Встретимся после?

Я просыпаюсь резко. В теле ещё живёт память о падении с высоты, прямо в разверстые пасти свирепых волкообразных переродков и прочих тварей, облики которых было не различить в темноте. Дыхание вырывается тяжёлыми надсадными хрипами, сердце под рукой колотится, как отбойный молоток в шахтах. Вздрагиваю, когда матрас рядом прогибается, и мгновенно узнаю прикосновение тёплых ладоней к плечам. Свет слабый, рассвет только занимается, поэтому её лицо различить трудно, однако я знаю его так хорошо, что могу представить в мельчайших деталях. Она часто просыпается от моего дыхания. — Снова? В голосе, низком спросонья и при этом удивительно мягком, много сочувствия. Но жалости – жалости нет. Я не знаю, как ей это удаётся. Молча киваю. Под кожей ещё есть мелкая дрожь. Она притягивает мою голову на своё плечо, и я прикрываю глаза, ощущая себя в безопасности. Смешно, конечно. Мы никогда не в безопасности. Не в этот день. Не в этом мире. И всё же её плечо пахнет стиральным порошком и каким-то терпким древесным маслом, которым она часто мажет кончики волос. От неё всегда так пахнет. Это всё привычка, глубоко вшитый условный рефлекс, я знаю это, но тело дрожит последний раз, стряхивая ночной кошмар, как собака стряхивает воду, и я наконец-то могу вдохнуть полной грудью. Мы сидим так, смотрим, как постепенно разгорается утро. Свет серый, бледный, высвечивает её постель напротив моей, одеяло небрежным комком отброшено в изножье, подушка смята. Тапочки остались под кроватью. Она сидит, подтянув под себя босые ноги, и я тупо думаю о том, что ей, возможно, холодно. Берусь за край одеяла, натягиваю на её тонкие ступни. Когда в коридоре слышатся голоса мамы и Куэ, Ай первой шевелится. Я тут же отлипаю от её плеча и тру глаза, глубоко вздыхаю на пробу. Где-то в глубине груди отдаётся хрип, но не больше. Хорошо. В день Жатвы просто так отлёживаться нельзя, даже если очень плохо: никому не хочется быть казнённым за нарушение этого закона. Не явиться в этот день на площадь можно только если ты в коме, однако даже она не спасёт, если имя будет вытянуто. Зачем только об этом подумал?.. Перед глазами вновь предстаёт арена из кошмара – собирательный образ из игр прошлых лет, смешавшийся в сознании. И я на ней, камнем летящий вниз… — Этого не произойдёт, — говорит Ай тихо. Снова прочитала мои мысли. Смотрю в её глаза, отражение моих собственных. Она редко бывает столь серьёзной. Ироничная, насмешливая, высокомерная, раздражённая, злая – такой её знает большинство. Но я вижу другое. Её брови чуть сдвинуты к переносице, два прямых росчерка, губы вытянуты идеальной горизонтальной линией. Лицо-обещание. Я верю ей. Обычно. Обычно этого лица, этого голоса бывает достаточно, чтобы прогнать тень сомнений и принять почти что угодно. Но не сегодня. Моя сестра может защитить меня практически от чего угодно. От родительского гнева, насмешек, печали, даже – однажды – от своры собак, которым не понравился мой нелепый взмах рукой. Но она не сможет спасти меня от игр. Если вытянут моё имя или её… всё. — Ты не можешь знать, — отвечаю с хрипом. Она хмурится сильнее и касается моего лба кончиками пальцев. Температуры нет, я чувствую. Болезнь смилостивилась: я и так буду ждать судного часа, покачиваясь от страха и слабости. — Я не позволю тебе умереть, — говорит Ай просто и первой встаёт. Звучит как клятва. Я думаю об этом, когда она первой уходит в ванную, взяв с собой вещи, пока заправляю постель. Сначала свою, затем – постель Ай. Она редко об этом вспоминает. Сегодня, наверное, и подавно не вспомнит. Но мне хочется, чтобы всё было идеально. Может быть, кто-то из нас в последний раз проснулся сегодня дома. Когда я спускаюсь вниз, обе сестры уже там. Мама помешивает что-то в сковороде, водружённой на плиту, а они сидят за столом на кухне, склонив головы друг к другу. Я не успеваю услышать, о чём они говорят, но голоса напряжённые и прерываются, как только я вхожу. Вижу, как Ай силой вкладывает что-то в ладонь Куэ и сжимает её пальцы вокруг этого предмета, а та отдёргивает руку и швыряет это что-то на стол. Это ножницы. Старые, с тускло блестящими в свете холодного окна туповатыми лезвиями. Обычно они лежат в среднем ящике кухонной тумбы, вместе с ножами и крышками для кастрюль, и вынимаются только когда нужно подрезать кому-нибудь волосы или когда у мамы возникает настроение пошить. — Как спалось? — спрашивает Куэ раньше, чем я успеваю спросить об этом, и тут же морщится. — Прости, глупый вопрос. — Всё нормально, — бормочу быстро. — Просто кошмар. Я собираюсь продолжить вообще-то, спросить, как себя чувствует она, но не могу. Приступ кашля берёт лёгкие в большую ладонь и сжимает несколько раз. Зажимаю рот одной рукой и кладу вторую руку на центр груди, в котором каждый кашель отдаётся неприятным царапающим ощущением. Ай использует этот момент, чтобы придавить ладонью ножницы, и с тихим скрежетом толкает их к Куэ. Её взгляд при этом – давление в чистом виде. Куэ поджимает губы и возвращает их обратно. Я наконец откашливаюсь и вытираю губы. Мама бросает на меня обеспокоенный взгляд через плечо, я тороплюсь успокоить её улыбкой. — Что происходит? — спрашиваю с любопытством. Кухня маленькая. Слева – две тумбы с ящиками и угольная плита, на которой греются пузатый начищенный чайник и сковородка, накрытая крышкой. Из-под неё распространяется аппетитный запах яиц и чего-то жирного, дразнящего. От этого запаха пустой желудок сжимается в странном сочетании голода и тревоги. В самом углу, рядом с окном, громко гудит старый крошечный холодильник – и от него больше шума, чем пользы, на самом деле. В основном мы храним там пузырьки с лекарствами, которые передаёт тётя Берея, и иногда, когда случаются праздники, там появляются глазированные пироги из пекарни. Сверху на холодильнике теснятся банки с чем-то сыпучим, мукой и специями. Стол, за которым сидят сёстры, круглый. Когда-то был квадратным, но дядя обтесал его почти четырнадцать лет назад, когда мама посчитала, что круглая форма позволит вмещать больше людей без необходимости покупать новый стол. За ним пять стульев из разных наборов, три из одного, два – из другого. Мне больше нравятся те, что с овальными арочными спинками. — Куэ запрещает мне резать её старое платье, — говорит Ай, закатывая глаза, и поднимается. Она вытягивает из узла на затылке заколку, роскошная золотистая волна тяжело падает на спину. — Несмотря на то, что она перестала влезать в него два года назад! Куэ отвечает не сразу. Она смотрит в затылок Ай долго, точно ждёт, когда она обернётся, затем выдыхает и кивает. — Мама шила его для меня, — говорит медленно. — Либо носи, как есть, либо отдай Берди. Ай фыркает и оборачивается к ней. — Я всё равно это сделаю, ты же знаешь. Но у тебя есть шанс помочь мне сделать это красиво. Куэ сглатывает и молчит несколько долгих секунд. Почему-то она при этом смотрит на меня, точно я должен вмешаться и сделать что-то, но я даже не представляю, о каком платье идёт речь, поэтому беспомощно развожу руками. Мне казалось, вся одежда, которая могла достаться Ай от Куэ, уже давно ей отдана. — Ладно. Вместо того, чтобы просиять и нахально подмигнуть, подчёркивая свою победу, Ай почему-то выдыхает с облегчением, её плечи опускаются. Она наклоняется к столу и подталкивает ножницы ближе к Куэ, и на этот раз старшая сестра позволяет им остаться рядом. Мама как раз отключает газ под сковородой. Я прячу улыбку, открывая дверцу верхнего шкафчика и вытаскиваю стопку тарелок. Хотя бы что-то остаётся неизменным даже в день Жатвы. Мы быстро разбираемся с завтраком. Я подаю тарелки, мама наполняет их едой – жареными яйцами с гренками, тушёными овощами и колбасками, – Ай передаёт полные тарелки Куэ, а та расставляет их на столе. Папа появляется почти одновременно с оглушительным свистом чайника. Всего несколько минут после этого – и мы садимся за стол. Сидим, прижимаясь друг к другу локтями. Я между сёстрами, потому что, как повелось, они совершенно невыносимы, если сидят рядом. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает папа. Мне не нужно поднимать глаза от тарелки, чтобы понимать, к кому он обращается. Специально жую медленнее, собираясь с ответом. Физически я в порядке. Лучше, чем во многие другие дни. Нет температуры, нет слабости в теле, голова не болит, а лёгкие не превращают каждый вдох в свист, подобный тем, что надрываются зимой в старых окнах. Но если копнуть глубже?.. Это утро, беззлобное шипение сестёр друг на друга, завтрак, родители – знакомая рутина ненадолго приглушила тревогу, однако стоит задуматься о том, что ждёт всего через несколько часов, как сердце снова подскакивает, а еда встаёт в горле. Пальцы сжимаются на вилке. Их тут же накрывает ладонь Ай. — У нас мало бумажек, — говорит она тихо, заглядывая мне в глаза. — Всего по три. Этого слишком мало. Здесь, при свете дня, так близко к ней, замечаю вдруг, что на её скуле осталась слабая голубоватая тень синяка. Не успел окончательно выцвести, как мы надеялись. Синяк – след яростной и бессмысленной стычки с Риммом, случившейся несколько дней назад. Это было опасно и глупо. По слухам, он сын главного миротворца. — Да, вас не выберут, — добавляет мама слишком уверенно, хотя я вижу, как её взгляд на мгновение мечется к отцу. Тот кладёт свою ладонь на её и сжимает пальцы. — Я слышала, у некоторых детей из Шлака из-за тессеров бумажек больше тридцати. Я знаю, она пытается утешить, но это напоминание окончательно отбивает аппетит. У нас по три бумажки. У Куэ – больше. У Куэ – семь. Но даже семь – сравнительно немного. Ни мне, ни сёстрам нет необходимости брать тессеры, меняя удачу на еду. Родителям – школьным учителям – хватает средств содержать даже троих детей. Мы не жируем, Ай донашивает одежду за Куэ и кузиной Берди, я – за кузенами Роэллом и Фоллисом, на столе в обычные дни появляется только самое необходимое, но мы не голодаем. Никогда. Другим в Двенадцатом дистрикте не так повезло. Шахтёры живут на грани голода, и дети часто вписывают свои имена лишний раз, чтобы получить муку, масло и зерно. Нужно ли упоминать, кто попадает на арену чаще всего? Не стоило маме напоминать. Мы не виноваты, конечно. Никто не виноват, кроме Капитолия, но… Остаток завтрака проходит в напряжённом молчании. Пару раз я ловлю взгляды сестёр, которые они бросают друг на друга через меня, но слишком погружён в страшные фантазии о Жатве, чтобы разобраться, что они не поделили в этот раз.

***

Мы едва успеваем собрать посуду после завтрака, когда входная дверь распахивается, и на мгновение с улицы накатывает многоголосый шум: я отчётливо различаю в нём звучные басы старших кузенов, в которых тонут голоса остальных. Хлопок двери об косяк заглушает их, но не до конца.  Через мгновение на кухне появляются тётя Берея, сестра матери, и дядя Искарти, брат отца. Он ставит на стол блюдо, накрытое белым полотенцем, под которым угадываются очертания горки круглого печенья. За тётей и дядей появляется кузина Берди, через плечо перекинута небольшая холщовая сумка, одна из тех, с которыми она иногда ходит охотиться в лес.  Мама с тихим звуком ставит посуду в раковину и поспешно оборачивается, вытирая ладони о собственные бока. На платье остаются едва видимые влажные следы.  — Принесла? — спрашивает поспешно.  Тётя Берея кивает, из кармана её вязаной жилетки появляется маленький пузырёк из тёмного стекла. Знакомая вещь. В такие тётя разливает свой знаменитый на весь Двенадцатый успокаивающий настой - сегодня многие отмерят себе по двенадцать капель, чтобы проще пережить церемонию. Мама выдыхает и хватает пузырёк, перекатывает в пальцах.  — Странное дело, — делится тётя. Она устраивается на стуле, который освободила мама, поднимает полотенце с блюда. В воздухе появляется тонкий аромат ванили - печенье ещё не остыло. — Мне казалось, с вечер ещё два оставалось. Сегодня этот один едва нашла. Скорее всего, эта животина опять лезет, куда не надо.  На последних словах она выразительно смотрит на Ай, которая как раз откусывает кусок печенья и делает вид, что её это вовсе не касается.  Эта животина ─ чёрный кот Куро, которого три года назад я котёнком выловил из бочки с дождевой водой на краю рынка, пока Ай дралась с мальчиком, который его туда бросил. Мы понятия не имели, что делать с пищащим крошечным комком, даже не открывшим глаза, поэтому пришли к Берди, Берди рассказала Куэ, а Куэ – Фоллису с Роэллом. Мы никак не могли решить, кому следует оставить кота себе, к тому же, было совершенно неизвестно, позволят ли нам вообще родители, так что мы все две недели прятались с котёнком по чердакам и сараям, выкармливали ворованным с завтрака козьим молоком. Повезло, что стояло лето, не нужно было ходить в школу, и кузены даже не были так сильно заняты в кузнице, как сейчас. Нас раскрыли, когда Куро, точно делал так много-много раз, на неловких лапах вошёл в наш дом, когда там собрались все взрослые, с трудом и очень целеустремлённо влез на папино кресло – и свернулся маленьким чёрным клубком. Ай сразу громогласно заявила, что уйдёт из дома вместе с ним, если ему не разрешат остаться, так что всем пришлось смириться, хотя тётя Берея и заявляла, что не потерпит никаких хвостов на своей территории. В итоге Куро живёт на три дома. Он далеко не самый большой кот на улице, но однозначно самый наглый.  — Найдёшь потом где-нибудь под комодом, — пожимает плечами Берди, перегибаясь через плечо своей матери и хватая с блюда печенье. — Как всегда.  — Воспитывать надо, — ворчит тётя Берея.  — Кто бы говорил!.. — хохочет дядя Искарти. — Не от тебя ли буквально вчера я слышал причмокивания о маленьких лапках?..  Краем глаза замечаю, что Берди, набив рот, делает круглые глаза и едва заметным наклоном головы указывает Ай на выход из кухни. Та кивает и бочком, вдоль стены, выскальзывает в коридор. Кузина следует за ней.  Я тоже собираюсь, нужно подняться, сделать кое-что, пока есть время. Делаю шаг, но тут в груди что-то булькает, заставляя подавиться и со свистом перевести дыхание. — Твоя сестра сказала, что ты снова кашляешь по ночам, — вдруг говорит тётя Берея, глядя на меня, и жестом подзывает подойти ближе. Нет смысла уточнять, о какой сестре речь. — Ай преувеличивает, — бормочу со смущением, всё же приближаясь к ней. — Я в состоянии сама позаботиться о здоровье своего ребёнка, Бер, — сквозь зубы цедит мама, её лицо смурнеет, как небо перед грозой. Тётя Берея закатывает глаза и отмахивается. Она наконец находит то, что искала в кармане, ─ несколько завёрнутых в белую бумагу леденцов с травами, которые способны облегчить мучение с моими бронхами. У меня ещё есть немного тех, что делает мама, но эти я беру с благодарностью и осторожно ссыпаю в карман. Тётя Берея держит аптеку и чертовски хорошо разбирается в лекарственных травах. Мама тоже, однако мамины леденцы и пастилки очень… своеобразны на вкус, хотя и помогают. Ей я, конечно, такого никогда не скажу, но каждый раз, когда тётя приносит свои, что-то внутри меня беззастенчиво радуется. — Конечно, конечно, но кто сказал, что мне нельзя позаботиться о любимом племяннике? У мамы такой рассерженный вид, что ясно: вечером у Ай будет серьёзный разговор. Дядя Искарти ловит мой взгляд и подмигивает, усмехаясь. Я невольно улыбаюсь в ответ. За годы они с отцом научились не влезать между мамой и тётей, и, пожалуй, пришло время следовать их примеру. Оставляя их, я поднимаюсь обратно в спальню. До Жатвы ещё несколько часов, проводить их в четырёх стенах невыносимо, однако перед тем, как уйти, нужно кое-что сделать. Под моей кроватью лежит большой чемодан без колёс, из потёртой коричневой кожи, ему лет больше, чем моим родителям. Мама говорит, дед сохранил в нём тома древних книг, закопав чемодан на заднем дворе, под розовыми кустами, когда они ещё у нас были. Эти книги – художественная литература, биографии давно мёртвых людей, учебники, по которым мы учили математику и физику – стоят в закрытых шкфах в гостиной. Теперь я держу в том чемодане уголь, мел, краски, карандаши и разрозненные листы бумаги, которые Ай сшивает в альбомы, когда рисунков становится слишком много. Альбомы хранятся у Ай рядом с наградами за соревнования по бегу и танцам, на полках, прибитых над кроватью. Она перетаскивает их туда с тех пор, как заметила мою привычку уничтожать готовые работы, которые мне не нравятся. А не нравятся мне почти все. Чемодан слишком велик для моих сокровищ. Они кажутся съёжившимися в этом пространстве, в котором я в детстве мог поместиться целиком. Смотрю на катающиеся по дну карандаши, перебираю листы с незаконченными рисунками. Голубое небо, тронутое мазками облаков, с приближающимся планолётом. Крыльцо нашего дома в славный влажный весенний день, когда на ступенях удивительно живописно столпились забрызганные грязью сапоги всех членов семьи. Я, Ай и Куэ вместе, обнимая друг друга за плечи. На последнем рисунке я зависаю дольше всего. Я начал его полгода назад, одним из многих бесконечно тянущихся зимних вечеров, когда был прикован к постели распирающей тяжестью в лёгких. Лихорадка только спала, руки были слабы, но карандаш сам просился в пальцы. Никак не мог закончить, всё казалось, что что-то не так, нужно править, добавлять, переделывать, но… сейчас вижу: он хорош. Особенно они. Даже забавно: мои сёстры настолько же похожи, насколько стараются это отрицать. Одноимённые заряды, да?.. Они не смогли делить даже одну комнату, постоянно спорили из-за вещей и свободного места, дрались, жаловались родителям наперебой, и в конце концов папа сдался первым, позволив Ай вернуться ко мне. Пока очевидно, что Куэ старше почти на четыре года, но через пару лет эта разница сгладится, когда Ай вытянется, и тогда кто-нибудь посторонний запросто примет их за близняшек. А я, ну… Мы все трое больше похожи на маму. У нас её глаза, её губы, её хрупкие запястья, её манера улыбаться левым уголком рта… но у сестёр ещё и её волосы: густая длинная река, полная солнца, пшеницы и золота, ─ а у меня волосы отца, чёрные, как зёвы угольных шахт нашего дистрикта. Хотя мама всегда сравнивает их с безлунным ночным небом. Я держу в руках рисунок, где мы вместе, осторожно расправляю замявшийся уголок. Это единственная работа, о незавершённости которой я жалею. Но уже ничего не поделать, возможно, ему придётся навсегда остаться таким, недописанным. Я кладу его под подушку Ай, осторожно, следя, чтобы не замялся, затем запираю чемодан и снова толкаю его под кровать. Вот и всё. Распоряжаться мне больше нечем. Внизу снова хлопает дверь, и звуки голосов перетекают на улицу. Нужно идти. — Уверена, что сработает? — слышно свистящий шёпот Ай. Она и Берди стоят в прихожей, прижимаясь плечами к перилам лестницы. Золотистые пряди Ай касаются тёмных, как гречишный мёд, волос Берди. Берди кивает, и я вижу, как она передаёт сестре небольшую жестяную банку. — Что это? — спрашиваю с любопытством, свешиваясь вниз. Голова тут же кружится, приходится на всякий случай сжать пальцами перила и поскорее выпрямиться обратно. Сестра и кузина, услышав, едва заметно вздрагивают и вскидывают головы. В тёмных глазах Берди мелькает и тут же исчезает странный блеск. Или мне только кажется? — Чем пахнет? — Ай сдёргивает крышку с банки и подносит к самому моему лицу. Внутри что-то, отдалённо напоминающее рыхлую мелкозернистую землю. — Травами какими-то, — пожимаю плечами. — Но несъедобными. — Ага. Она не поясняет, а мне не приходит в голову спрашивать. Она вечно что-то придумывает, занимается то глиной, то макраме, сейчас, может, захотела разбить на нашем подоконнике сад. Ай благодарит Берди звонким поцелуем в нос, от которого та морщится и фыркает, сжимает мою лежащую на перилах ладонь – и вприпрыжку несётся наверх. Я только провожаю её взглядом. — Идём, — вздыхает Берди. — Остальные ждут нас снаружи.

***

Ощущение спокойствия и семейного уюта, которыми всегда наполнены наши обычные утра и которое взрослые отчаянно пытаются сохранить в утра Жатвы, неизбежно выцветает, когда мы выходим на улицу и удаляемся от дома. Церемония начнётся в полдень, до этого момента мы, следуя негласной традиции Двенадцатого, будем болтаться где-то, поддерживая иллюзию, что перед смертью получится надышаться. Мы – это я, Берди, Фоллис, Роэлл и их друзья, с которыми мы должны встретиться у школы. Куэ и Ай тоже должны быть с нами, но почему-то, когда я остановился у крыльца, чтобы дождаться их, Берди взяла меня за локоть и потянула за собой. — Они догонят, — сказал Роэлл, не глядя на меня. — Им нужно кое-что сделать, — добавила Берди, не отпуская меня. — А, Ай всё-таки убедила её помочь с платьем? — догадался я и сделал наконец шаг. Кузены недоумённо переглянулись и ничего не сказали. Солнце успело взойти, его свет холоден и без прикрас высвечивает узкую аллею, на которой находятся наши дома. На противоположной стороне виден захламлённый задний двор дяди Искарти – куски стальных оград, основания садовых тачек, части разномастного инвентаря… Дядя кузнец, и мои кузены учились на этих вещах. Мы пересекаем улицу и попадаем на Городскую площадь. Там уже работает съёмочная группа из Капитолия – устанавливают камеры по периметру, чтобы в кадр попадал каждый уголок, каждый житель. Никто не знает, кого вытянут, какой будет реакция родных, Капитолию нужно шоу. Эти камеры постараются поймать каждую слезинку, каждую трещину в самообладании, испить всю боль до дна. Над потрёпанным фасадом Дома правосудия начинают монтировать огромный чёрный экран. Отвожу взгляд. Успею насмотреться. Через площадь и магазинчики, затем через восточную часть города, к школе. Сейчас, летом, корпусы младших и старших классов пустуют, а вот на заднем дворе, на вылинявшем зелёном покрытии футбольного поля, виднеются фигуры наших друзей. Кузены невольно ускоряют шаг. Мне становится труднее поспевать, не хватает дыхания. Если бы Ай была с нами, она бы одёрнула всех и заставила идти прежним темпом, но сейчас её нет, и я не собираюсь привлекать внимания, упрямо вздёргиваю подбородок, заставляя ноги шевелиться быстрее. К счастью, преодолеть остаётся всего пару сотен метров. Так нас становится больше. Я чувствую, как на меня кидают странные взгляды, потому что рядом нет Ай, и пожимаю плечами. Я сам не знаю, когда они с Куэ закончат и появятся. В большой компании мы бредём по беговым дорожкам стадиона, ребята болтают, обсуждают вечернюю встречу в Деревне Победителей, праздник в честь окончания Жатвы в честь тех, кто окажется в безопасности на целый год. Кто-то обещает, что будет самогон. Большинство уверены, что мы в безопасности. Здесь, в нашей компании, городские дети. Сыновья и дочери торговцев или – как я – учителей. Те, кому нет необходимости брать тессеры. Дети из Шлака, шахтёрского района на востоке города, собираются своей группой. Мы учимся вместе, но особо не общаемся. Большинство трибутов от Двенадцатого на играх – из Шлака. Я не хочу об этом думать, но думаю. Я думаю, пока плетусь за остальными, о том, что, может быть, они правы. Может быть, я и мои сёстры, мои кузены доживём до девятнадцати и дальше. Наши имена не прозвучат со ступеней Дома правосудия, потому что кто-то более голодный обменял своё будущее на масло и зерно для близких. И отвратительная часть меня рада этому. Вот, что Капитолий сделал с нами: заставил испытывать облегчение от мысли, что умрёт кто-то другой, лишь бы моя семья осталась целой. Но иногда случаются и исключения. Процедура, в конце концов, чистая случайность. Кого вытянут… Никто не может быть на сто процентов уверенным, что его не назовут. Безрадостные мысли. В какой-то момент ребята устраивают соревнования по бегу. Парни несутся по размеченным дорожкам, над стадионом летит смех. К ним присоединяются даже некоторые девчонки: пока нет Ай, соревнования имеют смысл. Те, кто не участвует, подбадривают бегущих, аплодируют и свистят. Я сажусь на покрытие рядом с группой поддержки и скрещиваю ноги, молча наблюдаю за бегунами. Лидируют Фол и сын плотника, Тивин, идут ноздря в ноздрю, Роэлл на пару человек позади. Берди седьмая или шестая – но первая среди девушек. — Всем привет, — слышится вдруг громкое. Вздрогнув, резко поворачиваю голову. К нам широким шагом приближается Римм. На его лице – сине-фиолетовый синяк, расплывшийся вокруг глаза и практически до середины щеки. Выглядит намного хуже, чем тот едва заметный след, что остался у Ай. Я злорадно хмыкаю себе под нос. Девчонки здороваются с ним в ответ, улыбаются. Он не замечает. Слишком занят пристальным вглядыванием в фигуры, несущиеся по той стороне стадиона. — А где?.. — спрашивает он непривычно растерянно и смотрит на меня. Вернее, не совсем на меня – мечется глазами правее и левее, будто Ай могла пройти мимо его взгляда. — Занята, — сухо отвечаю я и отворачиваюсь. Он мне не нравится. Никогда не нравился, если честно, слишком высокомерный, слишком любит ходить по грани допустимого, пользуясь покровительством своего предполагаемого отца, но после их с Ай драки мне самому хочется его ударить. Всё, что я знаю о том случае – Римм таскался за Ай где-то с середины зимы, в конце мая они начали гулять вместе, но затем что-то пошло не так. Скорее всего, она дала ему от ворот поворот. И он, видать, взбесился. Римм наконец смотрит прямо на меня, чувствую его взгляд кожей. — Слушай, Аш… Тут рядом с шумом сбившегося дыхания оказывается Фол, отталкивает Римма в плечо и резким, злым жестом поправляет на себе воротник рубашки. — Не смей даже, — рычит Фол. До нас добегают остальные. Атмосфера соревновательного веселья утихает, все ощущают слабые уколы напряжения. Роэлл встаёт за плечом брата и не глядя тянет мне руку. Уцепившись за ней, я встаю. — Я тебе второй для симметрии нарисую, — добавляет Роэлл. Римм жмёт челюсть и не спорит, растерянно переводя взгляды с одного моего кузена на другого. До нас как раз добегают Берди и другие бегуны, и мы уходим. За нами идут ещё Фина и Эррен, подруги Берди. Хотя у Фины, очевидно, есть ещё одна причина: она явно старается сравнять свой шаг с шагом Роэлла. Не сговариваясь, мы идём на восток – по дороге, ведущей в угольные шахты, мимо ветхих бараков, в которых выживают семьи шахтёров. На нас кидают взгляды. Мы здесь чужие. То есть, конечно, нас знают, конечно, особенно Берди, которая в голодные времена отдаёт здесь свою добычу бесплатно. Но мы всё равно неместные, городские, лишние. — Что между ними произошло? — спрашивает Фина. — Язык слишком длинный, — бормочет Берди и почему-то смотрит на меня. В груди шевелится подозрение. — Он… он сказал что-то про меня? — спрашиваю упавшим тоном. — Поэтому Ай его ударила? Я видел это сотни раз. Одно или два резких, неприятных слова в мой адрес – и Ай, стремительная, как рассерженная кошка, налетает на задиру с кулаками. В какой-то момент вся школа просто поняла, что легче держаться от меня подальше, потому что никакие разговоры родителей о недопустимости драк её не трогали. Кузены не отвечают, но мне уже не нужен ответ. Всё ясно. Я останавливаюсь и бросаю взгляд за плечо, в сторону, где остался дом. — Я пойду домой, пожалуй… — Не придумывай! — восклицает Роэлл слишком живо и обхватывает мои плечи сильной ручищей. От него пышет жаром, как от горна. — Они догонят, вот увидишь. Знают же, где мы будем! Через Шлак мы доходим до забора, отделяющего Двенадцатый от свободных лесов, и Берди показывает, в каком месте отогнуть секцию забора, чтобы оказаться там, снаружи. А там, снаружи, между забором и лесом, раскинулась Луговина – широкое поле с зелёной травой по колено. Весна была влажной, и меж зелени до сих пор видно мазки диких цветов. Мы устраиваемся в стороне от забора, в низине, садимся прямо в траву и просто дышим свободой. Разговор старших оживляется, они снова говорят о вечере в Деревне Победителей. Роэлл уговаривает старшего брата взять его с собой, тот фыркает и напоминает, что он ещё не дорос. Я не участвую в обсуждении. Нам с Ай всё равно не позволят пойти. А остальные пойдут. Отпраздновать начало ещё одного года, в котором мы будем в безопасности. Если будем. В какой-то момент Берди, сидящая по мою левую руку, вдруг ныряет рукой в свою сумку и раздаёт каждому по небольшой круглой булочке с сухофруктами и тонким слоем сахарной глазури, каждая завёрнута в тонкую коричневую бумагу. Я кладу свою на ладонь. Она едва-едва тёплая, румяная, мягко пружинит под пальцами. Свежая. Слишком дорогая покупка – учитывая, что кузина достала сразу шесть. Я присматриваюсь лучше – и точно, на зеленоватой ткани сумки находится маленькое бурое пятно. Кузина Берди – превосходная охотница. И одна из немногих, кто осмеливается заходить в лес. Её отец был из Шлака, из бедной семьи, и охота для него была способом выжить. У Берди нет такой необходимости, но она оттачивает полученное от него мастерство и меняет добычу у торговцев. Или приносит её в Шлак, когда в плохое время из-за низкой выработки шахтёрам задерживают выплаты, и их семьи умирают от голода. — Когда ты успела? — спрашивает Эррен восхищённо, разламывая свою булочку пополам и утыкаясь в ароматную мякоть носом. — Встала на рассвете, — пожимает плечами Берди. — Пекарь любит белок, так что… Ешь, Аш, не стесняйся. Я киваю, но не тороплюсь, заворачиваю булочку обратно в бумагу и сую в карман. Ай любит их больше всего. Сразу она съедает только половину, вторую же оставляет на потом. Ай и Куэ так и не появляются. Каждый раз, когда я порываюсь уйти домой, кто-то из кузенов находит слова, чтобы убедить меня остаться, но волнение растёт. Они знают больше меня. Они все заодно, как всегда. Мы наконец возвращаемся домой к обеду. Уже вовсю пахнет кроликом – фирменным блюдом дяди Искарти, а значит, утром Берди добыла не только белок. — Мы вернулись! — кричит кузина зачем-то на весь дом. Это только укрепляет мои подозрения. Я чувствую, как отчаянно колотится сердце в груди, собираюсь броситься к лестнице и взлететь наверх, ворваться в комнату, но… Крик привлекает внимание. Ай выглядывает из гостиной, и меня волной накрывает облегчение. — Ай! — Я кидаюсь к ней, хватаю за плечи и изо всех сил прижимаю к себе, надеясь, что от ощущения её знакомого живого тела это волнение наконец исчезнет. — Почему ты не пришла! Она обнимает меня в ответ, как всегда, крепко, похлопывает по спине. От неё как-то странно пахнет. Стиральный порошок и масло на месте, но вот что-то ещё… не могу разобрать. — Извини, мы слишком долго возились с этим глупым платьем, а затем решили помочь на кухне. Наконец здесь, когда мы снова рядом, я понимаю, что именно так меня беспокоило. Это было похоже на плохой исход Жатвы. Было похоже на то, что ждёт меня, если вдруг сегодня вытянут имя Ай. Её не будет рядом. Всё станет бессмысленным и пустым, если она… Резко выдыхаю, стискивая объятия сильнее. Наверное, это дискомфортно, но Ай не протестует. — Всё хорошо, — говорит она мне на ухо. — Всё, мы оба здесь. Совсем рядом прочищает горло Куэ, напоминает, что пора обедать, и нам приходится расцепиться. Только за столом я обращаю внимание на то, как странно выглядит Ай. На ней платье – уже для Жатвы, светлое, в цветочек, то же самое, что она надевала на день рождения весной. Синяк выбелен пудрой, если не знать, куда смотреть, ни за что не увидеть. Но не это самое странное: на её голове повязан платок. Бабушкин, тёмно-синий, с вышитыми золотистыми звёздами и кольцами. Хмурюсь в недоумении, но не успеваю спросить, потому что мама наконец опускает в центр стола блюдо с кроликом и картошкой. После обеда до выхода остаётся меньше получаса. Я поднимаюсь в комнату, чтобы переодеться, и вдруг понимаю, какой такой новый запах уловил от Ай. В комнате пахнет тем же, только сильнее: чем-то неуловимо травянистым, терпким, как то нечто в банке, которое Берди отдала Ай утром. Тороплюсь переодеться. За год я почти не вырос, поэтому сегодня ныряю в ту же светлую рубашку с короткими рукавами и коричневые брюки, что и в прошлый год. Мне не нравится. С куда большим удовольствием завернулся бы в чёрное, траурное, что-то, что больше бы соответствовало случаю, но ─ нельзя. Капитолий считает Жатву праздником. Капитолий требует, чтобы дистрикты праздновали тоже. И дистрикты, сжав зубы, подчиняются.

***

Меня трясёт. — Идите сюда, — говорит Куэ и притягивает нас с Ай в объятия. Я шумно, с хрипом в груди, дышу ей в плечо. Остальные подходят тоже, присоединяются молча. Мы превращаемся в переплетение рук, дыханий, сердцебиений. Сжимаем крепко. Ай, я, Куэ, Берди, Фол, Роэлл. Чем бы ни закончилась эта Жатва, в следующем году всё будет иначе. Даже если все мы переживём эту Жатву, эти игры… Куэ и Фолу восемнадцать. Это последний год, когда они могут быть выбраны. Уже завтра они будут свободны. Берди шестнадцать, у неё впереди ещё две Жатвы. Роэллу пятнадцать, у него впереди – три. В конце концов, в нашу последнюю Жатву, через четыре года, мы с Ай останемся одни. Но это всё только если мы переживём эту. На меня снова находит дрожь при мысли, что чуть больше, чем через час, я могу потерять любого из них. Или быть потерянным сам. Кадры из ночного сна, полного темноты и светящихся диких глаз, снова возникают перед глазами. — Ты будешь в порядке, — горячо шепчет Ай мне на ухо. — Я клянусь. Я усмехаюсь и киваю, отказываясь верить. В день Жатвы клятвы официально необязательны к исполнению. В конце концов нам приходится расцепиться, но Куэ становится меж мной и Ай и берёт нас за руки. Это тоже часть традиции. Она вела нас за руки на нашу первую церемонию, когда нас обоих тошнило от волнения, и она ведёт нас каждый год. Чем ближе к площади, тем громче, тем тревожнее шум. Сомнительный праздник вот-вот достигнет апогея. Капитолийцы на площади торопливо завершают последние приготовления: выставляют свет, поправляют экран, проверяют работу камер. Дети в лучших нарядах занимают центр площади, каждая возрастная группа в своём ограждении. Снаружи – остальные. Взрослые. Родители потенциальных трибутов, те, кто уже отбоялся, и те, кому посчастливилось никогда не испытывать этого изнуряющего страха за своих детей. Худшие из нас по углам принимают последние ставки. Мы останавливаемся в нескольких шагах от начала площади. Родители смотрят на нас. Глаза отца на мокром месте, хотя он заставляет себя улыбаться, чтобы нам было легче. Мама высоко поднимает подбородок и хмурится. — Вы будете в порядке, — повторяет она, как заклинание, и по очереди касается наших лиц. — Да, мама, — отзывается Ай и вдруг, отпустив руку Куэ, прижимается к её груди щекой, как когда-то в детстве, сжимает в кулаке папину рубашку. Мамина ладонь с секундным удивлённым опозданием ложится на её закрытый платком затылок. — Нас не вытянут. Рядом дядя и тётя прощаются со своими детьми. Мы все надеемся, что это только на час, который займёт церемония. Папа смотрит на меня, словно ожидает, что я и в этом последую за Ай – захочу попрощаться, но я сдержанно качаю головой. Пока у меня есть силы, чтобы держаться, но, если хоть на мгновение почувствую себя маленьким… всё, точно разрыдаюсь. Нам этого не нужно. Куэ доводит нас с Ай до столов с миротворцами, которые отмечают наше присутствие, и мы ждём свою очередь. — Что это за платок? Зачем? — тихо спрашиваю я. Это на неё не похоже. Она любит свои прекрасные волосы, похожие на золото, и на Жатву обычно просит Куэ уложить их как-нибудь высоко и красиво. Сестра не отвечает. Она хмурится, глядя куда-то в сторону сцены. И не просто хмурится – в её глазах под сведёнными бровями плещется настоящее бешенство. Оборачиваюсь, чтобы проследить, кто удостоился такой реакции, и вижу Элиана Казо. Он стоит на верхних ступенях Дома правосудия и руководит рабочими, которые расставляют две стойки со стеклянными кубами, до половины наполненных свёрнутыми бумажками. — Паршивый ублюдок, — шипит Ай. Элиан Казо поправляет свой кричаще-золотой костюм и проводит ладонью по идеальной волне светлых волос. Капитолийский пижон. У Жатвы в Двенадцатом его лицо. Уже года четыре, кажется, он приезжает сюда, чтобы тянуть имена и отправлять детей на смерть. Я жду резкого окрика Куэ – она запрещает нам ругаться. — Ублюдок, — кивает она вместо этого. Это настолько неожиданно, что моя шея хрустит, когда я резко поворачиваю голову. — Что? В этот момент подходит моя очередь, и я снова остаюсь без ответа. После того, как нас отмечают, приходит время расстаться. Куэ ещё раз отрывисто обнимает нас, точно боится, что не сможет повторить этого, и, как и мама, проговаривает, что мы в безопасности. При этом она смотрит на Ай. Я снова чувствую между ними что-то, что не могу облечь в слова. — Ничего не бойтесь, — говорит Куэ напоследок. — Что бы ни произошло, не позволяйте им увидеть ваш страх. Держите головы высоко. Куэ уходит назад, в зону восемнадцатилетних. Порядок Жатвы – чем младше, тем ближе к сцене. Дурная ирония, наверное, намёк на то, что с каждым годом мы всё ближе к безопасности. Иллюзорно, конечно. Мы с Ай оборачиваемся, чтобы взглядами проститься с остальными. Они все останутся за нашими спинами. — Айрен! Римм спешит к нам, пробираясь мимо своих приятелей из ограждения для шестнадцатилетних. Вообще-то это запрещено до окончания церемонии, но сыночкам главных миротворцев, видимо, правила не писаны. Я смотрю на Ай, не совсем понимая, стоит ли останавливаться, однако она лишь крепче сжимает мою руку и тащит за собой вперёд. Её челюсти напряжены, а глаза мечут молнии. — Айрен! Прошу тебя, я должен сказать!.. Она дёргает головой и ускоряет шаг. Римма наконец задерживают и заставляют вернуться обратно. Нам с Ай нужно разойтись. Ей налево, к девочкам, мне – направо, к мальчикам. Жатва вот-вот начнётся. Она оборачивается ко мне, сжимает мои ладони в своих. — Встретимся после? — сбивчиво шепчу я. — Встретимся после, — с крошечной заминкой обещает она.

***

Жатва начинается, а я думаю про Элиана Казо. Его слишком жизнерадостный голос, напоминающий нам о Тёмных временах, о восстании и каре, через микрофон разносится над всей площадью. У всех дистриктов есть сопровождающие от Капитолия. Они проводят Жатву, они тянут имена трибутов, они потом мелькают по телевизору в сюжетах об играх. У нас это Элиан Казо. У всех дистриктов есть менторы. Бывшие трибуты, победившие в играх, и вынужденные возвращаться в них каждый год в качестве наставника новичков. Они должны помогать со стратегией и находить спонсоров. Идея, наверное, хорошая, но есть проблема: в Двенадцатом нет живых победителей. Единственный победитель из Двенадцатого умер задолго до нашего рождения, я не знаю даже имени. По правилам ментор необходим, так что Капитолий счёл, что вправе назначить своего человека. Но зачем тратить ресурсы на маленький, бедный, скучный дистрикт, который производит трибутов, умирающих в числе первых? Так что, да, у нас это Элиан Казо. Человек-два-в-одном. Элиан Казо капитолиец, и одного этого уже достаточно, чтобы мы терпеть его не могли. Но ни Ай, ни Куэ никогда прежде не были настолько резки в суждениях. Наш ментор-сопровождающий так себе справляется со своими обязанностями, если ни разу не привёз никого обратно. Это ли причина? На экране, поднятом над Домом правосудия, показывают пропагандистский ролик об истории Панема. Кажется, он новый. Трудно сосредоточиться на сменяющихся кадрах, назначение которых мы усваиваем ещё в детстве: Капитолий победил, мы проиграли. И будем платить за это до конца наших дней. — А теперь самое время перейти к тому, ради чего мы все здесь собрались! — Казо подмигивает в камеру и смеётся. Ответом ему служит лишь завывающий ветер. Капитолий, может, и победил, но мы всё ещё можем не участвовать в этом торжестве. Не делать вид, будто каждый из нас не считает секунды до окончания пытки. Казо и телевизионщикам плевать. Они всё равно всё извратят на монтаже, добавят нужные звуки и кадры. Если они захотят, то покажут, как все мы тут бьёмся в экстазе от мысли, что двоих детей сейчас отберут в жертву. — По традиции, дамы вперёд! — С этой избитой фразой Казо подходит к тому стеклянному кубу, что слева. У меня вдруг перехватывает дыхание. Лёгкие хрипят и сжимаются, выдавливая кашель. Непослушной рукой я сую леденец от тёти в рот и заставляю себя медленно вдохнуть носом. Не время, Аш, нет. Ай, Куэ, Берди. Мне есть, кого терять. Три. Семь. Пять. Пятнадцать жребиев на женскую часть моей семьи. Сердце отбивается в ушах. Все странности, замеченные за сегодня. Поведение Ай, крики Римма, заговор старших… Я думаю об Ай. Я смотрю, как Казо театральным жестом засучивает правый рукав и ныряет ладонью внутрь, как назло долго, от старания высунув язык, копошится. Выбирает, чтоб его, тот самый сложенный лист. — Готовы? — с придыханием спрашивает он в микрофон. Сглатываю. Леденец неприятно скользит по горлу. Казо разворачивает бумажку. Секунда истины. — Альва Морган! Не Ай. Не Куэ. Не Берди. — Есть добровольцы?.. В Двенадцатом не бывает добровольцев. Я не слышу, что там Казо бормочет дальше. Ноги, внезапно такие слабые и лёгкие, покачиваются. Парень по соседству вынужден поймать меня за локоть, чтобы я не свалился на него. Бормочу слова благодарности, улыбаясь, как последний идиот, от этого облегчения, которое шумит в голове. Не Ай. Не Куэ. Не Берди. Они будут дома, целые и невредимые, ещё целый год. Я поворачиваю голову и пытаюсь высмотреть Ай среди чужих голов, увидеть её лицо, поделиться своей радостью, но вижу только её профиль. Она смотрит вперёд, на экран, на который выводят лицо Альвы Морган, и крепко сжимает зубы. Казо, кажется, называет следующее имя. Я всё ещё не слышу толком слов, но по тому, как все смотрят на меня, понимаю, чьё имя прозвучало. Моё.

***

Мои ближайшие соседи отшатываются на шаг, словно быть выбранным – заразно. Осознание бьёт по голове тяжёлым камнем. Моё имя. Оно только что прозвучало на всю площадь. На весь дистрикт. На весь Панем. Несколько секунд я не могу двигаться. Тело просто деревенеет, как в одном из сотен кошмаров, в которых это происходило, и всё же ни один из них не был в состоянии подготовить меня к реальности. Во сне время растягивалось, как патока, и я вяз в нём, как муха. В реальности меня толкают в плечо. И я иду. Один шаг, другой, третий – каждый следующий даётся чуть легче предыдущего. В голове звучит напряжённый голос Куэ: «Не позволяйте им увидеть ваш страх». Последняя доступная нам форма протеста. Я протестую, поднимая подбородок и скрывая дрожь. — А вот и наш второй трибут! — восклицает Казо счастливо, хватая меня под руку и подтаскивая к себе ближе. С другой стороны на том же расстоянии от него так же стоит Альва. Я впервые вижу площадь с этой точки. Сотни лиц, обращённых ко мне. Я знаю, о чём они думают, потому что сам думаю о том же. Я покойник. Это удивительно успокаивающая мысль. Она очевидна. Смерть неизбежна. Я не переживу и суток на арене. Поднимаю взгляд выше лиц, на слепые окна противоположного здания, и пытаюсь покинуть свою голову. — Вы знаете, что я спрошу, но это должно… Продолжение прерывается истошным воплем: — НЕТ! Это голос моей сестры. Я вздрагиваю и пытаюсь нашарить взглядом Ай, но… Лицо Ай бледно до синевы, сжатые губы подрагивают, но её взгляд остёр и твёрд. Она не смотрит на меня. Она смотрит, как прежде, на экран над моей головой. — Нет! — отчаянно кричит Куэ и рвётся выйти в коридор между половиной мальчиков и девочек, ведущей к импровизированной сцене. — Я доброволец! — Нет, — говорю я, но сухое горло гасит звук. Казо, кажется, вот-вот взорвётся от восторга. Часть камер, установленных по всему периметру площади и на близлежащих крышах, поворачиваются и наверняка берут лицо Куэ крупным планом. Её щёки блестят от слёз, а грудь стремительно взлетает и опадает. — О-о! — тянет Казо радостно. — Какая драма! Двенадцатый, у нас доброволец! Ты надумала занять место Альвы? — Нет, — качает головой Куэ и злым жестом стирает слёзы. Её подрагивающий палец указывает на меня. — Его. Я хочу поехать вместо него. Я вижу лицо Ай. Я не могу не посмотреть. Она выглядит напуганной, оборачивается, пытается посмотреть на Куэ. Всё внутри меня трепещет и сжимается в детском нелепом вопросе. Мне хочется спросить: почему, Ай?.. почему только Куэ?.. Я не хочу, чтобы хоть кто-то из них занял моё место. Только не они, нет, они должны остаться дома, быть в безопасности, повзрослеть и прожить долгую жизнь, так правильно, так хорошо, я надеюсь, что Куэ не позволят. Но Ай… почему?.. Казо тяжело вздыхает в микрофон и расстроенно трижды цокает. — Увы, дорогая, правила здесь однозначны: девочка вместо девочки, мальчик вместо мальчика. Так что я ещё раз спрошу: кто-нибудь из юношей хочет занять место Ашерона? — Нет, пожалуйста, пожалуйста! Аш! Аш! Куэ кричит снова и бежит. Я никогда не видел её такой. Отчаянной, потерявшей голову, залитой слезами, как горем. Когда она вырывается из ограждения своего возраста, к ней устремляются миротворцы, но Фол успевает первым. Он хватает её поперёк талии и прижимает к себе. Она колотит сжатыми кулаками по его груди, плечам, бьёт пяткой. Фол привык работать с металлом. Он держит крепко. Мои слёзы чертят обжигающие дорожки по щекам. Сердце жмётся в щемящей боли и признательности. Я не замечаю, как делаю бездумный широкий шаг, и прихожу в себя только когда в мой локоть болезненно вдавливаются пальцы. Казо. — Не вздумай, парень, — шипит он мне в ухо. — Сделаешь хуже. У меня трясутся руки. Жатва заканчивается. Меня и Альву под присмотром миротворцев тащат в Дом правосудия, где мы будем ждать последнего прощания с нашими близкими. Уходя, я не могу не посмотреть назад снова. На свою сестру. На свою Ай. На своего близнеца, которая обещала не позволить мне умереть и которая не удостоила меня и взглядом. Я вижу, как на ветру покачиваются края её нелепого платка, а затем дверь Дома правосудия закрывается за моей спиной.

***

Комната, в которую меня приводят, выглядит как иллюстрация одной из тех старых книг, написанных и изданных ещё до начала Тёмных Времён, которые дед сохранил от времени и уничтожения в том чемодане. Мама говорила, кажется, что они назывались английской литературой. Из этих же книг я знаю, что тот диван с ромбической каретной стяжкой называется честерфилд. Он стоит близко к камину, рядом с высоким торшером. И вазы, фигурки на полках вдоль стены, книжные корешки, низкие столики – так много всего, что у меня рябит в глазах. Филиал Капитолия прямо в сердце Двенадцатого. Капитолий. Господи. До меня медленно начинает доходить. Моё имя прозвучало на Жатве. Меня вытянули. Я – трибут. Я – покойник. Во второй раз эта мысль не такая успокаивающая, как в первый. Я отчётливо ощущаю каждый судорожный удар сердце, сильный, словно пытающийся достучаться до кого-то снаружи. Дверь наконец открывается, и я поворачиваюсь рывком, едва не путаясь в ногах. — Ашерон! — Мама стискивает меня с такой силой, точно собирается спрятать между рёбер. Я отвечаю на объятие, но ничего не могу с собой поделать: смотрю поверх её плеча на дверь, считаю глазами входящих, но… — Где Ай? — спрашиваю, едва ворочая языком. Родители, тётя и дядя. И больше никого. Ничего не понимаю. Это невозможно. Ай… Ай должна быть здесь. Ай и Куэ, конечно, они не могли, не могут, не оставят меня без прощания, боже, что… — Дыши, Аш! — строго приказывает тётя и до боли сжимает мою ладонь. Это помогает. Я со свистом втягиваю воздух, слабо киваю. — Сёстры придут после нас, — успокаивающе говорит папа, растирая круги на моей спине. Его голос слишком ровен и глубок, и он избегает смотреть мне прямо в глаза. — Куэ… нужно перевести дыхание. Я помню. Я вижу – даже сейчас я вижу перед собой её лицо, искажённое гневом и горем, и слышу, как она кричит. Выдыхаю медленно. Ей не позволили занять моё место. Нужно думать об этом. Куэ останется дома. — Где Ай? — спрашиваю снова. Она нужна мне здесь. Это отчаянно, глупо, по-детски, но мне нужна её рука в моей ладони. Хотя бы на эти жалкие несколько минут, которые нам позволят. Нам же позволят? Я не знаю, не помню, сколько людей могут посетить трибута прежде, чем придёт время входить в поезд. Наша семья может получить крошечное, минимальное преимущество: мои родители учат не только детей, но и некоторых миротворцев, готовящихся к офицерским экзаменам, а аптека тёти единственная в городе, поэтому они неизбежно приходят к ней с болезнями и травмами. Если на дежурстве кто-то из нужных людей… Мы не можем на это рассчитывать. Я не могу. — Я люблю тебя, — говорит мама и держит моё лицо в ладонях. Я впервые за годы вижу, как слёзы блестят в уголках её глаз. — Ты знаешь это? Я киваю. Я знаю. — Что бы ни было, Аш, мы гордимся тобой, — говорит папа, и его рука на моём плече дрожит. Нет ни напутствий, ни советов на будущее. Меня просто держат, обнимают, глядят. Прощаются. Мы все знаем, что это билет в один конец. Я не смогу вернуться. Только не я – тощий слабый мальчишка из Двенадцатого, который не сможет пробежать стометровку, не закашлявшись. Как сказали бы подпольные букмекеры: «пацан серьёзный кандидат на первую смерть в сезоне». Они прощаются. И мне мучительно стыдно, что я не могу как следует сосредоточиться на их словах, потому что гипнотизирую взглядом дверь. Почему Ай не появляется? Она обещала, что не позволит мне умереть. В клятвы, данные в день Жатвы, верить нельзя, все знают. Но Ай никогда не давала клятв и обещаний, которые бы не исполняла. И часть меня отчаянно хочет верить, что что-то сможет измениться к лучшему. А потом я вдруг думаю о том, как, должно быть, она себя чувствует. Что, если бы это я был тем, кто должен проводить своего близнеца на смерть? Одна только мысль – и всё внутри сжимает в огромной ладони. Я думаю, что умер бы на месте. В дверь снаружи дважды отрывисто стучат. Мы вздрагиваем. Время вышло. — Мама… — Я смотрю на неё во все глаза, пытаюсь запомнить и одновременно сделать так, чтобы она забыла. Они выходят, но я не долго остаюсь один. Дверь снова распахивается, и слёзы надежды и облегчения наконец капают с моих ресниц. Первыми, кого я вижу, становятся Берди и Куэ. Они входят в проём боком, придерживая Ай, полубессознательно повисшую между ними. — Ай! — восклицаю я, успевая испугаться до смерти. Берди ногой захлопывает дверь и шипит тихо: — Быстрее! Ай тут же выпрямляется и твёрдо встаёт на ноги. Её глаза находят мои – и они снова совершенно сухие, хотя и выглядят покрасневшими. Она не торопится обнять меня, взять за руку, нет. Она суёт свою руку в карман и всовывает мне в ладонь что-то маленькое. Я слишком ошеломлён её действиями, чтобы сопротивляться или хотя бы думать. — Пей, быстро, — говорит она жёстко. Это маленький бутылёк, размером с мизинец, не больше. Я опрокидываю его в себя одним глотком и морщусь. Вкус знакомый и противный донельзя, концентрированный, всё лицо идёт волной омерзения. Я закашливаюсь. Голова идёт кругом, от волнения и слёз картинка в глазах плывёт. Куэ, кажется, расстёгивает верхнюю пуговицу моей рубашки. Это помогает, дышать легче, и я бормочу слова благодарности. Куэ больше не кричит и не рыдает, как на площади. Напротив, у неё холодное, отрешённое лицо, будто запертое на пудовый стальной замок. Перевожу взгляд. У Берди и Ай лица такие же. — Я не хочу, Ай, — срывается с губ постыдное. — Я знаю, — кивает она. — Всё будет хорошо. Я слышу пульс в ушах. Ноги покачивает, пустой бутылёк падает на пол, с тихим звуком катится по полу. Ай, ругаясь, ныряет вниз, чтобы его найти. Кажется, меня трогают. Я чувствую Куэ и Берди рядом, ловлю их руки, пытаюсь говорить что-то, но зрение медленно гаснет и проявляется вновь, мысли вязкие. — Ты быстро бегаешь, — говорит Берди. Что? — У тебя всё в порядке с координацией и ловкостью, — вторит ей Куэ. О чём они говорят?.. — И меткостью. Я учила тебя обращаться с копьём. — Голос Берди отдаётся эхом в моей голове. — Покажи им, что ты делаешь с ножами, и они обеспечат их тебе на арене. Я чувствую странные рывки на руках и ногах, пытаюсь сопротивляться, дёргая конечности на себя, но они слишком слабы. Становится холоднее. А сестра и кузина почему-то продолжают: — Держись подальше от профи. — Помни: все союзы на арене временные. — Экономь еду. Не жги костры: свет и дым привлекают внимание. — А если не обойтись, не бери хвойное дерево. — И, ради всего святого, порази всех в Капитолии. Сделай так, чтобы они умоляли этого кретина Казо принять их спонсорские подарки. Мне хочется сказать: зачем, зачем вы говорите это мне? Половину жизни, если не больше, я провёл в постели на вечных больничных в компании дедушкиных книг, карандашей и бумажных листов. Я был в лесу всего трижды, и то, тогда больше собирал на опушке лекарственные травы, потому что Берди и Ай слишком волновались, что я потеряюсь, если увяжусь за ними. Я не умею бегать, охотиться, метать ножи и поражать сердца. У меня даже друзей нет за пределами тех, кто связан со мной кровью. Ни единого, за все четырнадцать лет. — Что… что вы несёте? — спрашиваю с трудом. Язык почему-то такой же тяжёлый, как всё остальное. — Я поняла, — ворчливо отзывается Ай вдруг. Нет. Подозрение – невозможное, немыслимое, чудовищное – колет прямо в грудь. Я резко встряхиваю головой, из последних сил концентрируя своё внимание. И внезапно нахожу себя раздетым, сидящим на том самом диване-честерфилде. А Ай… Моя Ай, моя безбашенная, сумасшедшая, дикая Ай, уже в моей рубашке на плечах, торопливо подтягивает на бёдрах мои брюки. Нет. В дверь стучат. — Время, — напоминает смутно знакомый голос одного из миротворцев. — Ещё минута! — восклицает Куэ нервно. С ней не спорят. Я качаю головой, глядя на то, как Берди торопливо, но тщательно помогает Ай разгладить воротник и заправить полы рубашки за пояс, как обычно делаю я. А Куэ рывком через голову натягивает на меня её платье. — Ай, — зову я. Голос не слушается, получается так же тихо, как шелест листьев за окном. Ай ныряет ногами в мои ботинки. Куэ хватает мою бессильную руку и, без труда преодолевая сопротивление, всовывает в рукав. Это сон. Это один из тех жутких кошмаров, которые мучают меня накануне Жатвы. Я проснусь в холодном поту, в своей постели, со сбитым дыханием, и Ай снова сядет рядом, чтобы развеять мой страх. Она не будет… — Готово, — говорит Берди, отступая от Ай на шаг. У них троих похожие лица – бледные, с истерзанными обкусанными губами, решительные. Я думаю об этом тупо, на фоне. Как я мог не заметить?.. Наконец, Ай поворачивается ко мне. И стягивает с головы бабушкин платок. Мне физически больно. Потому что её волосы – её прекрасные, роскошные золотые волосы длиной до талии – теперь… они обрезаны неаккуратными короткими прядями, неровными, будто руки, держащие ножницы, отчаянно дрожали. И они больше не золотые. Они чёрные и тускло блестят в слабом свете. Они выглядят, как мои. Я будто смотрю в зеркало – так кажется первые несколько секунд. Потому что я никогда не выглядел таким взрослым, серьёзным и решительным. — Я обещала тебе, — говорит Ай тихо, подходя близко, и накидывает платок на мою голову, — что ты будешь в порядке. Губы жжёт от соли. Качаю головой. — Куэстина, у вас нет всего времени мира! — шипит тот же миротворец из-за двери. — Идём! — шипит она в ответ. Куэ и Берди помогают мне встать. Я чуть качаюсь, но стою на ногах, и Ай наконец обнимает меня. Несмотря на обстоятельства, несмотря на всё, что нас ждёт, это объятие наконец ощущается домом. — Не надо, — прошу едва слышно. — Ай, нет… — Мы будем в порядке, Аш. Я обещаю. Мы встретимся после. Я люблю тебя. Куэ и Берди сжимают её ладони – в последний раз, а затем подхватывают меня под руки и тянут наружу. Меня трясёт, ноги не держат, и фактически я повисаю на них также, как Ай. На мне её платье и платок, скрывающий волосы. Я вспоминаю, как совсем недавно думал о том, как бы чувствовал себя, если бы провожал Ай на игры. Я не умер. Но я хочу умереть.