он держал его закрытым несколько секунд, глядя на Мику с выражением, которое трудно было прочитать. — Я прочитаю вслух, — сказал он. — Чтобы ты услышал. Своими ушами. — Не надо, пожалуйста, — Мика почти плакал. Голос сорвался на шёпот. — Пожалуйста, Лоэн, не надо… — Тшш. Лоэн открыл дневник.

« Я представляю, каково это — когда его губы касаются моей шеи. Не губ, сначала именно шеи. Потому что все остальное было бы слишком… А здесь можно сделать вид, что это случайность. Ошибочное прикосновение. Касание тёплого воздуха, когда он оказался непозволительно близко. Можно убедить себя, что все это лишь показалось… »

      Мика зажмурился до цветных кругов под тонкой кожей дрожащих век.       Лоэн читал дальше, и его голос становился всё тише, всё интимнее, будто он рассказывал секрет, который только для них двоих.

« Наверное, у него холодные губы. Я отчего-то почти уверен в этом, хотя никогда и не проверял. Я просто чувствую. Когда он проходит рядом — воздух становится холоднее. Значит ли это, что все его тело такой же температуры? Я хочу узнать, согреется ли он, если прижаться к нему подольше? Согреет ли моя теплая кожа его ледяные пальцы? »

— Ты представляешь? — спросил Лоэн, отрываясь от текста. — Мои пальцы на своей коже?       Мика не ответил. Он сжался в комок, спрятал лицо в коленях и обхватил голову руками. Плечи тряслись. Он не плакал — он просто дрожал, мелкой противной дрожью, которую не мог остановить.       Лоэн смотрел на него несколько секунд. Потом вернулся к чтению.

« Я хочу, чтобы это случилось ночью. В тот момент, когда будет темно. Чтобы он не видел моего лица. Потому что, если он увидит, как я краснею… Я заплачу от смущения. Но мне как хочется чтобы он наконец наклонился ко мне и… »

      Лоэн замолчал. В палатке было тихо. Снаружи метель то ли стихла, то ли просто затаилась, прислушиваясь к чужим словам. Мика сидел, не поднимая головы, и чувствовал, как стыд заливает его целиком — горячей волной, от макушки до пяток. — Там ещё есть, — сказал Лоэн тихо. — Хочешь, я дочитаю? — Н-нет… — Там про то, как ты хочешь, чтобы я прижал тебя к стене. Чтобы ты не мог убежать. Чтобы ты был вынужден… — Лоэн сделал паузу. — Смотреть мне в глаза, когда это происходит.       Мика застонал. Глухой, сдавленный звук, который вырвался помимо воли. — Я не писал этого, — прошептал он в колени. — Я не писал. Ты сам… ты выдумал… — Я дописал, — поправил Лоэн мягко. — Ты начал. Ты дал мне материал. Ощущения, запахи, страхи. Я просто довёл до конца. Потому что ты не смог.       Он закрыл дневник, положил его на колени, но не отдал. — Посмотри на меня, Мика.       Мика не поднял головы. — Посмотри на меня, — повторил Лоэн, и в голосе появилось что-то новое — не угроза, нет, скорее обещание. — Я не буду читать дальше, если ты посмотришь на меня.       Медленно, очень медленно, Мика поднял лицо. Оно был красным. Краснее, чем когда-либо. Глаза блестели, губы дрожали, по щекам скатывались слезы — он даже не заметил, когда они появилась.       Лоэн посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты очень красивый, когда плачешь, — сказал он. — Знаешь?       Мика не знал. Он вообще ничего не знал в этот момент — кроме одного: он в ловушке. В маленькой палатке, посреди метели, с человеком, который прочитал его дневник, дописал в него свои мысли и теперь смотрел на него так, будто Мика был чем-то вкусным, что можно пробовать медленно, по кусочкам. — Ложись спать, — сказал Лоэн, и его голос снова стал спокойным, ровным. — Утро будет тяжёлым. Тебе нужны силы. — Дневник… — прошептал Мика. — Отдай… — Завтра.       Лоэн положил дневник под свою сумку. В самое надёжное место — туда, где Мика не мог достать, не разбудив его. — Спи, Мика. Я посторожу.— Он погасил ледяную сферу.       Палатка погрузилась в темноту. Абсолютную, непроглядную — даже руки не было видно. Мика слышал только своё дыхание, всхлипы метели снаружи и ровное, спокойное дыхание Лоэна рядом.       Мика еще какое-то время лежал с открытыми глазами в темноте и чувствовал, как Лоэн поправляет одеяло на его плечах. Нежно. Осторожно. Как мать поправляет одеяло над спящим ребёнком. — Т-ты… — прошептал Мика. — Ты зачем это делаешь?       В темноте он не видел лица Лоэна. Но услышал его голос — тихий, ласковый, почти любящий: — Потому что ты мой. Ты ещё не знаешь этого. Но твой дневник знает. И я знаю. Осталось только, чтобы ты узнал.       Мика устало закрыл глаза. Ему было страшно. Стыдно. Хотелось провалиться сквозь землю. Но где-то глубоко — так глубоко, что он боялся даже думать об этом — было что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, что не должно было быть там.

***

      Мика проснулся от света. Метель ушла. Сквозь тонкую ткань палатки пробивалось серое северное солнце — не яркое, но достаточное, чтобы видеть всё внутри.       Лоэн спал. Он лежал на спине, раскинув руки, и его лицо во сне выглядело… обычным. Не пугающим. Не насмешливым. Просто лицо уставшего человека, который не выспался. Дневник лежал рядом с его сумкой. На видном месте. Как будто Лоэн специально оставил его там, зная, что Мика попытается забрать.       Мика осторожно протянул руку. Взял дневник. Открыл на последней странице — там, где Лоэн писал ночью. Он ожидал увидеть ту запись про поцелуи. Ту, которую Лоэн читал вслух. Но там было больше.       Под последней строчкой — той, где «чтобы ты был вынужден смотреть мне в глаза» — Лоэн дописал ещё несколько фраз. Самым мелким почерком, почти нечитаемым, как будто он торопился или боялся, что Мика проснётся раньше.       Мика наклонился ближе, разбирая буквы.

« Я хочу, чтобы ты не закрывал глаза. Даже когда будет стыдно. Даже если захочешь отвернуться. Я хочу видеть, как ты краснеешь. Как дрожат твои длинные ресницы. Как ты кусаешь губы, чтобы не издать ни звука. И когда ты наконец сдашься — когда перестанешь бороться с собой — я поцелую тебя так, что ты забудешь как тебя зовут. И ты не вспомнишь ничего, кроме моего имени. »