Давно ушедшая во тьму

Глава 12 — Тебе письмо, — сказала Рошин в одно морозное утро. Зима подкрадывалась незаметно, расписывая инеем оконные стекла и погружая мир в безмолвие. В такой холод тянуло развести в камине жаркий огонь. Но сегодня очаг не топили — какой смысл, если меньше чем через час им снова лезть на дерево? Зряшный перевод дров. — М-м. — От Лиззи, конечно. Её послания были набиты всякой житейской чепухой, от которой Поппи в Лондоне сдохла бы со скуки. Теперь же она жадно ловила каждую строчку. Лиззи, должно быть, понимала, как сильно Поппи нуждается в мелких подробностях её однообразных будней, и расписывала всё до последней мелочи. Возможно, она скучала по Поппи так же сильно, как Поппи по ней. Но об этом лучше было не думать. Не тогда, когда поездка в Лондон невозможна. Успехов у Поппи по-прежнему не было. Да и вряд ли, черт возьми, предвиделись. По крайней мере, читать стало легче. Она вскрыла конверт и вытащила листок. На ладонь скользнул отрезок ленты и хорошенькая шпилька. Латунную головку венчала жемчужина, нежная и маленькая, как мыльный пузырь.

Дорогая Принцесса Помойных Крыс!

Помнишь свой прошлый день рождения? Холод был такой, что у меня яйца отмерзли — вот куда они делись! Но тебе приспичило идти на променад. Принцессе захотелось погулять в свой двадцатый день рождения! Ну, я и говорю: ладно, отведу свою девочку, куда ей вздумается. А тебе только и нужно было, что поглазеть на сраную воду. На Темзе от холода чуть ли не барашки пенились. Но мы пили костный бульон, так что всё было не так уж паршиво, полагаю. И ты мне тогда сказала: «Оно того стоит». Помнишь? Я решила, что ты несешь бред, и проверила твои карманы — не припрятала ли ты бутылку, потому что если б ты пила без меня, я б тебя в ту реку и скинула. Но ты была трезва как стеклышко. Красотка Поппи, ни капли спиртного в крови, несет околесицу реке. Я и спрашиваю: «Ты о чем вообще?». А ты раскинула свои короткие грабли и давай молоть чушь про то, что я твоя самая лучшая подруга, и это твое самое любимое место, и нигде больше ты бы не хотела оказаться в свой день рождения. Ну и дурища же ты, я тогда аж разрыдалась! Слезы, конечно, сразу к лицу примерзли, и я сказала: «Пошли-ка тебя наклюкаем. Хочешь в кабак за джином, а потом еще пошлындаем?». Но ты ответила: «Давай побудем среди людей». И, слава богу, а то мои вышеупомянутые яйца только-только отросли, чтобы снова превратиться в лед и рассыпаться. В ту ночь ты нарезалась как лорд. Всем растрезвонила, что у тебя днюха, и мужики всю ночь угощали красотку Поппи пивом, пока тебя не вывернуло мне на башмаки. Помнишь, мне пришлось держать твои космы, пока ты в ночную вазу «сдавала счета»? Надо было снять комнату, но мы были у Минны. У меня были деньжата на нумера, но я собиралась спустить их тебе на выпивку. Вот же я дура! Нам пришлось сидеть тише воды ниже травы, потому что Минна вышвырнула бы нас на улицу, увидь она, что тебе худо. Еще и заставила бы выпить болотной мяты, на всякий пожарный. Старая карга.

К чему я это всё, прекрасная принцесса Поппи: я по тебе скучаю и надеюсь, что тот, кто завязал твое сердце узлом, устроил тебе праздник, который ты заслужила. С днем рождения, моя лучшая подруга. Пью бульон у воды в твою честь.

Иди к черту, Лиззи.

*** — Поппи? Она вздрогнула. Рошин смотрела на неё с любопытством. — Прости. — Не за что просить прощения. — Рошин подошла ближе, засунув руки в карманы. — Лиззи прислала подарок? — Ох. Да. — Пауза. — У меня сегодня день рождения. — Что? — вскрикнула Рошин. — Сегодня? — Не уверена. Какое сегодня число? — Третье ноября. — А. — Поппи погладила жемчужину. Она была и впрямь чудесной. Идеально гладкий, кремово-белый шарик. — Значит, был вчера. — Но мы должны были отпраздновать! Двадцать один год, верно? — Наверное. — Поппи плюхнулась в кресло, сжимая письмо. Сегодня она была особенно благодарна за то, что научилась читать сама и больше не нуждалась в помощи Рошин. Это было слишком личное. — Ты же не могла знать. — Ты мне не сказала. — А должна была? — огрызнулась она. Рошин замерла посреди комнаты, бессильно опустив руки. — Ты расстроена? С губ Поппи сорвался смешок, темный и маслянистый. — Да мне плевать с высокой колокольни, что мы не отпраздновали мой день рождения. — Это важные даты. — Ты свой празднуешь? — Нет, — призналась та. — Я свой позабыла. Но ты ведь только что обратилась. Полезно соблюдать традиции, пока еще помнишь. — Угу. — Ты... — Рошин переступила с ноги на ногу. — Ты кажешься расстроенной. — И что же меня выдало? Рошин не поддалась на провокацию. — Будь я на твоем месте, ты бы сказала, что мне стоит поделиться чувствами. — А ты бы не стала. — Поппи пожала плечами. — Вот и всё. — Прости, — натянуто произнесла Рошин. — Ты права. У меня есть свои... ограничения. Я не так свободна, как ты. — Хм. — Но мы всё еще можем отпраздновать. — Рошин сделала шаг к ней. — Чего бы тебе хотелось? Розовое платье? Поппи точно знала, чего хочет, и это было вовсе не розовое платье, черт бы его побрал. Она воткнула шпильку в волосы, а ленту сунула в карман. — Нет. — Это прозвучало грубо, поэтому она сухо добавила: — Спасибо. — Поппи, если ты обижена, мы можем обсудить... — Я не обижена! Тишина зазвенела, отражаясь от каменных стен. Рошин застыла в оцепенении. — Если бы я только скучала по Лиззи, я бы была обижена. Если бы я только желала, чтобы ты говорила со мной открыто, я бы была обижена. Но я, мать твою, просто несчастна! О, черт. Поппи сорвалась на крик. Теперь Рошин была напугана. Плечи её поползли к ушам, на лбу прорезалась та самая горестная складка. Неважно, что кричала именно Поппи, что она — не Кейн и никогда ею не станет. Важно было лишь то, что Рошин услышала громкий звук, в котором была виновата Поппи, и это была её, Поппи, вина, что дыхание Рошин, похожее на всхрапывание загнанной лошади, обжигало ей уши. — Прости, — пробормотала Рошин. — Я... я не знала. — Не знала? — Поппи почувствовала, как раздуваются ноздри, как в груди закручивается тугая спираль гнева. — А как еще я должна себя чувствовать, если ты со мной почти не разговариваешь? Каждую ночь мы проводим на этом гребаном дереве. Я сижу там, ты у меня за спиной, а перед моим лицом болтается величайший соблазн в мире, и легче мне не становится. Становится только хуже! — Это не... — Не лги мне! Рошин пару раз открыла и закрыла рот. Лицо её осунулось. — Хорошо. Ты права. Твои успехи не так велики, как я надеялась. Поппи и сама об этом догадывалась, но услышать правду было невыносимо. — Я идиотка. — Нет! Я уверена, станет легче. — Откуда такая уверенность? Рошин выглядела так, будто у неё разбито сердце. — Потому что иначе нельзя. — В мгновение ока она оказалась на коленях перед креслом Поппи. Поппи поджала ноги, чтобы они даже случайно не соприкоснулись, и тень боли, скользнувшая по лицу Рошин, в любую другую ночь заставила бы Поппи терзаться чувством вины. Но не сегодня. — Это лишь временная преграда. У нас есть время. — Ты была права. — Насчет... — Насчет этой жизни. — Пепельный беззубый рот потухшего камина пялился на неё. — Это ад. Рошин долго молчала. — Я... ну, я уж точно никогда не называла это адом. — Она вцепилась в сиденье кресла, вероятно, чтобы скрыть дрожь в руках. Не помогло. — Что случилось? Ты ведь была полна надежд. — У меня было на что надеяться. Теперь же кровь зайца не приносит мне удовлетворения. Охота мне наскучила. И ты. — Она посмотрела вниз, в полные боли серые глаза. — Ты бежишь от меня. — Э-это не... Поппи. — Ты часами держишь меня на том дереве каждую ночь. Каждую ночь я вынуждена терпеть прикосновения той, кто по своей воле никогда бы не захотел обнять меня. — Это неправда. — Я заперта между женщиной, которую не могу получить, и кровью, которую мне нельзя! Мои желания душат меня. Неужели ты прожила без пульса столько лет, что больше не ведаешь человеческого голода? Я умираю изнутри. Я голодаю. Рошин нахмурилась. Лицо её ожесточилось. — Ты всегда получаешь то, что хочешь? — Прошу прощения? — Ты хоть раз за свои двадцать один год жизни отказывала себе хоть в чем-нибудь? Кровь. Ты. — Разумеется. — Правда? — Рошин встала, отряхнула колени и направилась к своему креслу по ту сторону холодного очага. До неё было всего несколько футов. Но казалось — целый океан. — Потому что мне кажется, ты так не привыкла себе отказывать, что считаешь, будто всё, чего ты желаешь, причитается тебе по праву. — Ты сама не понимаешь, что несешь. — Не понимаю? — Её рот плотно сжался. — Я провела десятилетия в нищете и тоске, отказывая себе в близости из-за риска, который она несла. Мне жаль, что тебе скучно бегать и, что ты не можешь оборвать человеческую жизнь ради ужина. Ты хочешь крови и хочешь меня, а когда не можешь получить ни того ни другого, закатываешь истерику. — Истерику?! — Да, — сказала она невыносимо спокойным тоном. — Истерику. Скажи мне: ты вообще пытаешься сопротивляться жажде? — Я... — Вот именно, я так и думала. И при этом ты считаешь, что только ты приносишь жертвы. — Разве нет? — с напускным удивлением спросила Поппи, приложив руку к груди. — Тебя что, где-то еще ждут? Твои многочисленные друзья небось скучают без тебя? Это не возымело ожидаемого эффекта. — Хороший выпад, Поппи. Бей по больному. — Почему ты вообще еще здесь? —Мы это уже проходили. — В голосе Рошин слышались одновременно ярость и изнеможение. — Я здесь, потому что я тебе нужна. — Давай же, — прошипела Поппи. — Уходи. Ты не можешь мне помочь. Ты меня терпеть не можешь. С тем же успехом ты могла бы скитаться по свету где угодно еще. — Думаешь, я тебя терпеть не могу? — Рошин посмотрела на неё в упор. — Ты права, Поппи. Ты и впрямь простушка. Об этом не хотелось думать. Было слишком поздно. — Зачем я здесь? — Ты знаешь зачем. — Да-да. Потому что Кейн обратила меня. Потому что я похожа на ту давно умершую особу, с которой ты бы предпочла быть. Кейн хотела поиздеваться над тобой с моей помощью. — Она проигнорировала дрожь в голосе. Жгучие слезы, катившиеся по лицу. — Ты пыталась убить её до или после того, как она создала еще одно чудовище? Лицо Рошин стало бесстрастным, как восковая маска. — После. — Что ж, если она создала меня, чтобы причинить тебе страдания, значит, цели своей она достигла. Неужели вид ожившей меня внушил тебе такое отвращение, что ты решила отомстить? — Можешь пытаться спровоцировать меня, Поппи, ничего не выйдет. Поппи ей не верила. Не тогда, когда её пальцы так глубоко впивались в обивку кресла. Не тогда, когда её губы так тонко натянулись, обнажая клыки. — Так что же, наконец, заставило тебя действовать? — спросила Поппи, с удовлетворением подметив эти белые острия. — Десятилетиями ты ходила по пятам за этой женщиной, и только прошлой весной решилась поднять на неё руку. Что изменилось? Рошин молчала, глядя в пустоту. Губы её шевелились. Лицо исказилось, старательно выстроенная бесстрастность разлетелась вдребезги, как брошенный чайный сервиз. — Прости. — Ох, — выдохнула Поппи. Ох. Она провела с Рошин достаточно времени, чтобы распознавать каждую перемену в её лице, каждый намек на то, что скрывают эти серебристые глаза. Сейчас в них был ужас. Тошнотворный, мучительный ужас. А за ним — густая, постыдная волна невыразимой вины. — Ох. Это не она меня обратила. Это ты. Всё сошлось в одно мгновение. Вот почему Рошин выхаживала Поппи во время обращения. Вот почему она так истово взялась за её обучение. Вот почему она отказывалась прикасаться к Поппи даже сейчас — своими виноватыми, лживыми руками. После пятидесяти лет одиночества Рошин сломалась. Она потянулась к чьей-то руке, и существо ответило ей тем же. Она не могла этого отрицать. Её лицо выдавало её с головой. — Мне так жаль. — Тебе жаль? — Поппи встала, охваченная горячей яростью. — Ты мне лгала! — Как я могла сказать тебе правду? — Рошин сжалась в кресле, маленькая и жалкая. — Это была минутная слабость. Я увидела тебя, и ты была так на неё похожа. А мне было так одиноко. Я ничтожна. Прости меня. Прости. — Замолчи. Замолчи! — Письмо всё еще было у неё в руке. Она его смяла. Чудесное письмо от Лиззи, смятое как мусор. — Ты меня ненавидишь, так? Ненавидишь за то, что я напоминаю тебе о самом худшем поступке в твоей жизни? О твоей самой постыдной слабости? — Я не ненавижу тебя! — Она не могла отрицать остальное. Разумеется, не могла. — Меня тошнит от чувства вины. Ты заслуживала лучшего, чем эта жизнь. — Ты имеешь в виду смерть от руки Кейн. — Ох, я не знаю. — Она потерла глаза. — Что лучше: умереть молодой или жить как... как нечто? — Как нечто. — Поппи сейчас стошнило бы. — Что там говорит чудовище? «Жизнь, пусть даже она — лишь череда страданий, дорога мне, и я буду защищать её». — Ты не чудовище. Я же говорила, что это не прямое сравнение. — Замолчи. — Ты бы назвала эту жизнь достойной того, чтобы её прожить? Отвечай мне. Честно. Ты только что сказала, что несчастлива. — Из-за тебя! Только ты могла найти утешение в таких жестких рамках, радость моя. Не все мы ищем добродетель в одиночестве. Только твой извращенный ум мог выбрать жизнь в постоянном самопрезрении. Только ты могла счесть счастье каким-то моральным изъяном. — Это неправда! — Рошин тоже вскочила. Она была высокой, но Поппи чувствовала себя выше, вознесенная праведным гневом. — Я тебе не верю. — Ладно, — процедила Рошин сквозь зубы. — Хочешь знать истинную причину, по которой я отказываю себе в удовольствиях? — Она покачала головой, словно сама не верила тому, что собиралась сказать. Её волосы были в полном беспорядке, растрепанные пряди торчали во все стороны. Глаза покраснели. Рубашка выбилась из панталон. Она стояла босая, впившись длинными костлявыми пальцами ног в каменные плиты пола. Когда она заговорила, голос её был хриплым. — Я провела пятьдесят лет в одиночестве, будучи совершенно довольной, потому что я ничего не чувствовала. Мне не было грустно. Мне не было радостно. Я просто существовала. Я была обязана. Как иначе я могла бы быть наготове, когда этой женщине вздумается поиздеваться надо мной с очередной девчонкой? Как иначе я могла бы помешать ей убивать? Мои друзья — у меня есть друзья, чтоб ты знала — предлагали мне кров, но стоило мне где-то остановиться, она пришла бы за тем, кто меня приютил. Поэтому я предпочла не жить. Позволь я себе хоть что-то человеческое, я бы не справилась. А я была должна, Поппи. При всех моих недостатках, это было единственное, что я пыталась исправить. — А потом — ты. — Она облизнула губу, прикусила её. — Ты истекала кровью. Почти ушла. Но я увидела тебя и подумала: я должна узнать её. Должна увидеть, как она двигается. Должна услышать её мысли. Да, ты похожа на Кловер. Но было что-то еще. Я сама не понимаю. Будто голос в голове приказывал мне обратить тебя. Будто мне суждено было это сделать. Будто все пятьдесят лет бегства я бежала именно к этому моменту. — Красивые слова. — Дай мне закончить! — настояла она, и голос её скрипел, как треснувшее дерево. — С самого первого дня, проведенного с тобой — пробудившейся, живой и такой пугающе жизнерадостной — ты изменила меня. — Она прижала руки к своей узкой груди. — Ты была доброй, веселой и такой невероятно странной. Самой большой трагедией твоего обращения было то, что ты больше не можешь есть. Ты получала столько удовольствия от мелких, глупых вещей. Ты была такой по-настоящему человечной. Ты заставила меня вспомнить всё, что я забыла. Я вспомнила свою мать благодаря тебе. Свой язык. Знаешь почему? — Я... — Потому что ты напомнила мне, каково это — когда о тебе заботятся. — Она судорожно, со всхлипом вдохнула. — Я не чувствовала ничего подобного с пятнадцати лет. Я думала, Кейн любила меня. Даже спустя столько времени я всё еще думала: возможно, в самом начале... Пока я всё не просрала. Но ты. — Она ткнула дрожащим, обвиняющим пальцем. — Ты слушала меня и хотела узнать меня. Меня! Так, как никто и никогда. Ты говорила мне, что поступки Кейн — не моя вина. С Кейн же каждая ошибка была на моей совести. Но с тобой... было такое чувство, будто ты... ты думаешь, что в самой моей глубине еще может быть добро. — Рошин. — Замолчи, иначе я не смогу закончить. — Она зажмурилась, выталкивая слова. — Ты всё разрушила. Ты это знаешь? Ты разрушила меня. Как мне теперь охотиться на неё? Как мне скитаться, когда каждая частичка моего существа хочет остаться с тобой? Конечно, я голодаю. Конечно, мне тошно. Да, я обратила тебя. И моё наказание в том, что ты тоже изменила меня. Ты пересоздала меня, каждую клетку, каждый атом. Я... — Она опустилась на пол, подтянув колени и обхватив ноги руками. Её ступни были такими маленькими и такими дорогими. — Я погублена.