Иней

Полигон встретил его тишиной и пустотой. Грустью кольнуло в самое сердце от осознания одиночества. Раньше Иней любил это время – поздний вечер, когда никто не дёргает, не смотрит на часы, не задаёт вопросов. Только он, бетонные стены и лёд, который он учился держать. А теперь он ждал чужого присутствия. Надеялся. Он прошёл в центр, встал, закрыл глаза. Выдохнул. Лёд пополз от ног сплошным зеркалом, цепляясь за отметки на покрытии. Четыре метра. Края неровные, рваные, но плотные. Четыре – его максимум в самое лучшее время, когда он был в абсолютной форме. Сегодня он чувствовал, что может еще больше. Иней собрался, добавил холода. Лёд дёрнулся, пополз дальше. Четыре двадцать. Четыре пятьдесят. Почти пять. Иней открыл глаза, тяжело дыша. Пять метров. Ровно. Края всё ещё рваные, но площадь держалась. Он никогда не добирался так далеко. Странно. Может, это от того, что последние дни он был не таким напряженным? Или от того, что внутри стало чуть теплее? – Ого, – раздалось сзади. – Твой радиус вырос. Иней не обернулся, но внутри радостно екнуло. И сразу же сердце забилось быстрее. Он узнал этот голос, всегда бы узнал. Тёплый, мягкий с вечной насмешливой ноткой. – Опять не спишь, Голиков? – Слежу за твоим прогрессом, Иней Океанович. Мир подошёл, остановился на границе замерзшего участка. В привычных шортах, сланцах и огромной футболке, которая сегодня была тёмно-зелёной. Волосы, влажные после душа, стянуты в хвост, несколько прядей выбились на лоб. Веснушки в свете ламп казались особенно яркими. Иней наблюдал из под ресниц. – Пять метров? – спросил он, присматриваясь к краю льда. – Почти. – Отличный результат. Иней хмыкнул, опустил руки. Лед сверкал под лампами. – У тебя там Вихрь опять храпит? – Угу. Я уже и беруши пробовал, и подушкой закрывался. Бесполезно. – Мир вздохнул, провёл рукой по волосам, сбивая хвост ещё больше. – Я уже думал подушкой его придушить насовсем, но меня же тогда выгонят. – А ты все спланируй заранее, подготовь алиби. – Скажу, что у тебя ночевал. Ты же подтвердишь? Иней хмыкнул и отвернулся, не в силах больше смотреть. Мир шагнул на лед, и под его сланцами тонкая корка жалобно хрустнула, пошла трещинами. Иней почувствовал, как тепло от Мира растекается по полу, добирается до него, заставляет лед таять быстрее. – Ты результаты моей тренировки портишь, – сказал Иней насмешливо. – А ты весь полигон опять выморозил напрочь. Считай, мы квиты. Мир прошёл в центр, встал напротив. Теперь между ними было меньше метра. Иней чувствовал, как сердце начинает биться еще сильнее. – Покажешь, что умеешь? – спросил он, кивая на руки Мира. – Не фаерболы, я их видел, а что-то новое? Мир улыбнулся. Хитро, почти заговорщицки. – А ты заметил, что я не только фаерболами балуюсь? – Ага, ты еще красиво сгораешь. Я очень замечательный, если ты не понял. Мир отошёл на пару метров, встал боком, примериваясь к ближайшей мишени в полутора метрах от него. Иней видел, как меняется его лицо – становится спокойным, почти отрешённым. А потом из его ладони вырвался огонь. Не сгусток, не шар – поток. Непрерывный, ровный, тянущийся вперёд. Он был ярким, рыжим, с синеватым отливом у основания, и он слушался Мира так же легко, как тот дышал. Поток бил точно в мишень, немного не в центр, но все же. Иней смотрел, завороженный. Мир повел рукой, и поток изогнулся, перемещаясь точно в центр. Он не разбрызгивался, не рвался – он был единым целым, продолжением его руки, его воли. – Это сложнее, чем кажется, – сказал Мир, глядя только на огонь. – Держать ровно, не давать распадаться: он так и норовит ускользнуть и вильнуть. Я только учусь. – Выглядит впечатляюще. Мир опустил руку, огонь погас. В зале стало темнее. – Спасибо. Я стараюсь. Он подошёл ближе, и Иней вдруг заметил, как напряжены его плечи, как тяжело он дышит. Новый приём отнимал много силы. – Устал? – Немного. – Мир потёр лицо ладонью. – Но это приятная усталость. Они сели на скамейку. Иней достал термос, налил чай. Протянул Миру. Их пальцы встретились – Иней тут же отдернул руку. Сам не понял, почему. Просто от прикосновения по коже побежали мурашки, и сердце пропустило удар. Мир не заметил. Или сделал вид. Отпил чай, поморщился. – Ледяной. – Ты всегда просишь холодный. – Но не до такой же степени, чтобы хрустеть льдом. – Увы, сегодня получилось так. Могу только подлить из термоса сверху. Мир хмыкнул, но пить не перестал, как и не протянул кружку обратно. Они сидели молча. Иней смотрел на свои руки – бледные, длинные пальцы, чуть дрожащие после тренировки. Краем глаза следил за Миром. За тем, как он держит кружку – обеими ладонями, охлаждаясь. За тем, как его сильные пальцы сжимают керамику. За тем, как веснушки на предплечьях выглядывают из-под рукава футболки. – Мне одобрили ипотеку, – нарушил молчание Иней. – Ты скоро переедешь? – голос Мира звучал глухо. Иней кивнул. – Ну не так скоро, пока не найду хороший вариант. Я хочу нормальную двушку, с полноценной кухней, коридорчиком, двумя отдельными комнатами. На будущее чтобы хватало. – На будущее, – повторил Мир. – Звучит серьезно. – Я же серьезный человек. – Я это знаю. Они снова замолчали. Иней чувствовал, как Мир смотрит на него – изучающе, внимательно. От этого взгляда хотелось отодвинуться. И одновременно – придвинуться ближе. – Слушай, – Мир вдруг повернулся к нему всем телом. – Пока ты не переехал... можно я буду к тебе ночевать забегать? Когда совсем невмоготу с Вихрем. Не каждый день, конечно. Но иногда. Он спросил это так просто, будто речь шла о том, чтобы взять в долг соль. Иней хотел бы сказать «нет». Но он вспомнил то утро. Как Мир обнимал его во сне, как дышал в плечо, как было тепло. Как он сам смотрел на его лицо и боялся дотронуться. И понял, что не может отказать. – Забегай, – сказал он. Голос был ровным, спокойным, но внутри всё дрожало. – После девяти постараюсь быть дома. Мир улыбнулся. Не широко, не своей обычной солнечной улыбкой. А тихо, почти застенчиво. – Спасибо, Иней Океанович. – Да не за что, Голиков. Иней смотрел на серебристые лужи, которые расползались по полу от растаявшего льда. И думал о том, что, наверное, это и есть сдаваться. Не бороться, не держать дистанцию. А просто разрешить себе быть. Иней отвернулся. Посмотрел на часы на телефоне. – Мне пора. Завтра рано вставать. – Ага. – Мир кивнул. – Я тоже пойду. Они пошли к выходу. На пороге Мир остановился, обернулся. Иней почувствовал его руку на своем плече – лёгкое, почти невесомое касание. В горле пересохло мгновенно. – Иней, – сказал Мир. – М? – Ты сегодня... другой. Не такой колючий. – Это плохо? – Не знаю. – Мир убрал руку. – Но мне нравится. Он вышел в коридор первый. Иней остался стоять, чувствуя, как на плече всё ещё горит след от его пальцев. *** В комнате было холодно. Иней сел на кровать, обхватил колени руками. Он думал о том, что сказал Мир. «Забегать ночевать». Такое простое разрешение. А сколько чувств внутри оно подняло. Иней растянулся на кровати, уставился в потолок. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он почти понимал, почему. Почти понимал, что с ним происходит. И понимал, почему ему так важно, чтобы Мир приходил. Почему так тепло при мысли о его улыбке. Почему так хочется коснуться. Но не мог пока признаться даже самому себе. Он закрыл глаза. Вспомнил, как Мир смотрел на него сегодня на полигоне – серьёзно, почти испуганно, когда просил разрешения «забегать». Как сказал: «Ты сегодня другой. Не такой колючий». Как улыбнулся, когда Иней согласился. «Мне нравится». Иней повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла цитрусами и хвоей. Запах Мира. Он въелся в ткань за ту ночь, когда они спали вместе. Иней не менял наволочку. Не потому, что забыл. А потому, что не хотел. Сон подкрался на мягких лапах, укутывая блаженным теплом. *** На следующий день Мир пришел хмурый непривычно рано. Иней открыл дверь и сразу понял: что-то не так. Мир не улыбнулся, не ляпнул глупость с порога. Просто прошёл внутрь, бросил подушку на кровать, сел, уставился в стену. – Вихрю дали ещё один шанс, – сказал он глухо. – Ещё месяц. Если не исправится – выгонят. А пока я должен слушать его храп и делать вид, что меня это не бесит. Иней закрыл дверь. Подошёл к столу, сел. – Это временно. – Временно, – эхом отозвался Мир. – Всё временно. И твое присутствие в общаге временное, и мой покой временный, и Вихрь этот… – он замолчал, сжал кулаки. – Давай фильм посмотрим. Не всё же работать. Иней посмотрел на него. На уставшее лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как Мир гладит край одеяла. У Инея были бумаги, отчеты, очередное совещание. Но Мир сидел на его кровати, сжавшись в комок, и выглядел таким потерянным, что Иней не выдержал. – Хорошо, – сказал он. – Посмотрим с моего планшета, он стабильно ловит сетку. Мир поднял голову. Улыбнулся – слабо, но искренне. – Договорились. Они устроились на кровати. Мир забрался с ногами, прислонился к стене. Иней сел рядом, включил планшет, нашёл фильм, который назвал Мир. Тот придвинулся ближе. Иней чувствовал его тепло через свой свитер и его пижаму. И понял, что совершил ошибку. Он лежал на спине, держал планшет на вытянутых руках, смотрел в экран – и не видел ни кадра. Всё его внимание было приковано к тому, кто находился рядом. Мир дышал. Иней чувствовал это дыхание – ровное, спокойное, тёплое. Мир шевелился. Иней чувствовал, как двигается его плечо, как скользит ткань пижамы. Мир что-то говорил про героев фильма, смеялся. Иней не слышал слов. Только голос. Только интонации. Его тянуло делать дурные вещи. Дотронуться. Просто провести пальцами по плечу, по руке, по веснушкам на предплечье, которые были так близко. Наклониться и вдохнуть запах глубже. Зарыться лицом в эти кудри, которые вечно торчали во все стороны. Просто уткнуться носом в висок, всего лишь повернув голову и не двигаться. Иней замер. Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он не мог дышать. С трудом сделал глубокий вдох и понял, что это было критически неверным решением. Потому что запах Мира ударил в голову, и захотелось быть еще ближе. – Я покурю, – сказал он резко, откладывая планшет. Мир повернул голову, удивлённо посмотрел на него. – Ты чего? Фильм только начался. – Мне надо покурить, – повторил Иней, вставая. Голос был чужим, сдавленным. Он подошёл к окну, открыл форточку. Достал сигарету, прикурил дрожащими руками. Затянулся. Дым обжёг горло, но не помог. Сердце всё ещё колотилось, и в ушах шумело. Он не понял, когда Мир встал с кровати. Услышал только шаги, и вдруг Мир оказался рядом. Слишком близко. Пока он пытался отдышаться, глядя в стекло. – Ты чего? – спросил Мир, заглядывая в лицо. – Ничего, просто резко захотелось курить. Вредная привычка, знаешь ли. – Ладно, допустим, я поверил. Иней не ответил. Мир потянулся к сигарете в его руке. – Пахнет вкусно, – сказал он. – Дай попробую. – Раньше не пробовал? – спросил Иней. Голос неожиданно совсем сел. – Не, у нас все некурящие. – Мир взял сигарету, затянулся и ожидаемо закашлялся. Громко, отчаянно, почти выронив сигарету. – Дым на запах хорош, а на вкус гадость, – выдавил он, вытирая глаза, на которые навернулись слезы. Он отдал сигарету. Иней тут же затянулся сам. И в этот момент, глядя на Мира, на его раскрасневшееся лицо, на влажные от кашля глаза, на веснушки, которые были яркими на коже, он понял. Всё. Сердце сделало кульбит. Такой, что перехватило дыхание. Иней смотрел на Мира, на его губы, которые только что касались того же фильтра, и подумал: «Как же я хочу, чтобы он попробовал дым с моих губ». Он не сказал этого вслух. Как и то, что подумал дальше. Он произнёс про себя, по слогам, медленно, словно пробуя на вкус: «ты влю-бил-ся». Это было странным, чужим, почти неправильным. Но это было правдой. Мир нахмурился. – Ты так странно смотришь сейчас, – сказал он. – Мне неспокойно. Иней отвернулся снова. Сделал затяжку. И почувствовал, как горят щёки, уши, шея. Всё лицо было будто в огне. – Тебе плохо? – спросил Мир. – Дым проглотил, – выдавил Иней. Голос был сдавленным, совсем чужим. – Воды налить? – Нет. Мир помолчал. Потом сказал: – Пошли дальше фильм смотреть. Иней позволил себя утянуть за рукав свитера обратно на кровать. Он не сопротивлялся. Он лёг на свой край и уставился невидяще в планшет. Мир устроился рядом, что-то говорил про героев фильма, но Иней не слышал. Он смотрел сквозь экран и думал о том, что его мир рухнул. Не со звоном, не с грохотом – тихо, незаметно, в одну секунду. В ту, когда он понял, что хочет, чтобы Мир попробовал дым с его губ. Фильм закончился. Мир зевнул, потянулся. – Давай спать, – сказал он. – Завтра рано вставать. – Ага, – ответил Иней. Мир отвернулся к стене. Иней выключил свет. Иней долго не мог уснуть. Слушал, как Мир дышит – ровно, спокойно, уже во сне. И чувствовал, как внутри всё кипит, ломается, перестраивается. *** Ночью Иней снова проснулся от того, что не мог пошевелиться. Мир обнимал его. Опутал руками и ногами, уткнулся носом в плечо, дышал ровно и спокойно. Иней лежал на боку, лицом к Миру, придавленный чужой тяжестью, и не пытался высвободиться. Он осторожно поднял руку. Провёл пальцами по кудрям. Мягко, едва касаясь. Чужое дыхание стало чуть глубже, но Мир не проснулся. – Да как же так, – прошептал Иней в темноту. Он убрал руку. Закрыл глаза. *** Утром он проснулся до будильника. Один. Мир ушёл – тихо, не разбудив. На столе лежала записка: «Спасибо за ночлег. Ты вчера был какой-то странный, но это ничего». Иней прочитал записку дважды. Потом спрятал её в ящик стола, туда, где лежали старые чеки и ненужные бумаги. Он сел на кровати, посмотрел в окно. Было ещё темно. Но он уже выспался. Впервые за долгое время – выспался. Не потому, что спал много. Потому что спал в тепле. Иней встал, пошёл умываться. Холодная вода обожгла лицо. Он смотрел на себя в зеркало – на светлые волосы, на голубые глаза, на бледную кожу. Внешне ничего не изменилось. Но внутри всё было иначе. Он не знал, что делать дальше. Знал только, что не может забыть, как Мир пробовал дым с его сигареты. И как сильно он хотел, чтобы тот попробовал его с его губ. Он оделся, взял планшет, вышел в коридор. Времянка ещё спала. Иней шёл по пустому общежитию и думал о том, что, наверное, это и есть чувства. Влюбленность. Не когда бабочки в животе, а когда хочешь, чтобы кто-то попробовал дым с твоих губ. И понимаешь, что это неправильно вроде как. Ощущать что-то к другому парню странно. Но запретить себе чувствовать невозможно. Он вышел на улицу. Было холодно. Иней поднял воротник, пошёл к зданию ТС. И улыбнулся. Впервые за долгое время – не криво, не через силу. Просто улыбнулся. Потому что понял: он влип. Совсем. Начисто. И ничего с этим не мог уже поделать