Последние из рода мотельников

Ветер сдирал с каменных зубцов Венца вековую пыль. Он бил в маску, трепал махровые усики, пытался сорвать их, унести в пропасть. Она прижимала их к голове, но ветер был настойчив. Мотылёк с трудом удерживалась на краю. Её лапки, тонкие и хрупкие, цеплялись за камень. Внизу лежал мир, который она покинула. Наверху обитала та, к кому она пришла. — Мать, — прошептала она, и ветер унёс её голос, — прости нас. Она не знала, сколько продлится это восхождение. Ей казалось, что она карабкается уже вечность. Её народ — племя мотыльков, её братья и сёстры, её дети, что ещё не расправили крылья. Они забыли путь к Венцу. Они забыли Её. Мотылёк подняла голову. Там, на вершине, стоял древний Идол их полузабытого божества. — Мы помнили, — голос её сорвался. — Мы всегда помнили, но страх… страх был сильнее. Она вспомнила старейшин, и их дрожащие голоса, когда они шептали о Великом Черве, о том, как их предки принесли ему обет верности. Она вспомнила, как с годами обет превратился в ритуал, а ритуал в новую веру. Они строили дома внизу, среди корней Королевы, забывая о Венце. Они прятались от Сияния, потому что оно напоминало им об их долге. — Мать, — позвала она снова, — я пришла не за себя. Я пришла за всех нас. Тишина. — Клянусь, что я и моё потомство всегда будем помнить тебя. Мы будем восходить к Венцу. Мы будем славить твой свет. Мы будем следовать твоим заветам, — слова лились тяжело. — Только не гневайся, мать, мы все еще твои дети. Над ней, там, где камень встречался с небом, произошло движение. Мотылёк подняла глаза и увидела, как на Идоле проступил видимый лик. И оно смотрело на неё, сквозь неё, в самую глубину её существа, где прятался стыд и страх. — Приношу обет, — прошептала она, и её усики дрогнули под напором всё усиливающегося ветра. — Я и моё потомство будем помнить. Клянусь. Мгновение и Сияние, словно приняв её слова, отступило. Стало тусклее, дальше Ветер ослаб, но не стих. Мотылёк смогла перевести дух. Она стояла на Венце, перед лицом своей Матери, и она сделала то, что должны были сделать все они. Вниз она спускалась уже легче. Ветры утихли, словно отпустили её. Маленький огонёк надежды, что когда-нибудь её народ вернётся веру в Сияние.

***

Прошли дни. Они сменились годами. Годы — поколениями. Память, которую хранила мотылёк, передалась её дочерям. Дочери — своим. Но путь к Венцу становился всё длиннее. Страх плотнее и пытливее. Старейшины племени, помнили ещё рассказ о восхождении их прародительницы, умирали один за другим. Их дети, родившиеся внизу, в тепле и безопасности нового королевства Черва, смотрели на Венец иначе. Для них это было просто место на карте, которое лучше обходить стороной. И тогда пришёл тот, кто решил напомнить им. — Вы не забыли свои еретические учения, — сказал он, и голос. — Вы не забыли своих ложных богов! Он поднял фонарь. Холодный и бледный свет полился, метнув тени на стены. — Я напомню вам, что есть истинный свет. Так начались времена, которые старейшины впоследствии называли «Эра бледного». Каждую ночь стражники приводили мотыльков на площадь. Заставляли их преклонять колени и обращаться к Черву. Те, кто отказывались, кто шептал, что это уже не вера, а принуждени, исчезали. Их уводили, и никто больше не слышал их голосов. Мотыльки молились, но не Черву. Они молились на площадях, в своих домах, в тишине ночи, молились, когда стражники стояли над ними, и их тени падали на пол, молились, когда страх проникал в их сердца и вытеснял всё остальное. — Помни, — шептали матери своим детям, — помни о Сиянии. Их голоса срывались. Слова застревали в панцире. Что и зачем? Они не знали. Они лишь знали, что некий страх — это единственное, что они могут передать своим детям. И они передавали его. Поколение за поколением. Но страх, плохая основа для веры. Он не соединяет с божеством. Он разрывает. И Сияние, та, что некогда внимала обещанию мотылька, начала замечать это. Отголоски молитв, что доносились до нее, были преисполнены горечью. В них не было тепла, только холодный, липкий ужас. Она чувствовала, как слова обращаются в никуда, как вера вырождается в ритуал без души. Прошло ещё несколько лет. Стража почти наконец накрыла последних мотыльков верных Сиянию. Тех, кто прятался в самых глубоких пещерах, и отказывался выходить на свет даже днём. И Стража вышла прямиком на Венец. Самый главный стражник, тот, чей голос звучал как приговор, возделал лапки к Венцу. — Смотрите Еритики! — крикнул он. И мотельки молились. Они молились так, как их учили, они просили прощения за то, что боялись за то, что прятались. За то, что устали. Над Венцом, в вышине Сияние вздрогнуло. Свет стал пульсировать быстрее. Сильнее. Он разрастался, заполняя собой небо, и его оттенок менялся с золотого на оранжевый — цвет умирающего «мира». Все замерли. И тогда Сияние заговорило. Каждый жук, каждый мотылёк в Холоунесте ощутил её. — Вы просили прощения. Я слышу вас. И я прощаю. Оранжевое сияние, до этого лишь пульсирующее на горизонте, хлынуло вниз. Оно проникло сквозь щели, сквозь поры хитина. Оно проникло внутрь. — Вы не помнили меня. А раз так… я дам вам то, что вы по-настоящему заслуживаете. Истинное освобождение. Свет просочился в них, мягко, почти нежно, застревал в их головах, в их мыслях, в их воспоминаниях. Он оседал там, как семена, и прорастал. Первыми закричали стражники. Им казалось, что их мозг сжигает изнутри, но когда они открывали рты, оттуда вырывалось сияние. Жгучее, оранжевое, безумное. Они падали на колени, бились головой о камни, пытаясь вытрясти свет, но он был уже повсюду. Он был внутри. Мотыльки смотрели, как мучительные крики наполняли Венец. Они чувствовали, как Сияние касается и их тоже. Оно ломало их веру, их память, их «я», заполняя пустоту собой. — Помните, — прошелестел голос из оранжевой мглы, — помните этот день. Помните меня. ВСЕГДА. Проклятие Халлоунеста началось. Как кара за грехи. Богиня дала им то, о чём они просили, спасение от страха и от памяти. Только теперь эта память была пропитана ей светом: волей, бесконечной, всепоглощающей тоской. Мотыльки, что ещё могли стоять, смотрели друг на друга. Их глаза светились изнутри оранжевым, а в их головах пульсировала одна-единственная мысль, переданная самой Богиней: Никогда не забывай меня. Никогда… Не смей… И они не забыли. Они не могли забыть. Они стали частью её вечной молитвы, её бесконечного сияния, проклятия, которое не было проклятием, а было ответом на просьбу, не гневаться.